СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

К оглавлению
1 2 3 4 

В главе 1 “История изучения проблемы непрямой коммуникации” обсуждаются лингвистические теории, в которых в том или ином виде отмечаются НК и ее отношение к языку.

Большинство лингвистов отмечали те явления, которые мы объединяем термином “непрямая коммуникация”, отличали их от собственно языковых явлений, однако в разные периоды и в разных направлениях статус данных явлений понимался по-разному. Одни исследователи исключали НК из рассмотрения лингвистики, другие рассматривали как лингвистический феномен лишь какие-то частные стороны НК (например, в синтаксисе рассматривались неизосемические языковые конструкции, косвенные речевые акты, эллипсис, конситуативные высказывания).

На противопоставление НК и прямой коммуникации так или иначе опираются многие гипотезы о происхождении языка. Развитие языка, формирование языковой картины мира многие лингвисты (хотя они и не пользуются данной терминологией) понимают как преодоление НК, постепенное обособление данного — языкового — способа видения мира и его дальнейшее параллельное существование с первичным, то есть непрямой коммуникацией. Если понимать историю языка как преодоление НК, то каждое конкретное языковое явление есть преодоление НК на определенном смысловом участке. Следовательно, любая лингвистическая рефлексия есть и рефлексия над НК, а точнее, — способом ее преодоления (лексика и грамматика — преодоление непрямоты и неопределенности сообщения, повелительное наклонение глагола — преодоление неопределенности воздействия, категория направленности речи, формы обращения — преодоление неопределенности общения). Разные человеческие языки накладывают на континуум коммуникативных смыслов, в которые вступает человек в течение своей жизни, разные сетки прямой коммуникации, оставляя неприкрытыми участки из смыслов, которые в пределах данного языка могут быть выражены исключительно посредством непрямой коммуникации: то, что в одних языках прерогатива НК, в других может выражаться специализированными грамматическими категориями (А.И. Смирницкий, В.И. Карасик).

Наиболее взвешенной нам представляется такая точка зрения, при которой отношение НК и языка понимается не как жесткое противопоставление, а как диалектическое единство. Так понимал язык В. фон Гумбольдт, включавший в “форму языка” не только системные отношения языковых значений и значимостей, но и функционирование языка, деятельность сознания по “превращению мира в мысли”, а также историю языка и его место в “языке человечества” — совокупности возможных концептуализаций мира смыслов. Гумбольдт, по-видимому, наиболее четко представлял взаимные отношения языка и непрямой коммуникации и был одним из немногих лингвистов, расширявших сферу рассмотрения НК. Так, начиная с Ф. де Соссюра в лингвистике исследовался преимущественно “язык в самом себе и для себя”. Речь, коммуникация в целом считались объектом несущественным: лингвисты изучали значения и значимости, исключая из рассмотрения смыслы. По Соссюру, языковыми знаками могут считаться только “символы”, передающие информацию, которая сознательно закладывается в них адресантом. Тем самым роль адресанта понимается в целом как гораздо более важная, чем роль адресата, а из восприятия символа исключается человеческий фактор (как исключается интерпретация). Однако вторая половина и особенно конец XX века характеризуются неуклонным расширением интересов лингвистики. В общем русле развития лингвистики намечается поворот от изучения внешней, формальной стороны коммуникации к стороне внутренней. Данный поворот можно определить как семантизацию лингвистики, что связано с преодолением идей формального генеративизма, автономного синтаксиса Н. Хомского.

Общая семантизация лингвистики делает особенно актуальным изучение асимметрии языка, которая обычно понимается как рассогласование языковых означающего и означаемого, формально-языковая аномальность коммуникативно неаномальных высказываний. Однако асимметрия и НК далеко не тождественны. Термин “асимметрия” в современных языкоцентрических исследованиях означает либо свойство языковой системы, либо свойство методологического аппарата, присущего лингвистике преимущественно на системно-структурной стадии ее развития, то есть ДО обращения лингвистики к речи, человеческой коммуникации в целом. И в первом, и во втором понимании асимметрия не имеет прямого отношения к коммуникации, будучи свойством языкового знака. Единицы же НК — диады, члены которых суть интенциональные состояния, — не являются знаками в принятом значении этого термина. НК имеет в основном либо до-знаковый, либо после-знаковый характер. Асимметрия есть лишь следствие НК (подобно другим “следам НК” в языке, типа лексемы неопределенный).

Преодоление НК, по-видимому, осуществляется неодновременно на разных смысловых участках: средства НК, подвергшиеся конвенционализации, могут становиться фактами языка. Языковые средства, в свою очередь, могут использоваться для маркирования или обозначения НК (точнее, планируемой НК, или НК-2). Поэтому, по-видимому, следует говорить не о “выпрямлении НК”, а о постепенном спиралевидном развитии ПК и НК, когда на разных этапах одно переходит в другое и наоборот.

Отношения речи и НК еще более сложны, нежели отношение языка и НК. По Соссюру, “речь”, то есть использование языка, исключается из рассмотрения лингвистики именно потому, что в речи (в отличие от языка) есть НК. Исследователи ХХ века часто приписывали речи, прежде всего разговорной, качества НК: ситуативность, неточность, формальную неряшливость, непредсказуемость. Безусловно, устной речи обычно присущи все эти качества именно как отражение категории НК. Непосредственная бытовая коммуникация чаще всего обходится самым малым количеством аттракторов. В письменной речи, особенно деловой и научной, названные качества НК уже почти не проявляются.

В современных исследованиях разговорная речь нередко понимается как особая система (например, в коллективной монографии “Русская разговорная речь” [М., 1973]). Такое понимание разговорной речи изменяет и представление об отношении речи и НК: НК тогда то, что не укладывается в систему. Подобным образом обстоит дело в риторике, изначально ориентированной на нормирование, упорядочение речи: с точки зрения риторики, НК, в общем, есть такое говорение, которое представляет собой простое следование правилам языка, когда говорят обо всём “как получится” (Е.В. Клюев). Риторика, которая могла бы дать наиболее широкое понимание НК, и наиболее сужает тем самым объект своего исследования, то есть ПК в таком понимании.

Процесс общей семантизации лингвистики обусловил также широкое изучение передаваемых и принимаемых коммуникативных смыслов, описание и систематизацию приемов интерпретации дискурса (Г.И. Богин, Б.Л. Борухов, В.З. Демьянков, К.А. Долинин, А.Е. Кибрик, Е.С. Кубрякова, М.Л. Макаров). Эта же тенденция делает особенно актуальным изучение тех коммуникативных смыслов, которые в общении людей не могут быть переданы “прямо”, то есть средствами языка (Г.П. Грайс).

В лингвистических исследованиях уже давно намечается тенденция рассматривать явления, которые, на наш взгляд, представляют собой различные разновидности НК, в связи с функционированием языка. Речевой аспект НК получил достаточно широкое рассмотрение в целом ряде внешнелингвистических дисциплин — психолингвистике, прагмалингвистике, а также в функциональных грамматике, лексикологии, синтаксисе и т. д.

Психолингвистическое понимание противопоставления прямой и непрямой коммуникации восходит, думается, к противоречию, существующему между двумя качествами (состояниями) смысла — исходным психологическим мотивом говорящего и смыслом, заключенным в высказывании, которое представляет собой результат перекодирования личностного смысла из универсально-предметного кода в вербальное сообщение (Л.С. Выготский, Н.И. Жинкин, И.Н. Горелов).

В прагмалингвистике существует два разных понимания явлений, которые мы объединяем посредством категории НК. Первое реализуется в теории косвенных речевых актов, которые понимаются как проявление асимметрии языка и ставятся в один ряд с полисемией и синонимией (Дж. Серль, В.Г. Гак, В. Зёкеланд, Дж. Катц, Р. Конрад, А.Г. Поспелова). Второе понимание противопоставления прямой и непрямой коммуникации состоит в различении двух типов информации, передаваемой высказыванием: информации, равной его логическому содержанию, выводимому из значения его компонентов, и прагматической информации — разного типа импликатур как конвенционального характера (прагматические пресуппозиции), так и неконвенционального характера (импликатуры общения) (Г.П. Грайс, Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев, В.И. Карасик, Л.А. Киселева, Е.В. Падучева, Ч. Филлмор).

Таким образом, в исследованиях речи так или иначе учитывается НК, причем в большей степени, чем в языкоцентрических исследованиях. Это объясняется самой спецификой речи как использования языка в конкретной ситуации общения. Учет среды заставляет выделять два разных смысловых аспекта речевых единиц — абстрактные ситуативно независимые значения и ситуативно обусловленные смыслы. Можно сказать, что противопоставление прямой и непрямой коммуникации традиционно рассматривается в семиотике, герменевтике как противопоставление “значения” / “содержания” и “смысла” (Г. Фреге, А. Шафф, М.А.К. Хэллидей, Г.П. Щедровицкий, Г.И. Богин, Е.В. Сидоров, В.Я. Шабес, В.В. Красных, И.М. Кобозева). Как уже отмечалось, в случае прямой коммуникации в содержательной структуре высказывания смысл = значению.

Коммуникативная малоупотребительность термина “значение” и слабая внутренняя дифференцированность термина “смысл” заставляет исследователей коммуникации искать более эффективные и компактные содержательные единицы для анализа конкретного дискурса в категориях прямой и непрямой коммуникации. Представляется, что к непрямой коммуникации не относятся ни содержательные моменты, понимаемые как значения, ни содержательные моменты, понимаемые как интенции. И те, и другие составляют план содержания единиц прямой коммуникации. Более того, термин “значение”, по-видимому, вообще малоприменим к коммуникации, за исключением малораспространенных специальных формализованных сфер коммуникации — деловой, научной и подоб. Термин “интенция”, противопоставляемый “значению” в работах по прагмалингвистике, также не представляется нам удовлетворительным, поскольку определение содержательной стороны высказывания как интенции исходит из того, что в процессе коммуникации любое действие или состояние говорящего целенаправленно, то есть соотносится с некой положительной, при этом типичной, интенцией.

Нам думается, что недостатков терминов “значение” и “интенция”, обусловливающих ограничения на их использование по отношению к непрямой коммуникации, лишен термин Дж. Серля “интенциональное состояние” (Intentional state). Интенциональное состояние понимается как психическая направленность человека (животного) на объекты и положения дел внешнего мира, например, вера (в то, что нечто имеет место), страх (перед чем-то), желание что-то сделать или желание, чтобы что-то произошло. При этом ни вера, ни любовь, хотя им присуща интенциональность, не содержат сами по себе интенции, то есть не побуждают человека что-то делать с объектом веры / любви. Надо полагать, что интенциональные состояния, во-первых, предшествуют языку, а во-вторых, вообще недостаточно четко выражаются на языке.

Много других теорий, имеющих, подобно названным, главным объектом изучения речь, фактически разделяют два типа коммуникации — прямую и непрямую, — отмечая различия между информацией “на выходе и на входе”.

Самым значительным результатом и обобщением долгих поисков в этом направлении нам представляется признание многими лингвистами недостаточности информационно-кодовой модели коммуникации и необходимости перехода для объяснения реальных процессов коммуникации к моделям инференционного и интеракционного типов.

Информационно-кодовая модель коммуникации (К. Шеннон, У. Уивер) представляет собой кибернетическую точку зрения на языковую коммуникацию как на одну лишь передачу информации (shared message) посредством кодирования и декодирования сообщений. Данная модель исходит из того, что и говорящий (он же “отправитель”), и слушающий (он же “получатель”) оба оснащены лингвистическими (де)кодирующими устройствами и мыслительными процессорами, хранящими и перерабатывающими “информацию”.

Затрудненность смысловой интерпретации дискурса с помощью одной кодовой модели стала стимулом для разработки инференционной модели коммуникации (Г.П. Грайс). Данная модель в качестве функционального основания использует принцип выводимости знания: предполагается, что говорящий S, вкладывая свой смысл, т. е. то, что он “имеет в виду” (nonnatural meaning), в высказывание х, трижды демонстрирует свои интенции: (i1) он намерен произнесением х вызвать определенную реакцию (r) в аудитории А; (i2) он хочет, чтобы А опознала его намерение (i1), а также (i3) чтобы это опознание намерения (i1) со стороны А явилось основанием или частичным основанием для реакции (r). Содержание высказываний не ограничено, в отличие от кодовой модели, репрезентативными сообщениями о положении дел — они могут выражать, например, эмоции. Инференционная модель коммуникации включает и те случаи, когда в сообщении вообще нет пропозиционального содержания и оно не использует никакого кода.

Интеракционная модель коммуникации (Д. Шиффрин, М.Л. Макаров, В.Е. Гольдин) в качестве главного принципа выдвигает взаимодействие, помещенное в социально-культурные условия конкретной ситуации. Данная модель исходит из того, что коммуникация организуется совместными координированными усилиями обоих участников общения независимо от того, о каких конкретных вещах они говорят и в рамках какого конкретного жанра (гармоничного или дисгармоничного) протекает общение. Коммуникация осуществляется не в виде трансляции информации или манифестации намерения, а как демонстрация смыслов, необязательно предназначенных для распознавания и интерпретации реципиентом. Любая форма поведения — действие и бездействие, речь и молчание в определенной ситуации может оказаться коммуникативно значимой. При этом необходимым условием коммуникации является активность воспринимающего “другого”. Интерпретация смыслов становится в интеракционной модели критерием успешности и предназначением коммуникации.

В отличие от предшествующих моделей, ориентированных главным образом на прямую коммуникацию, интеракционная модель коммуникации позволяет адекватно объяснять оба основных вида коммуникации — прямую и непрямую. Таким образом, современная лингвистика уже имеет и сложившуюся систему теоретических представлений (интеракционная модель коммуникации), и адекватный инструментарий (дискурсивный анализ), составляющие необходимый фундамент для настоящего исследования непрямой коммуникации.

В главе 2 “Модель непрямой коммуникации” на конкретном речевом материале выявляются признаки, наиболее существенные для НК.

1. Свойством, присущим всем разновидностям НК, является осложненная по крайней мере на один шаг интерпретация слушающего, не исключающая своеобразного стандарта. Это хорошо видно в тексте лозунга на демонстрации протеста (Екатеринбург, 1998):

Не получаем зарплату с августа 1996!

Данный текст является ярким примером НК: во-первых, его интерпретация как лозунга невозможна вне контекста конкретной ситуации — демонстрации. Таким образом, текст лозунга семантически неполнозначен. Во-вторых, лозунг передает целый ряд коммуникативных смыслов одновременно. Текстом Не получаем зарплату с августа 1996! объясняется причина того, почему люди вышли на демонстрацию протеста. Но для данной цели, собственно говоря, не нужен текст столь определенного содержания: контекст ситуации демонстрации протеста наполнил бы смыслом и такое, например, коммуникативное действие, как демонстративное выворачивание пустых карманов. Как известно, однажды на демонстрации протеста американские домохозяйки били в пустые кастрюли. Подобные действия передают коммуникативные смыслы, но смыслы неопределенные: можно понять, что в домах кастрюли пустые, следовательно, людям нечего есть, следовательно, они требуют повысить зарплату; но при этом неясно, например, как долго кастрюли пусты. Текст Не получаем зарплату с августа 1996! является сообщением, при этом не только по форме, но и по содержанию, давая исчерпывающую информацию “как долго”. Лозунг является одновременно языковым сообщением и “знаменем” в борьбе. В этом продуцировании двух смыслов одновременно и состоит главная особенность данного лозунга как НК. При прочтении нескольких смыслов, транслируемых одновременно, задействованы интерпретативные механизмы, которые можно обозначить как семиотическую диаду “сообщение ~ лозунг”.

Множественность способов прочтения высказываний имеет два источника: во-первых, личностный фактор (разные люди понимают коммуникацию по-разному). Второй источник множественности интерпретации заключается в недостаточной формализованности процедуры восприятия. Получатель воспринимает не только информацию, формализованную средствами языка, но и привлекая факты “со стороны”, число которых, по-видимому, бесконечно.

2. Прочтение высказывания в НК определяется условиями ситуации общения. Контекст ситуации общения заставляет интерпретировать высказывания как НК или “не-НК”. Ср. пример П. Ларрейа: мать встречает детей, возвращающихся из школы, фразой Le téléviseur est en panne ‘Телевизор испортился’. Такую же фразу она говорит и пришедшему с работы мужу. В первом случае женщина имеет в виду: “Вы не будете смотреть телевизор, садитесь за уроки”, во втором — “Аппарат надо починить”. Оба смысла передаются непрямо.

Ситуации, обусловливающие использование средств НК, делятся на такие, само вступление в которые предполагает использование НК, и такие, в которых использование НК определяется более частными коммуникативными (жанровыми) интенциями. Так, существует ряд ситуаций, в которых особый косвенный характер языкового оформления высказываний обусловлен правилами и нормами соответствующих речевых жанров (сфера дипломатических переговоров, улаживание конфликтов и др. типы государственного общения). Существует национально-культурная и групповая обусловленность НК, зафиксированная в “кодексах” различных социальных коллективов — это могут быть как запреты, накладываемые на определенные темы или лексику, так и “положительные предписания”. Некоторые коллективы объединяются на основе использования какого-то особого кода, “языка своих”. Существует также личностная обусловленность НК. Использование и неиспользование непрямых средств коммуникации осуществляется адресантом с учетом особенностей адресата — ср. выбор формы комплимента мужчиной, обращающимся к разным женщинам (К.Ф. Седов).

3. Поскольку понимание непрямого высказывания требует дополнительных интерпретативных усилий, продуцирования смыслов со стороны адресата, важнейшим свойством НК является креативность. Игра диалектически сочетает два свойства: во-первых, она дает индивиду возможность свободной деятельности, во-вторых, ограничивает его деятельность определенными правилами (Й. Хейзинга, В.Е. Гольдин). Эти свойства игры совпадают со свойствами НК, которая, с одной стороны, дает свободу (интерпретативной) деятельности, с другой стороны, осуществляется в рамках речевых / коммуникативных жанров.

Предлагается типология разновидностей НК, основанная на степени интенсивности интерпретативной деятельности адресата. Первым членением НК является противопоставление текстов НК, (1) смысл которых является продолжением их буквального (то есть прямого) смысла и (2) предполагающих создание смыслов, не вытекающих непосредственно из текста.

Первый тип НК представляет собой некоторую “добавку” к прямому смыслу (значению), смысл-постфактум. НК этого типа может сопровождать даже такие, казалось бы, абсолютно буквальные тексты, как документ. Естественно, что любая интерпретация такого рода не отменяет прямое значение, а лишь дополняет его:

В “Капитанской дочке” А. Пушкина Петр Гринев получает от своего отца письмо с запрещением жениться на Маше Мироновой:

“Сын мой Петр! Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском нашем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановной дочерью Мироновой, мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благословения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться, да за проказы твои проучить тебя путем, как мальчишку, несмотря на твой офицерский чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе на защиту отечества, а не для дуэлей с такими же сорванцами, каков ты сам. Немедленно буду писать к Андрею Карловичу, прося его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подальше, где бы дурь у тебя прошла. Матушка твоя, узнав о твоем поединке и о том, что ты ранен, с горести занемогла и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю бога, чтоб ты исправился, хоть и не смею надеяться на его великую милость. Отец твой А.Г.”

Чтение сего письма возбудило во мне разные чувствования. Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала, но всего более огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Савельича, не сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него.

Интерпретация этого письма, изображенная через несобственно-прямую речь Петра Гринева, представляет собой дополнение того смысла, которое содержится в письме. Первоначальный смысл наполняется личностными обертонами (возбудило во мне разные чувствования; глубоко оскорбили меня; мысль меня ужасала; известие огорчило меня), Гринев ищет причины, вызвавшие написание письма (я негодовал на Савельича, не сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него), рисует картины дальнейших событий, прогнозируя в направлении, заданном текстом (мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала). Продуцируются даже смыслы, не содержавшиеся непосредственно в тексте письма (пренебрежение, с каким он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым), но Гринев нигде не отменяет начального смысла, заложенного в тексте письма отцом.

Второй тип НК отменяет или заменяет прямой (буквальный) смысл (см. ниже пример из романа А. Пушкина “Дубровский”). Очевидно, что о текстах, прочтение которых предполагает полную отмену буквального смысла, можно говорить лишь как о научной абстракции, своего рода идеале. Однако вполне реальна ситуация “почти отмены”.

При построении типологии НК на основе дополнения / замены исходного текстового смысла и, соответственно, степени интенсивности интерпретативной деятельности слушающего представляется удобным опираться на модель М.Ю. Федосюка, выделяющего “текстовое”, “подтекстовое” и “притекстовое” имплицитное содержание высказывания. Следует отметить, что типология НК обязательно должна учитывать такой фактор общения, как степень свободы интерпретативной деятельности слушающего. В коммуникации такую свободу больше всего ограничивает система значений и значимостей, то есть языковые правила.

1. Нулевая степень НК представлена ядерными (по Н. Хомскому) предложениями типа Мальчик бежит.

2. Несколько бóльших интерпретативных усилий требуют неизосемические языковые конструкции, являющиеся результатом тех или иных трансформаций ядерных: конструкции с отрицанием, с неличными формами глагола, с глаголом не в изъявительном наклонении, осложненные придаточными предложениями и обособленными членами и т. п., типа: Бегущему мальчику не казалось бы странным то, что его появление могло быть истолковано как внезапное и нежелательное вмешательство, если бы его… (данное предложение может быть сколь угодно широко развернуто), а также конструкции с косвенной речью типа: Мальчик сказал мне, что он бежит.

3. Эллиптические конструкции требуют от адресата “домысливания”, но минимального, поскольку смысл недостающих элементов имплицитного высказывания восполняется за счет незамещенных языковых валентностей наличествующих структурных компонентов высказывания и контекста: Ты собираешься в кино? И я с тобой ® И я с тобой пойду. Группу (3) составляют высказывания с “текстовым” имплицитным содержанием.

ИК и НК делает как будто близкими явлениями тот факт, что отношения, в которых состоит имплицитное высказывание с соответствующим эксплицитным высказыванием (например: И я с тобой ~ И я с тобой пойду), напоминают отношения между непрямыми и прямыми высказываниями (например: Не могли бы Вы открыть окно? ~ Откройте окно). Однако при рассмотрении отношений НК и ИК мы считаем важным четко обозначить ряд серьезных различий, существующих между ними. НК представляет собой содержательно осложненную речь. Неявные смыслы, содержащиеся в непрямом высказывании, вступают в сложные отношения с теми смыслами, которые выражены в нем эксплицитно, и общий смысл высказывания может быть понят только с учетом обоих типов смыслов. Имплицитные же высказывания не содержат подобных смысловых отношений.

В разговоре Кельвина со Снаутом в романе С. Лема “Солярис” Снаут сообщает о смерти их коллеги Гибаряна. Снаут не говорит о печальном событии прямо, однако смысл восстанавливается за счет языковых значений наличествующих структурных компонентов высказывания:

– Więc co z Gibarianem? Nie ma go na Stacji? Poleciał gdzieś?

– Nie – odparł. Patrzał w kąt zastawiony szpulami kabla. – Nigdzie nie poleciał. I nie poleci. Przez to właśnie… między innymi…

– Co? – spytałem. Wciąż miałem zatkane uszy i zdawało mi się, że gorzej słyszę. – Co to ma znaczyć? Gdzie on jest?

– Przecież już wiesz – powiedział całkiem innym tonem. Patrzał mi w oczy zimno, aż przeszły mnie ciarki. Może i był pijany, ale wiedział, co mówi.

– Nie stało się…

– Stało się.

– Wypadek?

Kiwnął głową. Nie tylko przytakiwał, aprobował zarazem moją reakcję.

– Так что же все-таки с Гибаряном? Его нет на станции? Он куда-нибудь улетел?

– Нет, – ответил Снаут, глядя в угол, заставленный катушками кабеля. – Он никуда не улетел. И не улетит. Потому что он…

– Что? – спросил я. У меня снова как будто заложило уши, и я стал хуже слышать. – Что ты хочешь сказать? Где он?

– Ты уже знаешь, – сказал Снаут совершенно другим тоном. Он холодно смотрел мне в глаза. По коже у меня побежали мурашки. Может быть, Снаут и был пьян, но он знал, что говорит.

– Но ведь не произошло же?..

– Произошло.

– Несчастный случай?

Он кивнул. Он не только поддакивал, но одновременно изучал мою реакцию.

 

Реплики Снаута высокоэллиптичны: przez to właśnie…(‘по причине того…’; пропущено: что…); między innymi…(букв. ‘в том числе’ — форма, требующая обязательного распространения). Пропущенная лексема однозначно восстанавливается за счет незамещенных языковых валентностей перечисленных элементов: Nigdzie nie poleciał. I nie poleci. Przez to właśnie… między innymi…® że zmarł ‘Он уже никуда не улетит, потому что он ® умер’. Однако для восстановления смысла разговора необходимо принимать во внимание, что Снаут впервые встречается с Кельвином, которого вдобавок подозревает в том, что тот враг и даже не человек, и поэтому, с одной стороны, он сообщает ему информацию по частям (даже после прямых вопросов выведенного из терпения Кельвина), наблюдая за его реакцией, а с другой стороны, с самого начала знакомства начинает определенным образом регулировать свои отношения с ним. Иначе говоря, обращение к ИК продиктовано некими прагматическими факторами, которые сообщают речи ряд новых смыслов. Данные смыслы уже невозможно вывести из незамещенных языковых валентностей элементов самого высказывания — для их прочтения необходим широкий экстралингвистический контекст. Приведенный пример, следовательно, содержит как ИК, так и НК.

Информация в ИК состоит из значений, в НК — смыслов. Имплицитные конструкции почти всегда представляют собой усечение, неполное воплощение какой-либо из существующих в языке категорий. Поэтому имплицитные конструкции можно развернуть до эксплицитных без изменения смысла (исключение составляет имплицитность в высказываниях разговорной речи, которая наиболее близка к НК в своей основе: говорящий стремится передать коммуникативно значимую информацию максимально экономными средствами, опуская всё “лишнее”, малоинформативное).

4. Находящиеся как бы на пересечении языкового эксперимента и аномалии образные средства языка, тропы, языковая игра реализуют потенциальные возможности языка. Интерпретативная деятельность слушающего в них обязательна. Данную группу составляют высказывания с “подтекстовым” имплицитным содержанием.

5. Для восприятия смысла конвенциональных косвенных иллокутивных актов типа Can you open the window?, в отличие от предыдущих групп, уже в принципе недостаточно языковых значений — ни реальных, ни потенциальных. Их содержание обычно “подтекстовое”, но иногда — “притекстовое”.

Остальные группы представлены неконвенциональными коммуникативными действиями. Их содержание — только “притекстовое”.

6. Высказывания, интерпретация которых не задана правилами языка, но более или менее осознанно регулируется говорящим, будучи осуществляема в рамках соответствующего речевого (коммуникативного) жанра с нежесткой композицией. Это прежде всего фатические речевые жанры, например, флирт, иронические высказывания, светская беседа.

7. Последнюю группу составляют ситуации НК, где интерпретация слушающего вообще не опирается на буквальное содержание текста, произносимого отправителем. Жанровые правила здесь не соблюдаются.

А. Пушкин. Дубровский: Андрей Гаврилович Дубровский должен написать ответ на судебное требование немедленно представить доказательства того, что село Кистеневка принадлежит ему по праву. Такой документ Андрей Гаврилович составил, но неумело и грубо. Получив его, поверенный Троекурова Шабашкин выводит смысл, опираясь на проявившиеся в тексте свойства адресанта и на свой опыт работы в суде:

Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявил он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя, что он владеет им по праву наследства, что Троекурову до него дела никакого нет и что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество.

Письмо сие произвело весьма приятное впечатление в душе заседателя Шабашкина. Он увидел, во 1) что Дубровский мало знает толку в делах, во 2) что человека столь горячего и неосмотрительного нетрудно будет поставить в самое невыгодное положение.

В связи с типологизацией НК на основе дополнения / замены исходного текстового смысла становится особенно актуальной проблема типологизации смыслов, передаваемых посредством НК. Эти смыслы делятся на (1) такие, которые могут быть переданы средствами прямой коммуникации, то есть языковыми средствами, и (2) такие, которые не могут быть переданы средствами языка. Можно выделить два типа смыслов, которые не могут быть переданы средствами языка.

Во-первых, язык оказывается недостаточен для исчерпывающего выражения фатических интенций, например, пропозиция сообщения Нас в купе пока всего двое вступает в противоречие со смыслом данного высказывания — заполнителя паузы в ситуации вынужденного общения, когда молчать неловко. Эта “несостоятельность” языка связана с особым типом семантичности фатической речи, основывающейся не на отношениях между означающим и означаемым, а на самом факте произнесения знака.

Во-вторых, это различные художественные смыслы / фасцинация эстетически значимых текстов, которые лишь частично порождаются “образными” средствами языка, метафорами и т. д. Ср. “заумные” стихотворения русских футуристов 1920-х гг., пытающихся создать особый поэтический язык, над которым не тяготело бы “бытовое значение слова”.

В главе 3 “Непрямая коммуникация в парадигме неизосемических структур языка” выявляется лингвистический аспект непрямой коммуникации.

Мы считаем важным противопоставление двух типов использования НК в речи.

Первый тип НК (НК-1) понимается как неизбежная неточность в передаче и приеме смыслов вследствие непредсказуемости коммуникации, интерпретативной деятельности слушающего, наконец, вследствие обращения к языку, “пронизанному” НК, например:

(СОСЕДКИ ПО ДОМУ А. И Б. ВСТРЕЧАЮТСЯ НА УЛИЦЕ)

А. Здрасьте / что там в овощном?

Б. Ничё нету //

А. Совсем?

Б. Токо картошка //

А. Молодая?

Б. Нет / старая // А больше ничего //

А. Ну пойду посмотрю // [Китайгородская, Розанова 1999: 358-359].

Мы относим этот диалог к НК на следующих основаниях: наличие смысловых лакун в тексте разговора, неточность передаваемой информации, непредсказуемость реакций, неопределенность коммуникативных намерений говорящих. Невозможно сказать, означает ли последняя реплика А. Ну пойду посмотрю то, что А. осталась неудовлетворена ответом Б. и хочет получить более точную информацию (тогда действительно лучше пойти посмотреть самой), или же А. хочет сообщить, что отправляется посмотреть старую картошку (что маловероятно). Но какого удовлетворительного ответа могла ожидать А. на свой вопрос Что там в овощном? Складывается впечатление, что А. вообще не ждет ответа как такового. Точно такая же реплика Ну пойду посмотрю скорее всего была бы произнесена ею и в случае исчерпывающе подробного рассказа Б. о том, что там в овощном (тогда она была бы даже более уместна, чем после лаконичного Ничё нету // токо картошка). Исследователь строит различные гипотезы относительно реплик этого разговора. Несомненно, что точно так же строят их и сами собеседники. Таким образом, даже в этом, казалось бы, “простом” бытовом разговоре не может быть “простой” интерпретации высказываний, какую предполагает семиотическое использование знаков.

Второй тип НК (НК-2) используется сознательно, как прием, имеющий целью программировать интерпретацию адресата в направлении, желательном для адресанта. Это имитация НК, использование тех свойств языка и речи, которые являются НК в других условиях. Ср. косвенные комплименты (флирт), скрытым образом выражающие симпатию, влечение к партнеру при фамильярности и даже грубости на поверхностном уровне:

– Ну и трепач ты! – весело сказала Настя, глядя в глаза Пашке.

Пашка ухом не повел.

– Откуда ты такой?

– Из Москвы, – небрежно бросил Пашка.

– Все у вас там такие?

– Какие?

– Такие… воображалы.

– Ваша серость меня удивляет, – сказал Пашка, вонзая многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных загадочных глаз Насти.

Настя тихонько засмеялась. (В. Шукшин. Классный водитель).

НК-2, хотя она строится как будто бы по законам НК, есть явление уже гораздо более простое и поддающееся систематизации в лингвистической терминологии. Главное, НК-2 нацелена на единственную интерпретацию со стороны адресата (хотя прямых языковых средств для достижения данной цели может и не существовать). В целом НК-1 и НК-2 можно противопоставить как бессознательное и сознательное начала, обусловливающие те или иные свойства текста. В языке нет средств, которые специально обслуживали бы НК-1, — язык может иметь лишь средства для выражения НК-2 (косвенные речевые акты и т. д.).

Для реализации трех важнейших общественных функций языка: общение, сообщение, воздействие (по В.В. Виноградову) используются как прямые (языковые), так и непрямые коммуникативные средства; соответственно можно говорить о непрямом общении, непрямом сообщении и непрямом воздействии, представляющих собой три разных типа НК.

Наиболее очевидные ситуации непрямого сообщения состоят в передаче множественной несемиотической информации. Данное явление мы предлагаем обозначать при помощи устоявшегося термина эвфемизм. Однако разные типы эвфемизмов имеют разное отношение к НК. Если цель использования особой кодировки — сообщить что-то собеседнику так, чтобы это было понятно только ему (так понимает эту цель Л.П. Крысин, не разграничивающий, например, эвфемизмы и криптолалию), то это не НК. Но использование шифра, тайноречия, эвфемизма является средством НК, когда значим сам факт перехода на иной код. Например, посредством использования специальной терминологии адресант дает понять адресату, что отвергает его в качестве собеседника (как неспециалиста, неинтеллигента, человека “не своего круга”). НК имеет место только в случае такой эвфемистической передачи информации, когда передаваемые смыслы не могут быть адекватно переведены на привычный код, то есть средства языка, и множественная интерпретация со стороны адресата требуется в обязательном порядке. Самая высокая степень НК имеет место в том случае, когда неопределенность присуща самому замыслу говорящего:

В это-то самое мгновение и вошла Аглая спокойно и важно, церемонно отдала князю поклон и торжественно заняла самое видное место у круглого стола. Она вопросительно посмотрела на князя. Все поняли, что настало разрешение всех недоумений.

– Получили вы моего ежа? – твердо и почти сердито спросила она.

– Получил, – ответил князь краснея и замирая.

– Объясните же немедленно, что вы об этом думаете? Это необходимо для спокойствия мамаши и всего нашего семейства.

– Послушай, Аглая... – забеспокоился вдруг генерал.

– Это, это из всяких границ! – испугалась вдруг чего-то Лизавета Прокофьевна.

– Никаких всяких границ тут нету, MAMAN, – строго и тотчас же ответила дочка. – Я сегодня послала князю ежа и желаю знать его мнение. Что же, князь?

– То есть какое мнение, Аглая Ивановна?

– Об еже.

– То есть... я думаю, Аглая Ивановна, что вы хотите узнать, как я принял... ежа... или, лучше сказать, как я взглянул... на эту присылку... ежа, то есть... в таком случае, я полагаю, что... одним словом...

Он задохся и умолк.

– Ну, не много сказали, – подождала секунд пять Аглая. – Хорошо, я согласна оставить ежа; но я очень рада, что могу наконец покончить все накопившиеся недоумения. Позвольте наконец узнать от вас самого и лично: сватаетесь вы за меня или нет? (Ф. Достоевский. Идиот)

Различаются эвфемизмы (1) как приём — это речевое явление, у которого тем самым есть общие свойства с НК; и (2) как средства, обслуживающие возможный речевой прием — это языковое явление. В двойной природе эвфемизма раскрывается сущностное различие между языком и НК: став явлением языка, эвфемизм утрачивает отношение к НК, например, выражение полная женщина — прямая коммуникация.

Следует отметить, что различные лексико-грамматические средства непрямой передачи информации — такие, как метафора (метонимия, синекдоха), непрямая номинация и т. п., широко изученные в традиционной лингвистике, — представляют собой один из наиболее наглядных способов, при помощи которых человеческий разум старается осмыслить и выразить явления бесконечно многообразного мира.

К языковым средствам непрямого воздействия относятся многие синтаксические и прагматические средства с периферии “поля побудительности”, в частности, манипулирование / демагогия и косвенные побудительные иллокутивные акты.

Непрямое воздействие составляет особый участок поля НК: воздействие всегда предполагает активную направленность коммуникативных процессов и программируемую интерпретацию слушающего. Непрямое воздействие, в отличие от непрямого общения и непрямого сообщения, выражается преимущественно НК-2, что упрощает конвенционализацию в языке данных форм.

Очевидно, что любое обращение для передачи смыслов не к традиционным языковым средствам вносит элемент неожиданности. Элемент воздействия есть в любой коммуникации: тот факт, что слушающий что-то узнаёт, что-то понимает, чего-то хочет, является результатом воздействия, которое — прямо или непрямо — оказывает на него любое высказывание говорящего. В то же время достаточно сложно представить ситуацию сознательного воздействия, когда говорящий побуждает слушающего сделать что-то неопределенное, что-то такое, что определяется в окончательном виде только самим слушающим. Такие ситуации возможны только как курьезы и явные коммуникативные неудачи. Ср. выражение Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, обыгрываемое в русском фольклоре как заведомо нелепый и бессмысленный приказ.

В случае непрямого воздействия как НК-1 неопределенность присуща интенциональному состоянию адресанта, и перед адресатом стоит нелегкая задача — понять, чего от него хочет адресант, когда тот сам этого точно не знает. Неопределенность намерений говорящего порождает интерпретацию с высокой степенью непредсказуемости, поэтому относить подобные высказывания к директивам можно лишь с долей неуверенности, например:

(А. ВХОДИТ В КОМНАТУ, ГДЕ НАХОДЯТСЯ Б. И В., ПОГРУЖЕННЫЕ В РАБОТУ)

А. Кто как хочет / но время обеденное //

Б. Угу // (А. МОЛЧА СОБИРАЕТСЯ И УХОДИТ ОБЕДАТЬ) [Китайгородская, Розанова 1999: 360].

Высказывание Кто как хочет / но время обеденное можно истолковать как предложение пойти пообедать вместе, но предложение неопределенное. Никак нельзя быть уверенным в том, какую именно цель преследовал адресант, на основании последующих действий собеседников — А. не пытается уговорить коллег, а кроме того, ее вполне удовлетворяет уже совсем неопределенная ответная реплика Угу. Последняя, возможно, свидетельствует о том, что высказывание Кто как хочет / но время обеденное понимается адресатом как чисто информативное (сообщение неизвестной слушающим информации о времени) и не содержащее побуждения. Неясна, однако, цель первой части реплики А. Кто как хочет, которая как будто бы должна заставить адресата понять эту реплику скорее как предложение. По-видимому, перед нами непрямая коммуникация, где неопределенность присуща самому интенциональному состоянию адресанта, и этот факт понимается адресатом. Ответная реплика Угу является и определенным сигналом о том, что определенная информация принята к сведению (время обеденное), и неопределенным отказом на неопределенное предложение.

В речи достаточно часто используются побуждения с неопределенной формой, цель которых, в отличие от приведенного примера, ясна адресанту. Непрямое воздействие как НК-2 можно разделить на две группы:

(а) косвенные директивные иллокутивные акты. То, что высказывание является побуждением, понимают и адресант, и адресат. Неопределенности фактически нет, но с точки зрения формы высказывания возможна множественная интерпретация. Обращение к такой форме (свойственной средствам НК) диктуется экстралингвистическими факторами, и прежде всего — требованием вежливости: хотя бы формальная неопределенность, хотя бы теоретическая возможность двойного прочтения, согласно общественной конвенции, считается более вежливой, чем прямое воздействие. Можно сказать, что неопределенность присуща такому высказыванию с точки зрения наблюдателя (“нададресата”);

(б) манипуляция. Интенциональное состояние адресанта вполне определенно, но форма высказывания сознательно избирается такой, чтобы НЕ сигнализировать адресату об истинном интенциональном состоянии адресанта. Если в случае косвенного директивного иллокутивного акта просьба остается просьбой (именно о том, что это просьба, сигнализируют эксплицируемые “условия успешности”, по Дж. Серлю, — о способности адресата выполнить просьбу или о том, что адресант действительно заинтересован в том, о чем он косвенно просит, типа Ой, как дует!), то в случае манипулирования адресант как раз делает вид, что никакой просьбы нет. Поэтому можно сказать, что в случае манипулирования неопределенность присуща интенциональному состоянию адресата и не присуща интенциональному состоянию адресанта.

Разницу между косвенными директивными иллокутивными актами и манипулированием можно продемонстрировать на следующем примере, где на одного и того же адресата Игоря непрямо воздействуют сначала посредством косвенного директивного иллокутивного акта (Вадим), а затем посредством манипуляции (Петр Шмаков):

– В какие края? – покровительственно спросил он <Игорь> нас.

– На пляж, в Химки.

– Нашли куда ехать! – засмеялся Игорь. – Толкучка! Я еду в Серебряный бор. Пляж – мечта! У меня там встреча с друзьями.

Вадим вздохнул:

– Тебе хорошо – у тебя машина.

В голосе Вадима слышалась просьба взять и нас с собой. Игорь сделал вид, что не понял.

Чего не сумел добиться Вадим, сразу добился Шмаков Петр. Что значит практическая сметка! Шмаков Петр иногда просто меня поражает.

– Не доедешь, – равнодушно проговорил Шмаков.

– Почему?

– Бензопровод засорится.

– Ты думаешь? – встревоженно спросил Игорь и поехал медленнее.

Я сразу понял тактику Шмакова Петра и подхватил:

– Конечно. В баке мусор. Где гарантия, что опять не забьется?

Игорь ничего не ответил. Молча ехал до самого метро. С одной стороны, ему не хотелось брать нас с собой. С другой стороны, боялся ехать один. Вдруг что в дороге случится? Что он будет делать без нас? То, что делают все неумехи. Останавливают проходящую машину и просят шофера помочь. (А. Рыбаков. Приключения Кроша).

Относясь к НК-2, косвенные директивные иллокутивные акты и манипуляция противопоставлены остальным разновидностям НК, прежде всего, более высокой степенью активности адресанта непрямого воздействия. Поэтому на первый план выходят факторы, побудившие его выражаться таким образом:

1. Чаще всего основная цель обращения к непрямым средствам воздействия связана с вежливостью. Относясь к НК-2, косвенные побуждения эксплуатируют для повышения эффективности воздействия одно из свойств НК, а именно: отсутствие четкого разграничения смыслов. Косвенный речевой акт типа Can you open the window? можно понять и как вопрос, и как просьбу. Именно эта возможность одновременного прочтения двух коммуникативных смыслов составляет бóльшую, чем у прямых просьб, вежливость косвенных побудительных РА. Очевидно, что в самом по себе неразличении смыслов нет ничего вежливого. Подобные средства лишь считаются вежливыми в результате принятого общественного соглашения. Сам принцип вежливости в значительной степени обусловлен национальной культурой. Существуют культуры, в которых вежливым является не обращение к неопределенным средствам и побуждение адресата совершить дополнительные интерпретативные усилия, которые необходимы для того, чтобы понять, чтó имеется в виду, а, наоборот, точное выражение своей мысли и избавление адресата от необходимости делать ненужные умственные усилия. Примером может послужить израильская культура, которой присуща “прямота” как ценностная ориентация (по А. Вежбицкой).

Нам думается, что непосредственной связи косвенных иллокутивных актов с соблюдением требования вежливости вообще не существует. Так, замена прямой формы высказывания косвенной далеко не всегда означает смягчение смысла — ср. косвенный РА: May I inform you, that you have bad breath (А.Г. Поспелова). Иногда невежливо задать вопрос с глаголом уметь / мочь: Können Sie mit Messer und Gabel essen? (Р. Конрад). В вопросе в общественном транспорте: На следующей выходим? непрямая форма 1-го лица множественного числа используется, чтобы избежать вежливости, которая в речевом обращении связывается с обозначением зависимой позиции говорящего (ср.: На следующей выходите?) (Б.Ю. Норман). По-видимому, важнейшая цель косвенных речевых актов связана не столько с соблюдением требования вежливости, сколько с общим стремлением к эффективности воздействия.

2. К неопределенным средствам воздействия иногда прибегают начальники при обращении к подчиненным. Причины использования намеков, эллиптических конструкций или некоего кода (внушенного подчиненному либо неизвестного ему) часто кроются в психологии начальника, например, такой причиной может быть его стремление к изощренной демонстрации своей власти. Примером может послужить манера Атоса (А. Дюма. Три мушкетера) отдавать приказания своему слуге Гримо:

 

Sa réserve, sa sauvagerie et son mutisme en faisaient presque un vieillard; il avait donc, pour ne point déroger à ses habitudes, habitué Grimaud à lui obéir sur un simple geste ou sur un simple mouvement des lèvres. Il ne lui parlait que dans des circonstances suprêmes.

Quelquefois Grimaud, qui craignait son maître comme le feu, tout en ayant pour sa personne un grand attachement et pour son génie une grande vénération, croyait avoir parfaitement compris ce qu’il désirait, s’èlançait pour exécuter l’ordre reçu, et faisait précisément le contraire. Alors Athos haussait les épaules et, sans se mettre en colère, rossait Grimaud. Ces jours-là, il parlait un peu.

Его <Атоса> сдержанность, нелюдимость и неразговорчивость делали его почти стариком. Поэтому, не считая нужным менять свои привычки, он приучил Гримо исполнять его требования: тот повиновался простому знаку или легкому движению губ. Разговаривал с ним Атос только при самых необычайных обстоятельствах.

Случалось, что Гримо, который как огня боялся своего господина, хотя и был горячо привязан к нему и преклонялся перед его умом, полагая, что уловил его желания, бросался исполнять их и делал как раз обратное тому, что хотел Атос. Тогда Атос пожимал плечами и без малейшего гнева колотил Гримо. В такие дни он бывал несколько разговорчивее.

 

3. Адресант может обращаться к неопределенным средствам воздействия, чтобы не быть уличенным в побуждении совершить неблаговидный поступок. Ср. косвенный приказ убить, относящийся к распространенным сюжетам мировой литературы. Вспомним сцену из “Мастера и Маргариты” М. Булгакова: прокуратор Понтий Пилат косвенным образом приказывает начальнику тайной стражи Афранию убить Иуду из Кириафа, формально отдавая совсем другой приказ — охранять его, а ночью доложить (!). Впрочем, для приказа Пилата, хотя он и отдается в косвенной форме намека, характерна коммуникативная точность (а значит, и невысокая степень НК): Пилат точно знает, чтó он имеет в виду, и добивается точного понимания от своего подчиненного. Во внешне похожих ситуациях, изображенных Ф. Достоевским (разговоры Ивана Карамазова со Смердяковым в “Братьях Карамазовых” и Николая Ставрогина с Федькой Каторжным в “Бесах” — в обоих случаях это косвенное побуждение убить) задействованы гораздо более сложные механизмы интерпретации. Ставрогин, отдавая пятьдесят рублей Федьке, вначале сам не осознаёт, что отдает их за то, чтобы тот зарезал капитана Лебядкина и Марью Тимофеевну. И лишь услышав о двойном убийстве, он понимает, что, оказывается, договаривался с наемным убийцей. Еще более высокая степень НК в разговоре Карамазова со Смердяковым. Этот разговор загадочен — соглашение осуществляется на уровне тайных, глубоко скрытых (даже подсознательных) мотивов. В итоге, даже после прямого объяснения со Смердяковым, Иван так и не может до конца поверить в то, что это именно он приказал убить своего отца.

4. Адресант может отдавать приказ, дающий возможности для двоякого толкования, надеясь на исполнение всех явных и неявных аспектов выраженного таким образом пожелания. Заменить одно неопределенное побуждение несколькими более точными приказами он не хочет из соображений экономии речи или по другим причинам. Ср. пример из “Войны и мира” Л. Толстого:

Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что-то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду, в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что-то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и, почтительно наклонившись над протянутой рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, что он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтобы навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтоб его, Наполеонова, рука удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только приложил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип, потому что и русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру...

Непрямое общение различной тональности составляют средства различных участков фатического поля языка.

Разновидности непрямого общения — фатические высказывания — различаются в общем на том же основании, что и разновидности непрямого воздействия: (1) непрямое общение как НК-1, когда неопределенность присуща интенциональным состояниям и адресанта, и адресата, и наблюдателя (как уже говорилось, НК присуща фатике в целом по причине особой семантичности фатической речи), и (2) непрямое общение как НК-2, когда неопределенность присуща высказыванию с точки зрения наблюдателя (“нададресата”). Как и в случае косвенных директивных иллокутивных актов, выбор непрямой, опосредованной формы обращения к адресату чаще всего диктуется требованием вежливости.