2.2 Сочувствие в русской и английской лингвокультурах

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 

Нельзя не согласиться с утверждением, что установление добрых отношений – универсальная культурная ценность, но пути её достижения различаются в разных культурах. Ситуации утешения, сочувствия и соболезнования относятся к общекультурным нормам [Стернин 2001] и знакомы и русским, и англичанам. Однако у каждой нации сложились свои традиционные нормы поведения в этих ситуациях и традиционные формы восприятия этих ситуаций.

Лингвистическая и лингвострановедческая литература (как отечественная, так и зарубежная), сопоставляя два национальных характера и менталитета, постоянно находится в рамках главного противопоставления – русской эмоциональной открытости  и английской сдержанности. Насколько это истинно и актуально?

В русской культуре присутствует ценностная ориентация на личную приязнь и теплоту [Дементьев, Седов 1998]. Гораздо большую значимость, чем в англо-американской культуре, имеют такие качества, как доверие и близость, человеческое тепло и сердечность. Отмечается установка русской культуры на высокую степень кооперативного общения, что проявляется в желании одобрения и согласия. Стремление к близости подразумевает и поощряет сокращение дистанции, уменьшение пространства личной сферы, что недопустимо в англо-американской культуре. В русской культуре люди с удовольствием изливают другим свою душу, им приятно открыть свой мир другому, и они любят жаловаться [Ратмайр 2003].

В славянских культурах поощряется выражение эмоций (в том числе, сердечности и привязанности), а нормы англо-американского общества поощряют сбалансированное выражение взглядов и не одобряют “emotionality” (излишнее выражение чувств) [Вежбицка, Годдард 2002].

Английская сдержанность отмечается, в частности, в [Овчинников 1988; Wierzbicka 1992; Гачев 1998; Викторова 1999; Стернин 2001]. К доминантам английского коммуникативного поведения относят низкий уровень громкости и эмоциональную сдержанность [Стернин 2001]. Об этом говорит и А. Вежбицкая: “Anglo-Saxon culture double stresses rationality and pragmaticism and avoids overly emotional behaviour and absolute moral judgements” (В англо-саксонской культуре важное место занимает рациональность и прагматизм; она не допускает чрезмерной эмоциональности и категорических моральных суждений) [Wierzbicka 1992: 60]. И далее: “It is uncharacteristic of Anglo-Saxons togive themselvesto emotions” (Представителям англо-саксонской культуры не свойственно «отдаваться» чувствам) [Wierzbicka 1992: 401]. С этим связана и отмечаемая многими некатегоричность общения, поскольку англичане не любят высказываться определённо, не любят говорить чётко «да» или «нет» [Стернин 2001]. Неудивительно, что, как показывает исследование Е.Ю. Викторовой, англичане не злоупотребляют эмоциональными разговорными формулами [Викторова 1999].

Есть, однако, и другие данные, которые корректируют сложившиеся для обеих лингвокультур стереотипы национального поведения. Среди тенденций современной русской речи выделяют её огрубление, агрессивность в речевом поведении людей [Бессарабова 2002]. В.И. Карасик отмечает появление новых норм межличностных отношений в современной России, точнее ориентацию (речевого) поведения на англо-американские нормы индивидуалистического поведения. Он анализирует фразу «А кому сейчас легко?». Это выражение в разной тональности появляется в ответ на выражение потребности в сочувствии, чаще всего жалобу. Адресату отказано в сочувствии, утешении, подбадривании. Тем самым собеседник как бы говорит, что адресату надо самому справляться с собственными трудностями. Такое отношение характерно для индивидуалистического поведения [Карасик 2002]. Подобное преобразование русского менталитета под влиянием новых экономических отношений отмечается и в [Стернин 2004].

Английская холодность также не означает национальной чёрствости. В.И. Шаховский отмечает, что холодность и безразличие англоговорящих народов друг к другу сменились в 20 в. сочувствием и теплотой [Язык и эмоции 1995]. Данные художественной литературы, на которые ссылается В.И. Шаховский, могут служить лишь косвенным подтверждением этого.  Большей весомостью обладает документальное свидетельство очевидца. В повести журналиста В. Овчинникова «Корни дуба» можно встретить немало интересных заметок о национальном характере англичан, наблюдать за которым автор имел возможность во время длительного пребывания в Великобритании:

«С одной стороны, постоянно убеждаешься, что способность не замечать, игнорировать незнакомых людей вовсе не означает, что англичане черствы, безразличны к окружающим. Отнюдь нет! При всей своей замкнутости и отчуждённости они на редкость участливы, особенно к существам беспомощным, будь по потерявшие хозяев собаки или заблудившиеся иностранцы.

Можно остановить на улице любого лондонца и быть наперёд уверенным, что он, не считаясь со временем, окажет любое возможное содействие.

Если в незнакомом посёлке у тебя сломалась машина, тут же найдутся люди, готовые съездить за механиком в ближайшую автомастерскую. Если ребёнок в дождливый день не может попасть домой из-за того, что потерял ключи, незнакомые соседи тут же уведут его к себе, согреют, напоят чаем» [Овчинников 1988: 232].

Таким образом, обе нации равно способны на сочувственное отношение и поведение, однако внешнее выражение этого эмоционального состояния может отличаться.

Можно выделить некоторые особенности понимания сочувствия в русской и английской культурах.

А.В. Сергеева отмечает разницу в восприятии русских и иностранцев (в частности, англичан и американцев), указывая на то, что при всех жизненных неудачах и проблемах иностранцы не считают себя несчастными. Особенность же русских заключается в их внимании к тем, кто несчастлив и нуждается в помощи и сострадании. А.В. Сергеева утверждает, что мотив сочувствия глубоко укоренён в русской ментальности и сохраняется до сих пор. Русские доброжелательно и сочувственно относятся к несчастью, потому не стесняются говорить о своих несчастьях, рассказывать о своём горе, не сомневаясь в том, что их внимательно выслушают, а потом постараются понять, помочь, поддержать, выразят своё сочувствие, начнут давать советы,  даже постараются практически помочь [Сергеева 2004]

Сочувствие оказывается тесно связанным с таким ключевым понятием русской культуры, как «судьба». А. Вежбицкая исследовала этот концепт и пришла к выводу, что он не имеет ни культурных, ни лингвистических параллелей в английском языке. Главным в этом понятии является осознание человеком своей зависимости от «воли Божьей» (Gods judgment) и покорное принятие своей доли [Wierzbicka 1992]. А. Вежбицкая также делает важное заявление: “In the Russian version [of the stoic idea of amor fati, “love of ones fate” – Marcus Aurelius], “the love of sudbais accompanied by an intense pity and compassion and, one might say, by a love of suffering” (В русской версии [стоической идеи, идущей от Марка Аврелия, – amor fati, «любовь к своей судьбе»] «любовь к судьбе» сопровождается острой жалостью и сочувствием и даже, в некотором роде, любовью к страданию) [Wierzbicka 1992: 71].

Русские считают, что несчастье приходит независимо от их индивидуальных усилий и действий [Сергеева 2004]. Судьба понимается как божественное провидение и становится испытанием для человека. Такое отношение к судьбе ведёт к оправданию и принятию любых несчастий и действий, например, знаменитое сочувствие русских людей преступникам и заключённым [Карасик 2002], достаточно вспомнить героев Ф. М. Достоевского. Однако концепт «судьбы» пронизывает не только русскую литературу, но и повседневную русскую речь [Wierzbicka 1992]. Е.В. Полякова, анализируя отрицательную оценку в русских письмах [Полякова 2001], в качестве объекта негативной оценки выделяет «судьбу», внешние обстоятельства.

Приведём пример ссылки на судьбу при выражении сочувствия женщине, больной раком:

Б – Ему врачи-то/ и весной и летом/ всё лето/ говорили/ что она умрёт/ а она из последних сил живёт//

А – (задумчиво, соглашаясь) Вишь какая судьба/ двое детей-то/ ещё маленьких/ она сколько лет-то болеет уже?

Б – Полтора года//

А – Ой/ господи! (РРД 2001)

А. Вежбицкая сравнивает сочувствие с жалостью [Wierzbicka 1992]. Сочувствуя, человек ставит себя на место другого и пытается представить, каково ему, в то время как жалость побуждает к активным действиям (“is more likely toactivate”). Кроме того, исследовательница пытается выявить специфику русского понятия ‘žalost’. Вслед за психологом Джеффри Горером  она описывает ‘žalost’ как понимание и сочувственное отношение к нравственным и духовным страданиям других, и отмечает, что в русской культуре считается предпочтительным получать ‘žalost’ от других, чем испытывать самому.

И.Б. Левонтина, сравнивая жалость и сочувствие, отмечает, что доброе чувство по отношению к адресату свойственно сочувствию, состраданию, но факультативно для жалости. В основе сочувствия лежит частичное отождествление себя с другим человеком, желание разделить его боль, тогда как жалость испытывается независимо от чувств другого человека. В связи с этим И.Б. Левонтина отмечает, что к мёртвым, младенцам, животным и самому себе можно испытывать именно жалость. Сочувствие, считает исследовательница, в таких случаях невозможно. Кроме того, жалость естественна в ситуации, когда  положение жалеющего более благополучно, чем положение того, кого жалеют, в то время как для сочувствия это не актуально. Жалость, поэтому, может быть оскорбительной и унизительной для жалеемого, сочувствие же такого смыслового оттенка не несёт [Левонтина 2005].

Говоря о концепте «жалость» в рамках русской лингвокультуры, В.И. Карасик называет его социокультурным концептом, т.е. актуальным для конкретной группы людей. Он указывает, что этот концепт в русской культуре особенно важен для пожилых людей.  Любить означает жалеть. Жалость как чувство сострадания, выражения привязанности вместе с сочувствием свойственна именно старикам. Интересно, что в англоязычной культуре демонстрация привязанности к старикам должна быть не так ярко проявляемой, а выражение сочувствия к ним может восприниматься ими как унижение [Карасик 2002: 141].

Исследователями также отмечается обязательность, нормативность выражения сочувствия в определённых ситуациях. Традиции причастности и соучастия заставляют русских ожидать нравственного сочувствия и деятельной помощи от друзей и сослуживцев, поэтому личные неприятности нередко обсуждаются даже в широком кругу [Верещагин, Костомаров 1999].

М.В. Китайгородская и Н.Н. Розанова приводят следующий пример: «Не нужны мне твои советы// Я тебе пожаловался/ ты посочувствуй//» [Китайгородская, Розанова 1999: 24]. Говорящий расценивает ситуацию как требующую определённого речевого поведения. В сознании жалующегося присутствует настроенность на вполне определённую ответную реплику. Находясь в условиях русской речевой культуры, говорящий ожидает сочувствия в ответ на жалобу.

Спецификой английской культуры является хрестоматийная любовь англичан к животным на фоне строгости к детям. Вот как пишет об этом В. Овчинников: «Выступая перед английской аудиторией, мне неоднократно доводилось рассказывать о том, что пережила наша семья во время блокады. Слушая о коптилках и снарядах, о 125 граммах хлеба и трупах на детских саночках, кто-нибудь всякий раз спрашивал:

– Как же переносили голод кошки и собаки, особенно те, что остались без хозяев? Выдавались ли на них продовольственные карточки?» [Овчинников 1988: 259].

Среди тем, обсуждаемых в Интернете на многочисленных форумах, встретились высказывания по поводу текущего (2001 год) кризиса в сельском хозяйстве Великобритании вследствие поразившего животных ящура. Джеральдина Грин сочувствует телёнку, которого хотели забить из-за возможной угрозы распространения ящура:

Dear Phoenix, I have heard and seen your plucky escape from death. Your foster parents must love you very much. I cannot believe that the men in white coats, ie Maff, are going to try and kill you for a second time. Surely they can allow one healthy, courageous calf to live? <…> Although I live in Cheshire, I am from Cumbria, and can understand and sympathise with your plight, the plight of other animals and farmers in Devon. BBC Radio Cumbria have had a link up with Radio Devon and I feel I would like to say to your foster parents and to you how brave you and they are, fighting for your life. <…> I feel you should be allowed to live as you have shown more courage, more spirit than any of the Maff officials. Even the NFU are saying it would be folly for Maff to kill you. Sadly, folly and Maff seem to go together. <…> I hope you will be allowed to live.

Geraldine Green - Cheshire - 25 April 2001

Нельзя сказать, что в данном случае мы сталкиваемся с проявлением жалости, как следует из приведённого выше мнения И.Б. Левонтиной, только потому, что адресат – животное. Следует принять во внимание особое отношение англичан к животным. Джеральдина Грин обращается к телёнку, как к человеку, и использует перформатив «сочувствую» (sympathise with your plight). Таким образом, как бы ни называлось то, что она чувствует, выражает она сочувствие.

Сравним со словами В. Овчинникова: «Во всяком случае у англичан куда больше негодования вызывает жестокость с животными, чем с детьми» [Овчинников 1988: 261], «Английского ребёнка с малолетства отучают льнуть к родителям за утешением в минуты боли или обиды» [Овчинников 1988: 263].

Среди личных наблюдений над англичанами встретился один любопытный эпизод, подтверждающий слова журналиста. На экскурсии на катере мама играла со своей дочкой, девочкой лет 4-5, и случайно щёлкнула вертевшегося ребёнка по глазу. Девочка не заревела в голос, но «скуксилась», закрыла лицо руками и уронила его матери на колени. Важнее в этом случае поведение матери, которая не кинулась к ней обнимать-целовать и всячески успокаивать. Напротив, она, хоть и смущённо, но усмехалась и просто трепала дочку по голове, спокойно извиняясь. После того, как девочка, сама (!) успокоившись и подняв голову, села на своё место, мама, нагнувшись к ней, с насмешливой улыбкой произнесла: “It was a good blow, wasnt it?” («Удар-то был не плох, а?»). Это свидетельствует об определённом подходе к воспитанию детей, а не о жестокости или суровости англичан по отношению к своим детям. Просто женщина понимала, что ситуация не смертельная и не стоило «накручивать» и себя и ребёнка. Эта же мама немного позднее вполне сочувственно, но без излишнего надрыва и страстей утешала свою дочку, которая упала, поскользнувшись на крутой лестнице.

Ещё один стереотип, приписываемый англичанам, – любовь к чаю. Важность этого напитка в жизни англичан подтверждается появлением различных идиом со словом tea (чай), в том числе и в ситуации выражения сочувствия, например, tea and sympathy.

When someone is upset or depressed, people say they need tea and sympathy” [Farrell 2000: 114] – «Когда кто-то расстроен или подавлен, говорят, что ему нужно “tea and sympathy” (досл. – «чай и сочувствие»)»

Чай как любимый напиток англичан помогает им расслабиться и отвлечься от неприятностей. Чай приносит успокоение и утешение:

“tea <…> Cultural Note: If you feel worried or have just experienced something bad or shocking, a British person will typically tell you to sit down while they make you a “nice cup of tea”, because it is believed that tea makes you feel calm, comfortable, and cared for.” [LDELC 1999: 1382] – «чай <…> Культурная справка: Если вы волнуетесь или только что пережили неприятный случай, британец обычно предложит вам «чашку чая», поскольку считается, что чай успокаивает и позволяет почувствовать тепло и заботу»

При всей условности стереотипов их нельзя не учитывать при исследовании лингвокультурных особенностей. Лингвистический материал при этом может как опровергнуть, так и подтвердить устоявшиеся представления.