1.0. Общие замечания

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

В лингвистике как, впрочем, и в любой другой научной дисциплине можно выделить ряд проблем, принципиально не теряющих своей актуальности несмотря на их постоянное обсуждение учёными, несмотря на объективную смену приоритетов в рамках той/иной отрасли научного знания. Лучшим аргументом здесь может служить анализ самого характера, направленности серьёзных публикаций как отечественных, так и зарубежных учёных. К такого рода вечным научным лингвистическим, точнее – лингвофилософским – проблемам следует отнести, на наш взгляд, «лексикографический вопрос». Его можно назвать излюбленным объектом многочисленных филологических исследований как в прошлом, так и в наши дни. «Возраст» актуальности лексикографической проблематики обусловлен самыми различными факторами, причём не только и, более того, мы бы сказали, не столько интралингвистическими, сколько экстралингвистическими.

При этом имеется в виду в первую очередь не только практическая польза словарного дела, но и его безусловная теоретическая ценность, в частности, важность создания специального метаязыка, позволяющего объяснять языковые значения, а значит, и сам мир. Думается, что в хорошо известном лингвистической общественности афоризме, приписываемом великому немецкому философу Л. Витгенштейну, «научитесь правильно определять значения слов, и вы избавите мир от половины его заблуждений», нет ни следа гиперболы. В самом деле, актуальность лексикографических изысканий в значительной степени связана с такой фундаментальной, центральной для всякой гуманитарной науки проблемой, как «язык и мышление». Пожалуй, трудно найти, в частности в лингвистике, другой вопрос, которому бы уделялось столько внимания, и который не становился бы постоянным предметом многочисленных жарких дискуссий.

Можно с уверенностью прогнозировать сохранение актуальности «лексикографического вопроса» в филологии в обозримом будущем, что объясняется перманентно протекающим процессом освоения человеком мира, постоянно увеличивающегося (на определённых этапах развития цивилизации в геометрической прогрессии) багажа его теоретических и практических знаний.

Лексикография успешно и интенсивно развивается в XX столетии, особенно в его второй половине, объяснение чему видится во всё более существенном углублении человеческого знания, в расширении его границ. Процесс активного распредмечивания человеком действительности объективно предполагает появление новых понятий, их признаков, которые «обречены» на свою вербализацию, прежде всего на уровне лексемной номинации. Их оязыковление является одним из условий человеческой коммуникации, обеспечивающей полноценную жизнедеятельность Homo sapiens. Эффективность человеческого общения посредством вербальных знаков зависит во многом от адекватности, степени полноты определения существующих представлений, понятий, концептов, в целом любых других наших ментальных поступков. Вербализация и соответствующее определение последних – это безусловная прерогатива естественного и семантического языка (т.е. языка описания семантики, метаязыка).

Результаты дефинирования ментальных операций, совершаемых человеческим сознанием при освоении им как реального, так и виртуального мира, фиксируются специальным объяснительным текстом, представляющим собой, согласно лексикографической терминологии, словарную статью. Словарная статья – ключевое понятие лексикографии. По своему функциональному предназначению она несёт в себе информацию, содержащуюся на всех уровнях языка – фонологическом, лексическом (лексико-семантическом), фразеологическом, грамматическом. Словарная статья, по сути, вербально фиксирует собой «алфавит идей», биографические данные того/иного понятия, мыслительных образований, и, следовательно, в целом и историю развития человеческой цивилизации.

Лексикографы (см., напр., Kuehn, 1978; Schaeder, 1987) словарную статью квалифицируют как самостоятельный тип текста, обладающий соответственно специфической архитектоникой и содержанием. Германист П. Виганд пишет: «Словарная статья – это упорядоченная совокупность лексикографических текстовых элементов и/или лексикографических текстовых блоков (Textbausteine)» (Wiegand P. – Цит. по: Schaeder, 1987, S. 104. – Перевод наш. – Н.К).

На нынешнем этапе развития лексикографии (в особенности зарубежной) основательно разработаны требования к структуре и содержанию словарной статьи, выполнение которых, правда, нередко проблематично в силу самых разных причин (ограниченный объём данного типа текста, дискуссионность и, более того, нерешённость ряда концептуальных теоретических вопросов, в частности, вопросов семасиологического свойства и мн. др.). Несмотря на указанные сложности созданы толковые словари, в целом удовлетворяющие предъявляемым к ним основным требованиям: указание леммы; сведения об орфографии, орфоэпии леммы, её морфологический и синтаксический «паспорт»; диасистематические сведения – стилистические пометы, указание источников заимствования, индекс частотности, коннотации («ирон.», «пренебр.», «оскорб.»), нормативные данные («спорно», «некорректно», «неправильно»); толкование (объяснение) лексического значения слова (дефиниция) (подробнее см.: Schaeder, 1987, S. 104-106).

Некоторые исследователи аргументировано высказывают суждение об инструктивном характере словарных статей (Instruktionstexte), которые указывают их пользователям «правильное, нормативное и наиболее регулярное употребление (Gebrauch) лексических единиц», что в обязательном порядке предполагает их речевые иллюстрации в самой структуре данного типа текста (Textsorte) (Schaeder, 1987, S. 105. – Перевод и курсив наш. – Н.К.). В своей монографии выше цитируемый немецкий лексикограф напоминает читателю давно уже ставшее крылатым изречение Л. Витгенштейна:»Die Bedeutung eines Wortes ist sein Gebrauch in der Sprache» («Значение слова есть его употребление в языке»), методологическую значимость и актуальность которого, по Б. Шедеру, следует учитывать прежде всего составителям языковых словарей (Schaeder, 1987, S. 106. – Перевод наш. – Н.К.).

Словарная статья, таким образом, в действительности является достаточно надёжным способом получения как обширной лингвистической, так и общекультурной (пусть и в миниатюре) информации для её пользователя. Ещё раз хотим акцентировать наше и читательское внимание на лингво-культурологической релевантности примеров, иллюстрирующих не только правила, нормы употребления лексических единиц, обозначающих определённые, в частности и в особенности, культурные концепты, но и место последних в социальной системе ценностей их продуцента и носителя. Словарная статья в сжатом, концентрированном виде представляет результаты освоения носителями того/иного этноса объективного и субъективного мира.

Как текст словарная статья имеет специфическую структуру, определённые «правила игры», которые, в свою очередь, зависят от среды её лингвокультурного обитания – типа лексикографического источника. По традиции существующие словари обычно классифицируют на филологические и энциклопедические. Первые из них призваны фиксировать фрагменты так называемой наивной картины мира, включающей в себя все те знания, которыми обладает среднестатистическая языковая личность; вторые же олицетворяют собой носителя огромной, веками накопленной человеком суммы чётко сформулированных, иерархически выстроенных научных знаний, иначе говоря, фиксируют фрагменты научной картины мира. Следовательно, объём и уровень притязаний у словарных филологических и энциклопедических статей различны.

К числу дискуссионных относится вопрос о том, что определяется в словарной статье, в частности в словарной дефиниции – само явление экстралингвистической действительности или обозначающее его слово. Некоторые исследователи (мы бы их условно отнесли в класс номиналистов), рассматривая дефиницию «как концептуальный механизм контроля над функциями слова», утверждают, что нами всегда «определяются «слова», а не «вещи» (Кафанья 1997, с. 96), с чем, по нашему мнению, можно согласиться в том случае, если речь вести о филологических словарях. «Слова» определяются филологом-лексикографом, а «вещи» дефинируются энциклопедистом, специалистом той/иной отрасли знания. Последний имеет дело исключительно с толкованием «вещей».

Мы солидарны с мнением З.И. Комаровой, которая при характеристике задач разнотипных словарей пишет следующее: «Задачи энциклопедии – связно и более или менее пространно (насколько позволяют рамки всего издания и отдельных статей) рассказать о том явлении, которое обозначено вокабулой (заглавным словом или словосочетанием). Предмет объяснений энциклопедии – сама действительность, жанр энциклопедических объяснений – статья, хотя бы очень сжатая <...> Иные задачи толкового словаря. Это лаконичное систематическое описание каждого слова или словосочетания, данного вокабулой. Предмет объяснения – не действительность, а отображающее её слово. Жанр объяснения – определение, фиксирующее существенные признаки, исходя из определённой системы» (Комарова 1991, с. 43. – Курсив наш. – Н.К.).

В словарной статье представлена непосредственно сама картина мира, составляющими которой являются человеческий опыт, знания в различных областях, сферах деятельности Homo sapiens. Иначе говоря, словари репрезентируют всю совокупность знаний человека о мире; в словарных дефинициях представлены вербализованные человеческие представления, понятия, составляющие саму сущность картины мира.

Степень информативности филологических и энциклопедических словарей различна. Безусловно более информативными являются словарные статьи, содержащиеся в энциклопедических (специальных, например, медицинских, технических и т.п.) словарях, что определяется непосредственно их адресностью.

Соглашаясь в принципе с вышеприведенным мнением З.И. Комаровой, следует вместе с тем указать на всё более серьёзные претензии филологических словарей относительно полноты иллюстраций сущности фрагментов действительности. Многие из составителей современных, в особенности западно-язычных (в частности англоязычных), филологических словарей, не ограничиваются исключительно отображением «вторичной» действительности, т.е. раскрытием семантических и других свойств слова, а пытаются посредством минимального набора «техник» дать более/менее полное представление описываемого феномена (см.: последние издания англоязычных словарей Webster’à, Roge, немецкоязычного словаря Wahrig’à). Гипотетически можно утверждать, что фундаментальные филологические словари будущего могут всё в большей мере «энциклопедироваться», «терминологизироваться» в смысле полноты представляемой в них пользователю информации.

Попытки полноты фиксации сведений о языке (его семантике, структуре, даже функционировании) и, следовательно, отображаемых им феноменах, приводят учёных к мысли о необходимости создания тезаурусов. Под ними понимаются словари, в которых: 1) максимально полно представлены все слова языка с исчерпывающим перечнем примеров их употребления в текстах; 2) показаны семантические отношения между лексическими единицами определенного языка (Шайкевич 1990, с. 506). Заметим, что при обсуждении вопроса о составлении тезаурусов многими лексикографами отмечаются объективные сложности (см.: Апресян 1995; Апресян 1995а; Морковкин 1988, с. 131-136; Jaeger, Plum 1989, S. 849-855), главной из которых считается реализация формулы «от знака к концепту, от концепта к знаку», т.е. наличие в подобного рода словаре «более чем одного входа» (Караулов 1981, с. 148-149). Можно утверждать, что глубина интерпретации языкового (преимущественно лексического) материала находится при этом в известном, вполне объяснимом противоречии с его унификацией, оптимизацией лингвистической подачи.

Естественно, при создании тезауруса имеют место и другие трудности, общие для составления любого толкового словаря, что нередко связано с определением объёма и сущностных характеристик дефинируемого понятия, его недостаточным освоением человеческим языковым сознанием. Всякое понятие (или концепт), как было ранее нами проиллюстрировано, – это, прежде всего, знание человеком исследуемого объекта. Из этого утверждения следует, что толкование лексикографом ментальных феноменов значительно определяется самим знанием человека  непосредственно денотата/референта. Если понятие недостаточно распредмечено, если его содержание не имеет чётко установленных границ, то и семантика номинирующего его знака в высшей степени будет расплывчата, диффузна. Другими словами, чем неопределённее сущность обозначаемого, тем менее полна его лексикографическая репрезентация.

При составлении словарной статьи, раскрывающей в свёрнутом виде содержание понятия, лексикограф, опираясь на собственную лингвистическую и общую компетенцию, с одной стороны, и на имеющиеся энциклопедические данные, с другой стороны, пытается дать максимально доступное по уровню вербальной сложности и минимально достаточное по называемым признакам словарное определение. Самым важным при этом является умение составителя словаря отобрать наиболее релевантные признаки, характеризующие то/иное понятие. Их вербальная фиксация в словарной дефиниции должна быть, с одной стороны, достаточной в смысле «узнавания» читателем дефинируемого явления, а с другой – минимальной по объёму, что определяется требованиями, предъявляемыми к филологическим словарям.

Словарная статья состоит из двух узловых частей – собственно дефиниционной и иллюстративной. В первой из них раскрывается сущность понятия. В её дефиниционной части должны быть определены объём и содержание понятия. Иллюстративная часть словарной статьи, предлагающая читателю контексты употребления языковой единицы, выражающей понятия, раскрывает тем самым сущность концепта (концепт = понятийный + ценностный + образный компоненты). Следовательно, в словарной статье как специфическом типе текста свёрнута информация как о самом понятии, так и о его оценке, понимании носителями языка. Попутно заметим, что иллюстративная часть статьи имеет особую культурную значимость в учебном типе словаря. От того, насколько она полно и глубоко раскрывает содержание определяемого концепта, во многом зависит его освоение изучающими иностранный язык, в целом чужую культуру.

Вполне естественно, что далеко не каждая словарная статья удовлетворительно описывает то/иное явление. Качество его лексикографической репрезентации зависит от множества факторов: цели, задач, типа, объёма словаря, исследовательского таланта его составителя и т.п. Важно отметить, что успешность, адекватность лексикографирования языковых единиц, обозначающих понятия, во многом детерминируется не только инструментом толкования, удачным набором компонентов так называемой правой части словаря, но и специфическими (семантическими, структурными, функциональными) чертами определяемого слова. Из лексикографической практики хорошо известна простота дефинирования одних слов и сложность определения сущности других. Наиболее трудно дефинируемыми оказываются языковые единицы, номинирующие недостаточно удовлетворительно изученные понятия той/иной области человеческого знания. Лексику абстрактного характера, как правило, бывает чрезвычайно сложно эксплицировать на уровне метаязыка, поскольку она часто обозначает fuzzy sets (т.е. нечёткие множества).

Хорошо известна констатация факта учёными диффузности лексико-семантических и грамматических категорий нашего языка, их неясности, некоторой размытости. Отсюда многочисленные жалобы наших смежников ( культурных антропологов, этнологов, культурологов), уличающих язык как инструмент коммуникации и познания в его несовершенстве. Ярким примером могут служить рассуждения американского культурантрополога А.К. Кафанья о неясности такого явления, как, например, покров волос человека. Он пишет: «Пример неясного слова – слово «лысый». Сколько волос должен потерять человек, чтобы мы могли назвать его лысым?» (Кафанья 1997, с. 93).

Этот симптоматичный и, с нашей точки зрения, на редкость удачный в силу своей экспрессивности и известной натуральности пример иллюстрирует идею определённой «парадигматической» неясности человеческого языка. Взяв на себя функцию его адвоката, заметим, что диффузность языковых категорий, имеющая место в любом «важнейшем средстве коммуникации», как правило, снимается контекстом, самой ситуацией общения. Языковые знаки принципиально не могут быть раз и навсегда застывшими, окаменевшими содержательными структурами. Их пластичность психологически и коммуникативно необходима, поскольку, во-первых, возможности нашей памяти ограничены (количество слов, лексем не может расти пропорционально количеству возникающих понятий – закон А. Мартине), а, во-вторых, расплывчатость знака позволяет контекстуально вербализовать устанавливаемые человеком глубокие смыслы, идеи, квантитативность которых не фиксируема. Здесь же можно указать на колоссальные, выразительные возможности принципиально полисемичного устройства языкового механизма, успешно эксплуатируемые Homo loquens в риторических целях – каламбуры и т.п.

При этом, безусловно, мы отдаём себе отчёт в том, что учёные, в особенности лексикографы, составители энциклопедических справочников, опираясь на фундаментальные накопленные человеком знания, обязаны совершать всевозможные интеллектуальные попытки с целью поиска оптимальных моделей, филологических способов, могущих наиболее чётко, определённо фиксировать признаки понятий, концептов, в частности тех, которые являются наиболее релевантными для той/иной культуры, того/иного страта.

К языковым единицам, имеющим диффузную семантику, относятся слова, обозначающие эмоции (Апресян 1995а, с. 453-465; Вежбицкая 1997г, с. 328-330; Красавский 1999, с. 134–141; Красавский 1999а, с. 162-172; Телия 1987, с. 65-74; Jaeger, Plum 1989, S. 849-855; Kuehn 1987, S. 267-278), что объясняется природной сложностью соответствующих денотатов/референтов. Природную сложность номинантов эмоций более чем убедительно иллюстрируют многочисленные работы выше упоминавшихся психологов (см. Главу I), в которых предлагаются различные определения таким важнейшим психическим понятиям, как «эмоция», «чувство», «состояние» и т.п. Отсутствие единого понимание учёными феноменов психической деятельности человека часто приводит к различным толкованиям анализируемых понятий в психологических словарях, данными которых пользуется составитель филологических словарей. Вероятно, лексикограф в подобной ситуации должен придерживаться наиболее известной и устоявшейся психологической концепции и, следовательно, пользоваться наиболее авторитетными академическими энциклопедическими источниками.

Исходя из результатов ранее проведённых собственных лингвистических наблюдений, следует, однако, отметить некоторые недостатки при семантической репрезентации как базисных, так и вторичных обозначений эмоций современными филологами-лексикографами. Критические замечания в их адрес делаются нами, как представляется, с полным пониманием самой специфики задач, которые решаются авторами разных типов словарей (см., напр., процитированное ранее высказывание З.И. Комаровой). В данном параграфе монографии мы не ограничиваемся критикой лексикографов, далеко не всегда удачно интерпретирующих ЭК на уровне словарной дефиниции филологических источников. Здесь же мы хотели бы предложить некоторые собственные, как мы надеемся, конструктивные соображения по улучшению самих техник лексикографической интерпретации слов, называющих эмоции. Думается, что предлагаемые рекомендации вполне технологичны и, следовательно, могут быть успешно применены в практической лексикографии, в особенности при толковании значения номинантов эмоций как в немецком, так и в русском языках.

Лексикографам, семасиологам хорошо известны предложения по поиску метаязыка, позволяющего компактно и глубоко объяснять значения слов, в том числе и значения номинантов эмоций (см.: Апресян 1995, с. 107-119, Апресян 1995а, с. 453-465; Воркачёв 1995, с. 125-132). Общеизвестно так же и мнение ряда учёных, скептически отзывающихся о самой возможности нахождения адекватных способов толкования человеческих знаний, культуры. В одной из своих работ А. Вежбицкая, обосновывая собственную попытку дать полную характеристику русскому языку как семантическому и культурному универсуму, с одной стороны, соглашается с тезисом о невыработанности на сегодняшний день адекватных исследовательских приёмов и методов в культурологической лингвистике в целом и в лексикографии, в частности, и не теряет при этом, с другой стороны, научного оптимизма, призывает коллег к активизации работы в когнитивно-культурологической парадигме гуманитарных дисциплин. Она пишет: «Ещё не выработаны адекватные исследовательские приёмы в этой области. <...> О чём нельзя говорить, о том следует молчать, что нельзя исследовать, то не может стать объектом научного анализа. Но границы области, открытой для серьёзного изучения, могут распространяться значительно дальше тех мест, которые, как принято считать под воздействием авторитетов современной лингвистики, являются предельными»  (Вежбицкая 1997а, с. 85. – Курсив наш. – Н.К.).

А. Вежбицкой предлагается концепция «семантических примитивов», сущность которой заключается в составлении ограниченного списка метаязыковых средств, репертуар которых должен быть значительно уже собственно естественного (не семантического) человеческого языка. Ею назван следующий список примитивов: 1. «субстантивы»: я, ты, кто-то, что-то, люди; 2. «детерминаторы и квантификаторы»: этот, тот же самый, другой, один, два, много, все/весь; 3. «ментальные предикаты»: думать о, говорить, знать, чувствовать, хотеть; 4. «действия и события»: делать, происходить/случаться; 5. «оценки»: хороший, плохой; 6. «дескрипторы»: большой, маленький; 7. «время и место»: когда, где, после/до, под/над; 8. «метапредикаты»: не/нет/отрицание, потому что/из-за, если, мочь; 9. «интенсификатор»: очень; 10. «таксономия и партономия»: вид/разновидность, часть (Вежбицкая 1997г, с. 331). Данный список примитивов актуализируется А. Вежбицкой применительно и к толкованию слов, называющих ЭК.

Рассуждая о технологиях толкования ЭК, А. Вежбицкая считает возможным сочетание классических, традиционных и прототипных способов их лексикографической репрезентации. Уместно привести её же пример со словом зависть. Пользуясь терминами прототипической ситуации, она обращается к следующей схеме: «Х испытывает зависть. = Иногда человек думает что-то вроде этого: «что-то хорошее происходит с другим человеком, это не происходит со мной, я хочу, чтобы вещи вроде этого происходили со мной», из-за этого этот человек испытывает какие-то плохие чувства. Х чувствует что-то вроде этого» (Вежбицкая 1997б, с. 216).

Аналогичные рассуждения, между прочим, были высказаны значительно раньше отечественным семасиологом, лексикографом Ю.Д. Апресяном, предложившим в своей книге «Лексическая семантика» (1970) универсальные «образцы толкований», которые актуальны и для ЭК. Уместно привести анализ двух слов, в том числе одного из вышеописанных, в лексикографической интерпретации Ю.Д. Апресяна, для того чтобы проиллюстрировать принципиальное сходство научных подходов этих учёных в толковании номинантов эмоций: «Х завидует Z-у  Y-а= ‘X не имеет Z-а, и Y имеет Z, и Х испытывает отрицательную эмоцию, каузируемую желанием, чтобы Y не имел Z’. Любовь X-a к Y-у (например, любовь к книгам, к природе, к искусству, к детям, к родителям, к родине) = ‘ Чувство, испытываемое X-ом по отношению к Y-у, который приятен Х-у и вызывает у Х-а желание быть в контакте с Y-ом или каузировать Y-у добро» (Апресян 1995, с. 107). Налицо принципиальное совпадение способов толкования ЭК зависть, предлагаемых польским и российским учёными. При этом, как кажется, более естественным, формульным, компактным и, вместе с тем, более удобным (насколько это вообще возможно) в практическом использовании является их семантическая запись в варианте Ю.Д. Апресяна.

Характеризуя состояние вопроса лексикографической репрезентации лексики эмоций, Ю.Д. Апресян отмечает два возможных подхода – смысловой, сторонниками которого являются А. Вежбицкая, Л.Н. Иорданская, и метафорический, предлагаемый Дж. Лакоффом и М. Джонсоном. Каждая из названных методик определения содержания эмоциональных понятий имеет ряд недостатков; и та, и другая не позволяют лексикографически полно и адекватно представить наши знания об эмоциях (см. подробнее: Апресян 1995а, с. 454-457).

Теперь, соблюдая логику изложения собственного конкретного немецко- и русскоязычного материала, следует проанализировать способы толкования номинантов эмоций. Их определения, как показывают результаты нашего лексикографического анализа, по своей сути традиционны, классически. Известные прототипные модели (суть смыслового подхода), предлагаемые, в частности, Ю.Д. Апресяном и А. Вежбицкой, составителями филологических (толковых) словарей не используются, что, на наш взгляд, объясняется следующей причиной. Прототипные модели недостаточно технологичны в смысле своей адресности. Наивный среднестатистический носитель языка объективно стремится к толкованиям, даваемым на естественном, а не на «особом» языке (языке семантических примитивов). Язык семантических примитивов, несмотря на свою дискретность и как будто бы исчерпывающую объяснительную силу, не совсем удобен в его практическом использовании. В сущности, он слишком формален, формульно сложен, что затрудняет его осмысление рядовым носителем языка.

Более живыми, не столь формализованными и на первый взгляд более понятными, когнитивно доступными для обычных носителей языка можно было бы считать метафорические модели толкования номинантов эмоций (см.: Лакофф, Джонсон 1990, с. 396-404, с. 410-415). В основу метафорической модели толкований американские исследователи кладут ряд принципов: 1.фундаментальные человеческие понятия организуются в терминах одной или нескольких ориентационных метафор; 2.метафора служит средством осмысления того или иного понятия (concept) только благодаря её эмпирическому основанию; 3.в основе метафоры лежат разные физические и социальные явления (Лакофф, Джонсон 1990, с. 400-401).

В качестве иллюстрации данных положений приведём пример дефинирования концептов счастье и грусть из цитировавшейся работы: «Happy is up; sadniss is down (счастье – верх; грусть – низ). I ‘m feeling up ‘Я в приподнятом настроении’. That boosted my spirits ‘Это подняло моё настроение’. My spirits rose ‘У меня поднялось настроение’. You are in high spirits ‘Вы в хорошем (букв. высоком) настроении. Thinking about her always gives me a lift ‘Мысли о ней всегда одушевляют (букв. приподнимают) меня’. I ’m feeling down. ‘Я пал духом’ (букв. чувствую себя внизу)’. I ‘m depressed. ‘Я подавлен (букв. опущен)’. He ‘s really low these days ‘В последнее время он в самом деле в упадочном настроении’. I fell into depression ‘Я впал в уныние (букв. в понижение). My spirits sank ‘Я упал духом’ (букв. ‘Моё настроение понизилось’) (Лакофф, Джонсон 1990, с. 396-397).

Комментируя применение метафорического подхода к толкованию номинантов эмоций, Ю.Д. Апресян указывает как на его достоинства, так и на недостатки. К первым, на взгляд учёного, относится его возможность «отразить внутреннюю семантическую компаративность слов, обозначающих эмоции, и ввести в описание, помимо самих этих слов, большие группы связанных с ними метафорических выражений» <...> и, соответственно, ко вторым то обстоятельство, что «метафора принимается за конечный продукт лингвистического анализа, и собственно семантическая мотивация того, почему та или иная метафора ассоциируется с определённой эмоцией, отсутствует; между физической мотивацией и самой метафорой отсутствует языковое, семантическое звено» (Апресян 1995а, с. 456).

Использование метафоры как метаязыкового средства экспликации содержания ЭК при всей своей на первый взгляд нерациональности, нетехнологичности (громоздкость семантической записи, возможная двусмысленность толкования, базирующаяся на определённых объективно существующих различиях в лингвокультурном фонде каждой языковой личности и т.п.) вместе с тем, однако, удобна в том смысле, что позволяет обнажить тончайшие, трудно передаваемые (более того, нередко трудно уловимые для самого говорящего/пишущего!) на логическом уровне оттенки выражаемой мысли. Данное замечание, как кажется, особенно актуально применительно к экспликации такого структурно сложного, пёстрого, мозаикоподобно оформленного полотна, как эмоциональная картина мира.

Метафора, принципиально построенная на образном сравнении, апеллирует, прежде всего, к чувственному языковому опыту читателя (слушателя), вызывая тем самым у него определённые ассоциации, помогающие его языковому сознанию рефлексировать принимаемое сообщения (текст). Общеизвестна в человеческой культуре (по крайней мере, европейской) распространённая традиция (норма) оформлять аффекты (т.е. внутренние переживания) посредством реальных действий (т.е. внешне эксплицируемых поступков). Так, анализируя европейские языки художественного дискурса в диахронической плоскости, А.Н. Веселовский указывает на совершенно чёткое исключительно внешнее оформление человеческих переживаний: «Человек печалится – падает, клонится долу; сидит, пригорюнившись. Сиденье, и именно на камне, стало формулой грустного, тихо-вдумчивого настроения. <...> Любить значит склоняться, виться...» (Веселовский 1997, с. 96-97). Вне всяких сомнений, эти культурные поведенческие образцы (cultural patterns) устойчиво закреплены в языковой памяти их носителей, что и позволяет, собственно говоря, с одной стороны, активно продуцировать образно оформленные тексты, а с другой – их успешно десемантизировать в человеческой коммуникации.

В практической же деятельности смысловой подход к толкованию номинантов эмоций традиционен; он оказывается более приемлемым для лексикографов, что, однако, при этом не обязательно исключает применение и метафорических моделей, способных в отдельных случаях дополнять словарные дефиниции, базирующиеся на традиционных, классических моделях. Заметим, что только эпизодически метафора используется при объяснении значений слов, называющих эмоции. Она не применяется в «чистом» виде, но выступает иногда, так сказать, в качестве дополнительной дистрибуции, как необходимая иллюстрация употребления, отражающая собой семантическую валентность той/иной лексической единицы, а значит, и содержание концепта (см.: seine Liebe war erkaeltet, erloschen (DWB 1992, S. 835); ненависть душит кого-л. (ТС 1995, с. 399). При этом следует помнить, что в толкование концепта возможно включение исключительно постоянных, неслучайных метафор. В противном случае понимание дефинируемого понятия будет объективно затруднено, не говоря о его более громоздкой семантической записи, что, как известно, является недостатком филологического определения.

Применение метафор в лексикографии, по нашему мнению, действительно целесообразно при описании сущности ЭК. Метафорический способ толкования последних, однако, никак не заменяет непосредственно самой словарной дефиниции, эксплицирующей на уровне логики то/иное понятие. Метафорические же описания того/иного социального и, в особенности культурного феномена, его национальной специфики могут и должны использоваться в иллюстративной части словарной статьи.