1.0. Общие замечания

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Во «Введении» монографии было дано обоснование необходимости проведения основательного анализа сущности ЭК с лингвокультурологических позиций в диахронии опредметивших их языков. Изучение же проблемы формирования вербализованной концептосферы предполагает обращение исследователя к самим истокам оязыковлённых понятий – их этимологии. В этом разделе работы мы бы хотели по возможности пристально рассмотреть этимологический «портрет» вербализующих ЭК (как базисные, так и вторичные) слов – номинантов эмоций.

Прежде чем затронуть вопрос этимологии номинантов эмоций, следует указать на многочисленные трудности, с которыми сталкиваются учёные в своих попытках установления происхождения слов в языке. Следует подчеркнуть важность этимологических данных не только для языкознания, но и для всех гуманитарных наук. Именно результаты этимологического анализа слов, как совершенно справедливо писал в своё время А.А. Потебня, позволяют увидеть направление мысли человека, людей, говорящих на разных языках (Потебня 1997, с. 51–53).

Самой главной проблемой при установлении происхождения слов считают относительно позднее появление письменности. Звуковой язык, как известно, предшествует письменному. Второй сложностью являются многочисленные ошибки при переписывании письмен, хранивших первичные формы, реликты прошлой жизни языка. Словоформы и значения, которые возникли благодаря «техническим» ошибкам, часто называют специальным термином «слова-призраки». Их, по утверждению учёных, в любом языке достаточно много (см. пример с номинантом эмоции в немецком языке Eckel в одной из работ М.М. Маковского (Маковский 1980, с. 66). Значительную трудность, кроме этого, представляют собой непосредственно сами  различные конвергентные и дивергентные процессы, всегда имевшие место в корреспондирующих друг с другом языках, их формах существования, напр., в социальных и территориальных диалектах.

Сопоставительный анализ этимологических данных, повествующих нам о прошлой жизни языка, его слов, многие из которых уже давно реликты, безусловно, сам по себе сложен, поскольку исследователь (как этимолог, так и интерпретатор этимологических фактов) всегда ограничен эмпирической базой, объектом своих изысканий – сохранившимся языковым материалом. Многие учёные предупреждают о соблазне толковать исследуемый архаичный материал с позиций исключительно наших современных представлений, пленниками которых мы всегда в той или иной мере являемся. Так, в частности, семасиолог Д.Н. Шмелёв, дискутируя вопрос установления первичных и вторичных (переносных) значений у слов, делает следующее справедливое замечание: «При освещении истории слова нельзя переносить современное ощущение связи между «исходным» и «метафорическим» значениями слова на его прошлое. Те изменения в значении слов, которые определяются обычно  как их метафоризация, не всегда могут быть правильно поняты без учёта возможности своеобразной реметафоризации, или обратной метафоризации. Переносное употребление слова, ведущее к закреплению у данного слова нового значения, может явиться источником новой языковой метафоры, в том числе при забвении или частичном вытеснении первоначального «прямого» значения, – источником обратной метафоры, как бы возвращающей слово к его прежнему (или близкому) значению» (Шмелёв 1964, с. 119. – Курсив наш. – Н.К.). И далее для манифестации высказанной идеи автором цитаты приводится пример с русским словом жажда: «Переносное» и «вторичное» с точки зрения современного языкового восприятия значение слова «жажда» – сильное желание – в историческом плане оказывается ... остатком более древнего «первичного» значения» (Шмелёв 1964, с. 119).

Если учесть то обстоятельство, что действительно научное изучение истории языка началось относительно недавно – в середине XIX столетия с зарождением и последующим формированием сравнительно-исторического языкознания (Ф. Бопп, В. Гумбольдт, Я. Гримм, Б. Дельбрюк, Р. Раск, Ф. Шлегель и др.), то успехи этимологов, компаративистов можно считать впечатляющими. Особенно результативными оказались научные изыскания, берущие своё начало с середины XX века, когда были уточнены прежние и сформированы новые методики исследования языков в исторической ретроспективе (Э. Бенвенист, Дж. Бонфанте, К. Бук, Вяч. Вс. Иванов, Г.А. Климов, Е. Курилович, А. Мейе, О. Панагл, В. Пизани, Н.И. Толстой и др.).

Расширение методического инструментария (наряду с традиционной внешней лингвистической реконструкцией «изобретается» внутренняя лингвистическая реконструкция, в частности её семантический «вариант»), позволяющего вскрывать в диахронии ткань языков, диалектов, языковых состояний прошлого, по утверждению учёных (см., напр., Климов 1990, с. 6-19), по-прежнему оказывается недостаточным для установления принципиально новых научных фактов, для верификации многочисленных версий толкования происхождения слов. «Ни суммирование известных значений, ни их праязыковая транспозиция, ни достоверные этимологические соответствия, – пишет О.Н. Трубачев, – полной гарантии реконструкции реального древнего значения не дают» (Трубачев 1988, с. 214-215). И далее он продолжает развивать свою мысль: «Полезно отдавать себе отчёт в том, что мы лишь приблизительно нащупываем древнее значение или, вернее, его основные признаки. Описанное показывает не слабость этимологического метода семантической реконструкции, а трудности самой реконструкции» (Трубачев 1988, с. 214-215).

Привлечение новых лингвистических методов для исследования происхождения языков, их уровней (фонологического, лексико-семантического, морфологического, синтаксического) нередко приводит не к открытию нового знания, а к опровержению уже, казалось бы, признанных этимологических истин. Так, в частности, научные данные, полученные учёным при реконструкции фонологических систем конкретных языков в парадигматике, нередко оказываются противоположными знанию, добытому посредством применения синтагматических приёмов (процедуры дистрибуционного анализа), т.е. когда во внимание принимается «фонетическое окружение», в котором могли функционировать реконструируемые фонемы» (см. подробнее: Гаджиева, Журавлёв, Кумахов, Нерознак 1988, с. 8). Отсюда и изобилие версий в объяснении происхождения тех/иных слов, словоформ и т.п.

Сторонники генетического подхода к установлению этимологии слов с определённой долей скепсиса относятся к возможностям получения действительно объективных данных, если учёный при этом ограничен изучением исключительно фонетических законов языка (Маковский 1992; Монич 1998, с. 97-120 и др.). В статье «Проблемы этимологии и семантика ритуализованных действий» Ю.В. Монич констатирует: «В процессе разработки и совершенствования приёмов этимологического анализа содержательная сторона языковой единицы по объективным причинам играла вспомогательную роль. Однако закономерно, чем меньше оставалось претензий к формальной стороне исследовательской процедуры, тем больше становилось их по отношению к семантическим штудиям» (Монич 1998, с. 97). Данное, с нашей точки зрения, ценное замечание, нами будет учтено и, как кажется, положительно верифицировано на конкретном материале.

Увеличению в геометрической прогрессии этих научных предположений способствует ещё и то обстоятельство, что, помимо собственно лингвистических – шире филологических – методик, в последнее время в генетическом и сравнительно-типологическом языкознании и, в целом, в компаративистике начинают использовать также и не лингвистические (этнографические, исторические и т.п.) методы и приёмы. Их применение, как мы понимаем, обусловлено необходимостью верификации степени достоверности фактов, установленных филологическим путем. На целесообразность учёта научных данных, полученных этнографией, этнологией, культурологией, историей, археологией, географией, всё чаще указывают сами языковеды (Расторгуева 1989, с. 16–33; Серебренников 1988а, с. 138-145 и др.).

Множество версий при толковании тех/иных языковых явлений с точки зрения их происхождения имеет место и в нашем материале. Номинантам эмоций, в особенности русского языка, иногда даётся исследователями принципиально различное этимологическое объяснение. Этот факт вполне естественен, закономерен, если учесть те многочисленные объективные сложности, с которыми сталкиваются учёные при установлении хронологических параметров жизни слов, причин их появления и исчезновения, самых различных дивергенций и конвергенций, которым перманентно подвергаются любые языковые элементы и структуры.

В нашей работе мы используем наиболее авторитетные этимологические словари немецкого и русского языков – Etymologisches Woerterbuch der deutschen Sprache (Kluge F.– Далее сокращенно – EW 1999), Etymologisches Woerterbuch des Deutschen (Pfeifer W. – Далее – EW 1989), этимологические словари русского языка (Фасмер М. – Далее – ЭС; Преображенский 1959, Срезневский 1989). Помимо указанных лексикографических источников мы считаем целесообразным воспользоваться результатами учёных, проанализировавших некоторые из интересующих нас лексемы в обоих языках (Вежбицкая 1997а, с. 33-88; Вежбицкая 1999, с. 547-610; Ларин 1958, с. 151-162; Маковский 1980; Покровский 1959, с. 60-117; Степанов 1997а; Широкова 1999, с. 61-65; EW 1999).

Применительно к описываемому здесь материалу более полные сведения о происхождении номинирующих эмоции слов мы находим в немецких этимологических словарях. В них, и это достаточно важно для нас с учётом поставленных задач, более развёрнуто даны хронологические характеристики номинантов эмоций, вербализующих соответствующие концепты, в то время как в русских этимологических словарях точно не датируется время появления исследуемых нами слов.

Отсутствие прямого указания на точные датировки возникновения слов значительно затрудняет, в частности, решение вопроса о хронологической последовательности появления номинантов эмоций в русском языке. При этом, разумеется, могут быть использованы и косвенные данные не лингвистического характера (факты из области культурологии, этнографии, истории и т.п.), опираясь на которые, на наш взгляд, правомерно вести речь о хронологической первичности и, соответственно, вторичности тех/иных языковых знаков, обозначающих ЭК.

Косвенные доказательства в пользу признания первичности (базисности) определённых концептов весьма любопытно будет, по нашему мнению, сопоставить непосредственно с лингвистическими данными.

В нашей работе мы исходим из следующего концептуального положения. Познание человеком мира непременно сопровождается возникающими в его сознании эмоциональными представлениями, ассоциациями и т.п. Само восприятие окружающей действительности ввиду биологической, физиологической и психической природы человека эмоциоцентрично, что уже давно доказано наукой. Весь переживаемый Homo sapiens мир эмоций можно представить себе как некий существующий в перманентном состоянии, в состоянии временной и пространственной непрерывности континуум, содержание которого, во-первых, как минимум периферийно хронологически изменчиво и, во-вторых, его составляющие обладают определёнными отличительными свойствами, некоторыми специфическими характерологическими чертами. К числу важнейших мы относим релевантность того/иного фрагмента эмоционального континуума для человека. По нашему мнению, несмотря на диффузный характер человеческих эмоций и на комплексность их феноменологического существования в нашем сознании, оправдано выделение ключевых, базисных эмоций, которые, с одной стороны, лежат в основании «деривации» онтологически близких, но вместе с тем и отличных от них эмоций (вторичных), а с другой – по сравнению с последними обладают стабильностью в любой культуре и во все времена, т.е. они – универсальны.

К предлагаемым (возможно, спорным) здесь читателю выводам пришли многие авторитетные психологи, философы, культурологи, этнологи, этнографы, которых условно можно объединить в единую так называемую генетическую школу (см. работы Б. Спинозы, В. Вундта, Н. Грота). Целесообразным мы полагаем верификацию этих психолого-культурологических данных на конкретном лингвистическом, в том числе и этимологическом, материале.

Выше (глава I, параграф 1.1.) мы назвали онтологические характеристики эмоций, установленные смежными с языкознанием науками (психологией, психоанализом и др.). Одной из этих характеристик является хронологическая первичность–вторичность эмоций. Можно предположить, что филологические данные о времени фиксации (= появления) обозначающих их знаков могут служить одним из аргументов в пользу признания/непризнания статуса базисных у определённых эмоций в немецкой и русской культурах. С этой целью предпринимается попытка выяснения времени появления слов, обозначающих эмоции (в том числе и базисные), в указанных культурах, языках.

Для решения данной задачи принципиально важной является сама эмпирическая база, филологический анализ которой может позволить сделать научные выводы. Мы считаем возможным в её качестве рассмотреть так называемые «списки эмоций», предлагаемые в психологии, психоанализе, других смежных с ними науках. При этом в поле зрения, таким образом, окажутся номинанты эмоций, которые называются большинством отечественных и зарубежных учёных, и которые имеют этимологическое объяснение в доступных нам (наиболее известных и авторитетных) специальных лексикографических справочниках.

Отмеченные выше компаративистами, этимологами сложности установления происхождения слов в высшей степени актуальны и для исследуемого нами материала. В данном случае имеются в виду прежде всего различия в этимологических толкованиях номинантов эмоций, что связано, главным образом, с объективными трудностями выявления первичных форм и значений языка. Изучение вопроса происхождения интересующих нас лексико-семантических единиц, представленных в этимологических словарях немецкого и русского языков, обнаруживает, как мы понимаем, применение их составителями как приёмов внешней, генетической по своей сути, реконструкции, так и внутренней, преимущественно семантической реконструкции. Иногда сами результаты, полученные посредством применения различающихся друг от друга методик, различны. Соблюдения принципа научности исследования, естественно, требует учёта всех существующих версий объяснения этимологии номинантов эмоций.

Некоторые исследователи, занимавшиеся историей отдельных слов, обозначающих эмоции, сопоставляя данные этимологических и современных толковых словарей, приходят к мысли о том, что номинанты эмоций в принципе должны быть производными от слов, изначально обозначающих, как правило, реальные, физически воспринимаемые объекты внешнего мира. Так, Б.А. Ларин утверждает, что такие слова русского языка, как ярость, грусть и стыд, есть дериваты. «Ярость» происходит от слова «яр» – «горячий, пылкий»; «грусть» – производное от литовского слова grusti, grudziu – «толочь», «стыд» («студ») имело первоначальное значение «холод»; ср.: производное от «студ» – студень, студенец, простуда, остудить (Ларин 1958, с. 158. – Цит. по: Безруков 1969, с. 31-32.  – См. об этом также: Пропп 1999, с. 159).

Анализ этимологии современных номинантов эмоций в немецком и русском языках подтвердит высказанное Б.А. Лариным предположение о производности эмоциональных словозначений (лексико-семантических вариантов). Этот вывод становится понятным, если вспомнить сам процесс формирования человеческого мышления, сознания в целом: первичная форма (этап) мышления – предметно-действенна. Мышление, понимаемое как развиваемая человеком способность к абстрагированию от непосредственно наблюдаемой, физически данной реальности, прежде всего, действительно предметно. Оно эволюционирует по мере освоения человеком мира. При этом, безусловно, чрезвычайно значителен удельный вес языка, фиксирующего познавательные поступки человека, более того, в определённой мере формирующий интенсивность (может быть, и успешность?) их совершения. Слово, замещающее человеку в его познавательно-конструктивной деятельности объекты вначале реального, а затем – по мере абстрагирования мышления – и виртуального мира, в истории своей жизни множество раз трансформирует свою семантику, бесконечно комбинируя входящие в неё содержательные признаки. Подобного рода трансформации, вызванные, в конечном счёте, поступательным развитием нашего сознания, приводят, с одной стороны, к языковой полисемии, а с другой – к омонимии. Последняя, как хорошо известно, часто представляет собой распад полисемии.

Таким образом, мы придерживаемся концептуального положения, согласно которому слова, обозначающие в современных языках своими отдельными значениями чувственную сферу человеческого бытия, первоначально номинировали факты, явления, предметы, реально существующие в жизни, в природе. При этом, однако, принципиально важно учитывать то обстоятельство, что современные номинации эмоций в архаичной и средневековой картинах мира не были чётко дифференцированы языковым сознанием их носителей далекого прошлого. Можно предположить, что на стадии своего формирования указанные номинации носили комплексный характер, ими могли обозначаться фрагменты самых различных концептосфер языка – сама эмоция, её каузатор, в целом вся ситуация, сопряженная с эмоциональной поведенческой реакцией раннего Homo sapiens.

Интересны в этой связи рассуждения выше упомянутого слависта Б.А. Ларина, рассматривающего этимологию ряда слов, обозначающих эмоции в русском языке на его современном этапе развития. Он пишет: «От синкретического значения «холод» как явления природы и физиологически определяемого узкому – переживание, эффект, сопровождающийся ощущением холода. Далее обозначение аффекта «стыд» и отсюда социально-оценочное значение «позор, поношение», развившееся к обозначению интимных действий и частей тела, а далее и порока» (Ларин 1958, с. 158. – Цит. по: Безруков 1969, с. 31).  Перенос имён с объектов физического мира, явлений природы на физиологию человека, а затем и на его ментальный мир – один из продуктивных способов номинации фрагментов объективной и субъективной действительности.

Сами пути, способы, средства и характер формирования той/иной концептосферы современных языков в их диахронии могут обнаруживать как универсальные, так и специфические черты. В частности, можно предположить, что эмоциональные значения слов (т.е. отдельные ЛСВ современных полисемных знаков) имеют не всегда совпадающие пути своего семантического развития как внутри одного языка, так, тем более, в разных языках, что связано, во-первых, со специфическими особенностями строя самих языков (например, морфологические отличия, возможно, большая/меньшая открытость того/иного языка к заимствованиям) и, во-вторых, с целым рядом экстралингвистических факторов (своеобразие исторического пути этноса, национальный характер конкретного сообщества, его традиции, нравы и т.п.).

Для лингвокультурологического (в том числе и этимолого-культурологического) анализа эмоциоконцептосферы немецкого и русского языков мы избрали синонимические ряды – структурно-семантическое объединение слов, элементы которых максимально близко онтологически связанны друг с другом.

Оязыковлённые ЭК, как мы уже отмечали, корреспондируют друг с другом, функционально соотносятся друг с другом, находятся в разной степени онтологической близости друг к другу. Их когнитивная структура обнаруживает принцип иерархической организации, о чём может свидетельствовать характер семантических отношений номинирующих их слов. Важнейшим типом смысловых отношений слов является синонимия. Очевидно, что изучение синонимов (синонимичных пар и рядов) может позволить посредством использования специальных лингвистических методов (этимологический анализ, компонентный анализ) установить время вербализации родственных по своей природе понятий, изменения в их содержании, своеобразие семантических изменений обозначающих их слов в хронологии.