1.2. Номинанты эмоций в художественном тексте

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Рассмотрение выше обозначенной проблемы мы бы хотели начать с самой общей характеристики метафоры. Следует указать, что в современной филологии существует труднообозримая научная литература, посвящённая данному лингвистическому феномену. Уже с античных времен (Древняя Греция, Древняя Индия) метафора являлась излюбленным объектом научных изысканий учёных. Традиционно повышенный интерес к изучению метафоры, не угасающий и в современной науке, причём не только в филологии, но и в философии, культурологии, этнографии, психологии, социологии объясняется её культурной релевантностью для любого этноса. Культурная релевантность метафоры как лингвокогнитивного феномена заключается в её полифункциональной природе.

Сущность метафоры как всякого социального явления следует раскрыть через её определение, а затем её функциональные характеристики. Под метафорой (от греч. metaphora – перенос) понимают «троп или механизм речи, обозначающий некоторый класс предметов, явлений и т.п., для характеризации или наименования объекта, входящего в другой класс, либо наименования другого класса объектов, аналогичного данному в каком-либо отношении» (Арутюнова 1990а, с. 296).

В её основе лежит всегда какое-либо сравнение, определённое формальное или функциональное сходство между различными фрагментами действительности. Человеческое сознание, фиксируя подобного рода сходства, как бы уподобляет один предмет, его признаки, в целом одно явление другому предмету, явлению. На основании такой предметно-ментальной операции, как сопоставление по аналогии, человек переносит наименование одного предмета на другой. Пленённое сплошными ассоциациями, человеческое языкомышление в силу его знаковости ad. hoc. спровоцировано поиском аналогий между фрагментами внутри «предметного» мира, с одной стороны, и фрагментами мира абстракций – с другой. Появлению в нашем языке лексики absracto предшествует наречение объектов реального, перцептивного (т.е. визуально, тактильно воспринимаемого человеком) мира. Общеизвестно, что предметные представления примитивного человека первичны; абстрактное же мышление, оязыковлённое соответствующими знаками, – вторично. Рождение абстракций, оперирование ими как вербализованными категориями человеческим языковым сознанием, по своей сути, в основе имеет «мир предметов», эволюционное осмысление которых приводит Homo sapiens к открытию в нём многочисленных общих черт, сходств. Первичностью наречения предметного мира как раз и объясняется факт экстраполяции уже «готовых» языковых единиц на абстрактные явления человеческого бытия. Следовательно, можно утверждать, что наименования абстракций представляют собой, в сущности, свершившиеся (нередко в глубокой древности и потому забытые нами, стёртые со временем в нашей коллективной семантической памяти) переносы с фрагментов «ословленного» мира.

Важнейшими функциями метафоры, этого сложного лингво-когнитивного феномена, является, по общему признанию современных учёных, номинативная и эвристическая (познавательная) функции (см.: Арутюнова 1990б, с. 5–7; Барт 1994, с. 462–518; Серл 1990, с. 310–312; Bergmann 1991, p. 485–488; Bayer 1994, S. 119–122; Martinich 1991, p. 509–511 и мн. др.). Уместно в этой связи привести на редкость удачное образное сравнение рассматриваемого явления испанского философа Х. Ортега-и-Гассета: «...Метафора «удлиняет «руку» интеллекта; её роль ... может быть уподоблена удочке или винтовке» (Ортга-и-Гассет 1990, с. 72).

Суммарное выражение смысла многих суждений современных учёных и исследователей прошлого о функциональной природе метафоры, в основе которой всегда лежит сопоставление человеческим сознанием объектов мира, можно свести к ставшей крылатой фразе А.А. Потебни – «Самый процесс познания есть процесс сравнения» (Потебня 1997, с. 76).

Следует, однако, заметить, что в лингвистике иногда высказывается в той/иной модальности (нередко даже императивно) мнение, ставящее под сомнение когнитивные и номинативные возможности сегодняшней метафоры, т.е. метафоры, используемой в современном лингвокультурной среде. Наиболее радикально эта позиция высказана, в частности, в одной из работ Д. Дэвидсона, редуцирующего функции метафоры исключительно к декоративной образности, отказывающего ей в номинативных и, как мы понимаем, эвристических возможностях. По его мнению, метафора не имеет специального значения (special meaning), ранее не выраженного обычным (usual) словом (Davidson 1991, p. 496). Получается, что метафора дублирует собой уже существующие в языке номинации (прямые), и, следовательно, не открывает нам какого-либо нового знания. Мнение о функциональной избыточности метафоры как вербального знака мы не можем признать верным, достаточно научно обоснованным по следующим соображениям.

Метафорические описания фрагментов мира, в нашем понимании, несут в себе дополнительные смыслы, не обязательно идентичные значениям, содержащимся в уже существующих в языке прямых номинациях. Согласно закона А. Мартине, язык есть экономная семиотическая система. Следовательно, трудно предположить, чтобы он допускал наличие в ней изобилующим огромнейшим числом непрямых обозначений (уместно вспомнить известный афоризм «язык – это кладбище метафор»), к которым относится сама метафора. Метафорические описания функционально необходимы для коммуникативной и эвристической деятельности людей в силу их эстетических и познавательных возможностей. Освоение мира строится на вычленении в его содержании (объектах) формальных и функциональных сходств, обнаружение и соответствующее оязыковление которых позволяет человеческому мышлению рефлексировать бытие. Ословленный мир, в том числе и метафорой, сам по себе являет собой некую автономную, довлеющую наше языковое сознание субстанцию, психологически воспринимаемой его носителями как нечто оторвавшееся от предметной действительности. Метафора, сумевшая «схватить» рассеянные в культуре смыслы, фиксирует собой нелегко вычленяемые и трудно номинируемые обычными языковыми техниками (прямые обозначения) отношения между фрагментами мира. Метафора порождает, таким образом, определённые, вероятно, не всегда изначально чётко рефлексируемые смыслы, которые при определённых социокультурных обстоятельствах (напр., их релевантность для этноса на том/ином его историческом этапе развития) могут номинироваться отдельными лексемами.

Рассуждения в стиле a-la-Davidson можно считать, как нам кажется, методологически не совсем корректными, неадекватно интерпретирующими лингокультурное бытие, представляющее собой в реальности функциональную целостность. Его исследование должно учитывать различные способы освоения мира, фрагменты которого системно обусловлены, целостны. Помимо «кодифицированного» научного способа распредмечивания действительности, использующего жёстко очерченные категории, определённый, чётко дефинируемый терминологический аппарат, окружающий нас и живущий в нас мир познается не менее глубоко и другим способом – искусством, в частности словесным искусством. Последнее нередко характеризуется «как средство интуитивно-художественного познания мира» (см.: Новиков 1990б, с. 22–23. – Курсив наш. – Н.К.), но оно принципиально не менее эффективно в открытии новых смыслов культуры. Результативность освоения действительности, в частности через словесное искусство, кажущееся как способ её распредмечивания исключительно субъективным методом, более интуитивно всматривающимся в мир по сравнению с «чистой» наукой, утилитарная значимость которой ввиду высокой технологичности (естественные и точные научные дисциплины) психологически более заметна, объективно ускользает из поля зрения человека в наш технократический век, что и приводит, в конечном счёте, к иллюзии могущества строгой науки как единственного способа понимания и толкования социальных фактов.

Попутно заметим, что в современной социальной лингвистике некоторыми учёными обсуждается вопрос будущего языка – языка послеписьменной эры, содержание которой в значительной степени принципиально составят технолекты, появившиеся в недавнем прошлом как результат бурного развития компьютерных технологий. По мнению социолингвиста В.И. Карасика, интернационализация технолектов – чётко выраженная тенденция сегодняшнего развития языка, в частности функционального стиля науки и технологии (Карасик 1997а, с. 153). Данный процесс, однако, если мы правильно понимаем суждения В.И. Карасика, не лишит язык его художественной функции: «По-видимому, тексты на родном языке будут преимущественно представлять эстетическую ценность» (Карасик 1997а, с. 153). При этом авторитетно указывается, что язык претерпит определённые изменения – так, наряду с возможным упрощением языковых средств общения возможно расширение способов выражения эмоциональности и т.д. (Карасик 1997а, с. 153).

Размышления автора приведённой цитаты косвенно говорят о сохранении языком будущего – языком постписьменной эры – функций, которые ему присущи сегодня. Номинативная, экспрессивная, познавательная функции – сущность вербального языка. Со временем могут изменяться средства, способы их реализации; более того, можно даже прогнозировать редуцирование традиционных языковых средств, способов, эстетически и художественно оформляющих речь по причине её технологизации. При этом, однако, с большой долей смелости можно предположить использование в ней компенсирующих дефицит экспрессии иных, возможно, нетрадиционных художественных и эстетических средств и способов в языке будущего. Выразительность, образность языка может видоизменяться в своем оформлении, но она непременно сохранится в нём, поскольку «говорящий человек» – это прежде всего «человек психический». Цивилизацию, культуру «держит» не только ratio человека, но и его emotio. Тем самым мы хотим сказать, что несмотря на самые различные культурные изменения язык, функционирующий в различных сферах и средах коммуникации, сохранит свою образную основу. Языковая экспрессия будет эксплицироваться, наряду с новыми компьютерными, биоэлектронными семиотиками, также и традиционными, т.е. символическими и метафорическими, способами. Его образные средства могут быть во многом специфичны, вероятно, значительно отличны от существовавших в прошлом и существующих ныне.

Следует согласиться с мнением–прогнозом В.И. Карасика о всё более усиливающейся (уже имеющей место и сегодня) в будущем дифференциации сред, сфер использования языка и предполагаемое всё более дискурсно «привязанное» употребление языковых единиц, в том числе и образных. Данный лингвокультурный процесс мы квалифицируем как следствие усложнения жизненной практики, самих реалий, в которых оказывается и которые созидает человек.

Исследование языка на разных этапах его развития обнаруживает, с одной стороны, постоянное использование давно существующих метафор, а с другой – появление новых. Рождение в языке свежих метафор обусловлено культурными трансформациями, происходящими во времени в определённом социально-историческом пространстве. Как следствие технократических тенденций развития современной цивилизации должно рассматривать установленные учёными лингвистические факты, фиксирующие изменения в мотивации метафорических описаний. Так, в работе В.П. Москвина, предложившего различные классификации описываемого феномена, одной из групп метафор является так называемая «машинная» метафора (Москвин 1997, с. 23). Вероятно, появление и активное использование этого типа метафоры в современном языке вряд ли можно объяснить только её «декоративными» свойствами. Изобретение «машинной» метафоры – плод когнитивных действий человека, результат его пребывания в ярко выраженной технически ориентированной лингвокультурной среде.

Результаты познавательной деятельности человека, осуществляемой с помощью такой семиотической системы, как язык, знаково фиксируемы. При этом, как известно, сама знаковая фиксация может быть различной. Принято, в частности, структурное выделение лексемных, несколькословных и пропозициональных (предложных) типов номинации. Метафорой как несколькословным типом номинации, обладающим в силу своих структурных свойств рядом номинативных преимуществ перед лексемными обозначениями (по крайней мере, в европейских языках), нередко эксплицируются смыслы, оязыковление которых в том/ином языке затруднительно обычными лексическими единицами в силу его ограничительных номинативных техник. Предназначение номинативной деятельности языка состоит в том, чтобы «материально» зафиксировать тот/иной смысл, пополнить вокабуляр, которым пользуется человек, в том числе и непрямыми номинациями. Последние часто оказываются более подходящими языковыми средствами по сравнению с прямыми обозначениями, что объясняется, по мнению А.А. Уфимцевой, их большей гибкостью в речевом использовании. «Аппарат косвенной номинации – наиболее гибкий и универсальный инструмент номинативной деятельности, посредством которого человек может не только обозначать новые стороны или новые аспекты рассмотрения фрагментов действительности, но и выражать тонкие и мельчайшие их подробности» (Уфимцева 1977, с. 92. – Курсив наш. – Н.К.).

Помимо номинативной и эвристической функций метафора художественно (эстетически) оформляет нашу речь. Художественная функция метафоры всегда признавалась и признаётся абсолютно всеми её исследователями. Использование метафоры как художественного средства объясняется психологией рождения и восприятия смыслов. «Предмет», показанный говорящим/пишущим в необычной вербальной форме, значит, в необычном ракурсе нетрадиционным способом, фасцинирует слушающего/читающего в силу «открытой» при этом продуцентом речи новизны взгляда на саму номинируемую «вещь» в системе её отношений, связей с другими «вещами».

Учёный-универсал – французский языковед, литературовед, культуролог и семиолог – Р. Барт, анализирующий в статье «Удовольствие от текста» средства речевой экспрессивизации, ведущие к эстетическим переживаниям вербального знака и борющийся против непростительно активного использования языка стереотипов в человеческой коммуникации, образно и, думается, убедительно высказал своё мнение о психологической релевантности применения такого важнейшего типа косвенной номинации, как метафора: «Стереотип – это повторяющееся слово, чуждое всякой магии, всякому энтузиазму, слово, воображающее себя чем-то природным, так, словно в силу неведомого чуда оно при всех обстоятельствах равно самому себе, словно имитация уже не считается имитацией; это беззастенчивое слово, претендующее на нерушимость и не подозревающее о своей назойливости. <...> Недоверие к стереотипу (позволяющее получать наслаждение от любого необычного слова, любого диковинного дискурса) есть нечто иное, как принцип абсолютной неустойчивости, ни к чему (ни к какому содержанию, ни к какому выбору) не ведающий почтения. Тошнота подступает всякий раз, когда связь между двумя значимыми словами оказывается само собой разумеющейся. А как только явление становится само собой разумеющимся, я теряю к нему всякий интерес» (Барт 1994, с. 496–497. – Курсив наш. – Н.К.).

Метафора как художественно-эстетическое средство языка несёт в себе чрезвычайно большой прагматический потенциал, заложенный в её природе: она самым неожиданным образом обнажает неизвестные нам ранее отношения между предметами мира. Метафорические описания номинируют «увиденные» человеком новые смыслы.

Ассоциативность нашего языкомышления ведёт к установлению формальных и функциональных сходств, связывающих предметы мира, к выявлению новых связей между ними. Обнаружение подобного рода ассоциативных отношений всегда культурно обусловлено: в этносе в разное время его существования легко обнаруживаются предпочтения в выборе объектов метафоры. Ими оказываются наиболее психологически, в целом культурно релевантные феномены с точки зрения того/иного человеческого сообщества на конкретном историческом временном промежутке его развития. Отсюда совершенно очевидна важность лингвокультурологического анализа косвенных номинаций (в особенности метафорических) для изучения прежде всего духовной жизни того/иного этноса, социума и/или микросоциума. Серьёзные, базирующиеся на соответствующих исследовательских методиках лингвокультурологические штудии метафоры – одно из надёжных средств выявления системы приоритетных ценностей как в синхронии, так и в диахронии человеческой культуры.

Эти соображения приводят к осознанию необходимости лингвокультурологического анализа метафорических описаний эмоций в немецком и русском языках в сопоставительном аспекте.

В предыдущем параграфе мы назвали формальные модели, фиксирующие синтагматические связи слов, обозначающих ЭК в немецком и русском языках. В основу этих моделей положены структурные критерии. Выше мы отмечали, что содержание предложенных синтаксических моделей формируют, главным образом, метафорические использования номинантов эмоций. Это замечание в особенности касается так называемых активных моделей. Именно в них в силу специфики психологии человеческого восприятия метафоры, как правило, кажутся пользователям языка более действенными, в особенности, если речь идёт об удачных непрямых номинациях, тонко чувствующих едва уловимые связи между предметами мира. Разумеется, что часть из них со временем теряет свою фасцинирующую, волшебную силу. Психологический процесс стирания метафоры находится в зависимости от множества лингвокультурных факторов, напр., частотности её эксплуатации в речевом употреблении, культурной значимости метафоризуемого фрагмента мира и т.п.

Эффективность использования метафоры в определённой степени детерминируется также и сугубо лингвистическим фактором, в частности, её структурой. Значимым, по нашему мнению, может быть такой смысловой компонент метафоры, как динамизм. Особая роль при этом принадлежит, следовательно, самой динамичной части речи – глаголу. Глагольные метафоры являются, в соответствии с результатами наших наблюдений, самым распространённым структурным типом (классом) метафоры.

Структурная классификация метафор, одним из критериев которой может быть частеречная принадлежность формирующих их слов, включает в себя, помимо глагольных, также её субстантивные и адъективные типы (см. подробнее: Москвин 1997, с. 35–37). Субстантивные метафоры могут классифицироваться на собственно субстантивные и генитивные.

Указанный выше высокочастотный индекс употребления глагольной метафоры как на словосочетательном уровне, так, естественно, и на уровне предложения объясняется, как мы отмечали, высоким динамизмом данной части речи. Любопытны рассуждения в этой связи Дж. Лайонза, сопоставившего разные части речи на предмет их «активности» и «пассивности». Он, в частности, пишет: «Быть статичным нормально для класса прилагательных, но необычно для глаголов; быть активным нормально для глаголов, но необычно для прилагательных» (Лайонз 1978, с. 224. – Курсив наш. – Н.К.).

Интранзитивные глаголы, метафоризующие номинанты эмоций в обоих языках, входят, согласно предложенной нами структурной (формальной) классификации соответствующих словосочетаний, в активные модели: «Das Grauen packte Gerda» [B. Voelkner], «Die Schwermut hat hindurchgeweht» [C. Brentano], «И подлинно во мне печаль поёт» [О. Мандельштам], «Свернулась на сердце жалость...» [М. Шолохов] и мн. др.

В некоторых случаях, формально не столь очевидно, метафоризуются номинанты эмоций транзитивными глаголами – «Welches Grauen ich vor diesem Leben empfinde...» [L. Tieck], «Sie litt Angst» [R. Musil], *«Ну, и набрался я страху!» [А. Толстой], «Только б радость перенесть!» [А. Блок] и т.п. Примечательно, что в эмоциогенных текстах номинанты эмоций иногда могут выступать в одном  и том же предложении и как субъекты, и как объекты действия, напр., «Die Angst steigerte die Freude» [F. Weiskopf], ужас только усилил радость и т.п.

Адъективные метафоры, выраженные именами прилагательными (несмотря на их известную статичность) и выступающие в атрибутивной функции (со стилистической точки зрения как эпитеты), также достаточно распространены в немецких и русских словосочетаниях, одним из компонентов которых является номинант эмоции. Этот факт мы объясняем характеризующими, нередко оценочно квалифицирующими предмет свойствами данной части речи. Приведём некоторые примеры: «tiefe Angst» [C. Brentano], «schwerer Kummer» [H. Fallada], «ploetzliche Melancholie» [G. Trottmann] и т.п.; «роковая отрада» [А. Блок], «злобная радость», «одинокая печаль» [М. Лермонтов], «холодное бешенство» [М. Шолохов], «брезгливая грусть» [М. Цветаева] и др.

При выявлении продуктивности субстантивной метафоры, структурными компонентами которой являются, как правило, два имени существительных, было обнаружено, что данный её тип наименее распространён в проанализированных русскоязычных художественных (поэтических и прозаических) текстах. Количество зафиксированных субстантивных метафор не представляет собой релевантной величины: *«прилив страха», *«отлив ужаса» [А. Белый], *«кипарис печали», *«облако печали» [К. Батюшков], «запасы радости» [Д. Гранин], «слёзы ярости» [М. Шолохов], «змея печали» [К. Бальмонт], «город гнева и печали» [А. Ахматова], *«складки грусти» [А. Солженицын]. В немецком языке индекс данного типа метафоры выше: «Spuren eines tiefen Grames» [L. Tieck], «Schatten der Schwermut», «mit einem Schauer von Lust und Ekel» [F. Weiskopf], «ein Schauer des Entzueckens» [St. Zweig], «der Traenenkelch der Wehmut», «unterm Dunkel deines Zornes», «Hoellenflammen tiefen Zornes», «ein Strahl geheimer Wonne», «in der Reue frommer Lust» [C. Brentano], «eine Spur der Wehmut», «ein Laecheln der Freude», «keine Spur von Genuss» [R. M. Rilke], «die letzte Spur jenes Glueckes der Trauer», «der Krampf des Schreckens» [H. Boell], «ein Gefuehl tiefer Trauer» [H. Fallada], «eine neue Welle der Angst», «eine Wolke von Traurigkeit» [R. Musil], «eine allmaehliche Steigerung der Angst» [F. Duerrenmatt], «eine Woge von Freude» [M. Bruns].

Приведённые здесь иллюстрации использования номинантов эмоций в качестве субстантивной метафоры позволяют заметить факт преимущественного преобладания её генитивного типа в немецком языке. В русском же языке субстантивная метафора только им и представлена. Данный лингвистический факт равно как и некоторые другие наблюдения, ранее нами установленные при рассмотрении метафоризации номинантов эмоций со структурных позиций, мы попытаемся объяснить несколько позже – при её семантической характеристике.

В.П. Москвин предлагает выделять следующие семантические типы метафоры: а) (по вспомогательному субъекту сравнения) 1. антропоморфную, 2. зооморфную, 3. «машинную», 4. флористическую, 5. пространственную; б) (по основному субъекту сравнения), в частности, 1. цветовую, 2. количественную (Москвин 1997, с. 21–25). Придерживаясь в целом этой классификации, мы предполагаем «примерить» её на метафорические описания эмоций в немецком и русском языках.

Семантический анализ данных дескрипций обнаруживает максимально высокую степень распространенности антропоморфной метафоры в обоих языках. В её основе лежат, по мнению Н.Д. Арутюновой, такие явления, как персонификация, олицетворение (Арутюнова 1976, с. 95). Значительная продуктивности этого типа метафоры связана с антропоморфным характером человеческого познания. Немецкий культуролог К. Байер справедливо замечает: «Теоретические сложности (erkenntnistheoretische Schwierigkeit) познания мира возникают потому, что всякое человеческое познание антропоморфно (anthropomoph), это значит, что оно несёт на себе следы структуры наших мыслей и работы нашего мозга, определяется ими» (Bayer 1994, S. 14. – Перевод наш. – Н.К.).

Антропоморфные метафоры обладают разными структурами. Их компонентами являются различные знаменательные части речи. К самым распространённым относятся метафоры, структуру которых формируют номинанты эмоций и глаголы. Обозначения эмоций при этом выступают, пользуясь терминологией В.П. Москвина, в функции слова-параметра (или агента, термина сравнения), а глагольные лексемы, соответственно, в функции аргумента (Москвин 1996, с. 104–105). Иначе говоря, номинант эмоции – это метафоризуемый компонент, а глагол – метафоризующий. В данном случае актуальна синтаксическая формула N(E)1+V («Eine Wut treibt sie...» [H. Fallada], «Страх и стыд вошли и в кровь, и в плоть» [Б. Слуцкий] и т.п.).

Считаем небезынтересной дать семантическую характеристику указанных словосочетаний, которая поможет нам в дальнейшем при культурологическом описании ЭК.

Если рассматривать словосочетания N(E)1+V., в которых номинанты эмоций выполняют функцию субъекта действия, то можно выделить на основе анализа глагольной семантики следующие классы антропоморфной метафоры:

motusverbum (глаголы движения) – «Die Angst hatte ihn gefasst» [D. Noll]; «Страх сковал его» [Д. Гранин];

emotioverbum (глаголы эмоций) – «Er war trunken von Wonne» [L. Tieck]; «Печали услаждаются вином» [В. Муковский];

localverbum (глаголы места) – «In den Augen war Angst» [H. Boell]; «Das Entsetzen war in den weitaufgerissenen Augen» [F. Duerrenmatt]; *«Злая печаль поселилась во мне» [Н. Никитин];

dicendiverbum (глаголы говорения) – «Und dennoch fluesterte in ihm eine Trauer» [H. Mann]; «Die Furcht von Tausenden schreit nach ihnen...» [R.M. Rilke]; «И подлинно во мне печаль поёт» [О. Мандельштам];

morbusverbum (глаголы, выражающие понятие болезни) – «... Entsetzen, das mich bis ins Herz hinein laehmte» [R. M. Rilke].

Данная семантическая классификация антропоморфной глагольной метафоры соотносится с так называемыми активными моделями словосочетаний. В одном из её классов (motusverbum) можно в свою очередь выделить субклассы.

В немецком языке к их числу в классе motusverbum относятся глаголы со значениями: а) перемещения человека в пространстве – «Eine Wut treibt sie» [H. Fallada], б) уменьшения – «So wuerde die Furcht diese abgeschmackte Sitte bald vermindern» [L. Tieck], в) увеличения – «Meine Angst steigerte sich» [R. M. Rilke], г) интенсивности – «Da brach ein wilder Zorn aus den zitternden Worten...» [R. M. Rilke], д) начала действия – «Ich fuehlte, dass ein wenig Angst in mir anfing» [R. M. Rilke], е) окончания действия – «Und es ging sein Zorn verloren» [C. Brentano].

В русском языке в motusverbum мы выделяем следующие семантические субклассы: а) глаголы со значением удаления – «Утек страх» [Д. Гранин], б) глаголы со значением исчезновения – «Страшный гнев вдруг бесследно исчез» [М. Шолохов], в) глаголы со значением начала действия – «Страх начинается издали...» [П. Проскурин], г) глаголы со значением окончания действия – «...Страхи кончились» [П. Проскурин], д) глаголы со значением расширения, увеличения физического тела – «Радость распирала грудь Хопрова» [М. Шолохов], е) глаголы со значением приостановления, замедления совершения физических действий человека – «Страх сковал его» [Д. Гранин].

Как можно видеть, классы антропоморфной метафоры в немецком и русском языке совпадают. В основном совпадающими можно считать также и выделяемые на основе семантического анализа глаголов субклассы класса motusverbum.

Далее рассмотрим сочетания глаголов и номинантов эмоций, которые в них выступают в функции не субъекта (преимущественно объекта действия). В так называемых пассивных синтаксических моделях можно выделить следующие классы антропоморфной метафоры:

motusverbum – «Sie schleppten die Angst hinter sich wie einen schweren Schatten» [H. Boell]; «Die Massen beugen sich unter den Schrecken» [H. Mann]; *«Я потащу с собой всюду свою тоску...» [Ю. Нагибин], «Я печаль ... в сердце медленно несу» [О. Мандельштам];

emotioverbum – «Weil das Herz in Aengsten bricht» [C. Brentano]; «Lasse seinen Zorn sich stillen» [C. Brentano]; «Er war ausser sich vor Wut» [R.M. Rilke];«Юрий Андреевич обезумел от радости» [Б. Пастернак], «Прогневался гневом...» [М. Лермонтов]; «И благодарные сердца томились тайною тоской» [М. Лермонтов];

dicendiverbum – «Die Dichterin schrie so laut vor Entsetzen auf...» [L. Tieck], «Armer Irrer! – zischt vor Aerger und Wut weiss gewordener glatzkoepfiger Kommissar» [W. Bredel];

mentalverbum (глаголы, связанные с понятием размышления, познания) – «Sie konnte mir diese ploetzliche Melancholie nicht deuten» [G. Trottmann]; «Der junge Mann verstand nicht die weisse Angst auf dem Gesicht der Frau» [H. Fallada]; *«Познай же грусть и слёзы» [А. Пушкин];

morbusverbum (глаголы, связанные с понятием болезни) – *»Болеть тоской» [В. Вересаев];

possideoverbum (глаголы обладания) – «Sie hat wirklich ihren schweren Kummer» [H. Fallada].

Среди пассивных моделей мы выделяем в немецком языке в классе motusverbum глаголы со значениями:

а) преодоления переживания – «Jede Angst ueberwinden» [M. Frisch], «Ich konnte der Lust nicht wiederstehen» [L. Tieck]; б) достижения переживания – «Die Lust erreichen» [C. Brentano], в) активного принудительного действия – «Pagel bezwingt den aufsteigenden Zorn» [H. Fallada], г) результативности – «Seine Erziehung erzeugt ihm die Truebsal» [L. Tieck], д) исчезновения – «Ich warf ... Ekel, Furcht und Trostlosigkeit von mir ab» [H. Boell], е) физического проявления переживания (соматические глаголы) – «Er zitterte vor sinnloser Wut am ganzen Leibe» [H. Fallada].

В русском языке в классе motusverbum обнаружены глаголы со значениями:

а) пассивного созерцания действительности – «Ксеня сидела со страхом ...» [А. Платонов], б) активного принудительного действия – «Самое трудное, наверное, – научиться подавлять в себе страх» [П. Проскурин], в) исчезновения, избавления – *«Весь гнев с души красавец мой согнал...» [Н. Некрасов], г) физического проявления переживания – «Он весь дрожал в гневе и бешенстве ...» [В. Быков]; д) масштабности действия – *«Облако печали покрыло очи их...» [К. Батюшков], е) результативности – «Её слова привели его в бешенство» [В. Быков].

В других классах антропоморфной глагольной метафоры (mentalverbum, emotioverbum, dicendiverbum) выделение субклассов затруднительно ввиду их незначительной продуктивности и однотипности в обоих языках.

Антропоморфная метафора может быть также и субстантивной (в нашем случае, как ранее отмечалось, выраженной преимущественно генитивной синтаксической конструкцией). В немецком языке количество её употреблений ограничено – Spuren eines tiefen Grames [L. Tieck], eine Spur der Wehmut, ein Laecheln der Freude, keine Spur von Genuss [R.M. Rilke], die letzte Spur jenes Glueckes der Trauer, in der Reue frommer Lust [C. Brentano], ein Gefuehl tiefer Trauer [H. Fallada], eine allmaehliche Steigerung der Angst [F. Duerrenmatt]. В русском языке нами установлен всего лишь один случай генитивной антропоморфной метафоры – «слёзы ярости» [М. Шолохов]. Данные количественные различия в употреблении генитивной метафоры в немецком и русском языках объясняются известной субстантивностью первого из них. Факт непродуктивности антропоморфной субстантивной метафоры в обоих языках имеет «частеречное» объяснение: имена существительные значительно уступают глаголам в возможностях отражения динамизма эмоций.

Адъективная антропоморфная метафора по сравнению с субстантивной более распространена как в немецком, так и в русском языках. Номинанты эмоций употребляются с грамматически зависимыми от них адъективами в равной степени как в активных, так и в пассивных моделях, фиксирующих синтагматические свойства соответствующих лексем. В высказываниях (предложениях) они выполняют функцию атрибута и нередко являются яркими эпитетами, способными оценочно квалифицировать предмет речи, т.е. фрагмент действительности. Оценивающими, по нашим данным, оказываются значительно чаще не антропоморфные, а так называемые натуральные (или в иной терминологии натурморфные) метафоры, т.е. метафоры, основанные на установлении нашим сознанием определённой связи между эмоцией и фактами овеществлённой культуры (напр., schwerer Kummer, tiefe Angst, золотая радость, холодное бешенство). Следует здесь же указать на объективную сложность чёткого разграничения антропоморфной и натуральной (натурморфной) метафоры.

Семантический анализ адъективных словосочетаний, известных читателю из предыдущего параграфа в формульной записи Ad.1+N(E)1; Ad.2=N(E)2, позволяет установить следующие их смысловые классы:

«неконтролируемость переживаемой эмоции» – «eine unbezaehmbare Schwermut» [A. Seghers], «ein wilder Zorn» [R.M. Rilke], «ein wild Entzuecken» [C. Brentano], «mit wildem Grimme» [C. Brentano];

а)«эмоционально выраженная (т.е. через сами номинанты эмоций) оценочность переживания» – «boeser Zorn» [C. Brentano], «eine rasende Wut» [H. Fallada], «eine schreckliche Angst» [L. Tieck], «eine furchtbare Angst», «grauenvolle Angst» [H. Boell], «grimmer Zorn» [C. Brentano], «entsetzliche Furcht», «schreckliche Angst» [B. Kellermann], «freudiger Schrecken» [St. Zweig], «aengstliche Freude» [Th. Mann], «eine grimmige Freude» [H. Fallada], «die glueckseligste Freude» [L. Tieck], «schreckliche Angst» [H. Boell], «entsetzliche Furcht» [B. Kellermann], «furchterlicher Zorn» [R.M. Rilke], «in furchterlicher Angst» [R. Musil], «mit bekuemmertem Zorn» [L. Tieck]; б) «эмоционально выраженная (т.е. не через номинации эмоций) оценочность переживания» – «sinnloser Zorn» [H. Fallada], «sinnlose Wut» [H. Fallada], «blinde Furcht», «blinde Angst» [L. Tieck], «blinde Wut» [C. Brentano];

«градация эмоций»: (интенсивность) «tiefe Schwermut» [H. Boell], «tiefer Zorn» [C. Brentano], «eine tiefe Freude» [H. Fallada], «ein heftiger Schreck» [B. Kellermann], «panische Angst» [H. Fallada], «panisches Entsetzen» [P. Evertier]; (деинтенсивность) «kleiner Schreck» [L. Tieck], «in stiller Wonne» [C. Brentano], «ein leises Grauen» [H. Fallada], «der leichte Genuss» [R.M. Rilke], «mit gemildertem Grausen» [J. Federspiel];

«глубина переживания эмоции» – «eine grosse Wut» [P. Bichsel], «sein groesstes Entsetzen» [R.M. Rilke], «eine maechtige Freude» [B. Kellermann];

«продолжительность переживания эмоции» – «ewige Wonne» [C. Brentano], «die grenzenlose Traurigkeit» [H. Fallada];

«внутренний характер протекания эмоции» – «innere Angst» [C. Brentano], «in einsamer Angst» [R. Musil];

«внешнее проявление эмоций» – «angreifender Zorn» [St. Zweig];

«внезапность появления эмоции» – «ploetzliche Melancholie» [G. Trottmann].

В русском языке антропоморфную адъективную метафору можно классифицировать на следующие принципиально во многом повторяющие выделенные выше семантические субклассы:

«неконтролируемость переживаемой эмоции» – «безотчётный страх» [А. Белый];

«неизбежность переживания эмоции» – «роковая отрада» [А. Блок];

а)«эмоционально выраженная (через сами номинанты эмоций) оценочность переживания» – «злобная радость» [М. Лермонтов], «страшный гнев» [М. Шолохов], «брезгливая грусть» [М. Цветаева], *«злая печаль» [Н. Никитин], б) «эмоционально выраженная (т.е. не через номинации эмоций) оценочность переживания» – «нежная грусть» [А. Блок];

«внутренний характер протекания эмоции» – «одинокая скорбь», «одинокая печаль» [М. Лермонтов];

«интенсивность переживания эмоции» – «возрастающая тоска» [Д. Гранин];

«глубина переживания эмоции» – «тяжкий страх» [П. Проскурин];

«скрытость эмоции» – «тайная грусть» [А. Блок], «тайная тоска» [М. Лермонтов], «тайная тоска» [М. Цветаева].

Некоторое установленное количественное преимущество смысловых классов в немецком языке в адъективной антропоморфной метафоре, по всей видимости, предварительно можно объяснить меньшей выборкой примеров в русском языке. Тем интереснее, возможно, будет количественное (и, естественно, также качественное) сопоставление смысловых классов в других типах метафоры –  натурморфной, зооморфной, флористической, выделяемых по вспомогательному субъекту сравнения, а также в метафорах, вычленяемых соответственно по основному субъекту сравнения – цветовой, вкусовой, температурной, синтетической. На основании филологического анализа косвенных номинаций ЭК мы надеемся провести такую методически сложную исследовательскую процедуру, как культурологическое объяснение установленных лингвистических фактов в немецком и русском языках.

Зооморфная метафора является достаточно продуктивным средством непрямой номинации во многих языках (см., напр., Маслова 1997). Это утверждение относится в первую очередь к языкам, обслуживающим человеческие сообщества, для которых мир фауны релевантен в силу географических, социально-исторических, хозяйственно-экономических причин. Носителям европейских языков, в особенности в прошлом, хорошо известны многочисленные устойчивые высказывания (пословицы, поговорки, афоризмы, фразеологизмы-компаративизмы и т.д.), структурными компонентами которых являются зоонимы. Данное обстоятельство, свидетельствующее о их высокой номинативной плотности, следует рассматривать как социально-психологическую релевантность конкретного феномена мира – мира животных.

Провести демаркационную линию между зооморфной и антропоморфной метафорами объективно достаточно сложно, поскольку множество предикатов в действительности оказываются актуальными и в отношении обозначения актов человеческого поведения, и в отношении наименования поведенческих реакций животных (напр., глаголы со значениями «пространственное удаление» – verschwinden, weggehen, исчезнуть; «поглощение пищи и жидкости» – nagen, austrinken, грызть, выпить; «физических агрессивных действий» – angreifender Zorn, терзать и т.п.). Это обстоятельство при анализе некоторых примеров метафорического употребления номинантов эмоций нами в работе учитывается и в необходимых случаях специально комментируется.

Зооморфная метафора в немецком языке со структурной точки зрения наиболее частотно представлена её глагольной разновидностью. Такие глаголы, как nagen, fressen, zischen, hinschleichen применяются, согласно специальным словарным пометам (DW 1992), для обозначения действий, поведенческих реакций животных. Приведём примеры: «Und peinigend nagt an ihm die Angst» [H. Fallada]; «Und immer tiefer frass sich das Entsetzen neben meiner Krankheit in mir fest» [H. Boell]; «Armer Irrer, – zischt vor Aerger und Wut weiss gewordene glatzkoepfige Kommissar» [W. Bredel]; «Wenn der Mitternacht heiliges Grauen bang durch die dunklen Waelder hinschleicht» [C. Brentano].

В русском языке употребление зооморфной метафоры проиллюстрируем следующими наиболее яркими примерами: *«Ни змия Вас не ужалит, ни печаль...» [В. Ходасевич], «Свернулась на сердце жалость...» [М. Шолохов], «Убить змею печали...» [К. Бальмонт], «И грусть на дне старинной раны зашевилилася, как змей» [М. Лермонтов].

Эмоции в подобных контекстах уподобляются действиям животных, создающих в художественном тексте определённые образы, экспрессию в целом.

В ряде случаев действительно трудно разграничить зооморфную и антропоморфную метафоры, поскольку глаголы, метафоризующие эмоции, активно применяются при номинации как действий человека, так и реакций животных. Иначе говоря, они актуальны для обозначения реальных «поступков» любых живых существ в целом. Приведём наиболее типичные примеры в обоих языках: «Warum muss in diesem tiefen Gefuehl die Angst verborgen sitzen...» [F. Weiskopf]; «Kalter Schreck sass ihr in allen Gliedern» [B. Voelkner], «Er erstickte fast vor sinnlosem Zorn» [H. Fallada], «Eine rasende Wut gegen den Bengel Rader fasst sie...» [H. Fallada]; «Dann kam ein wilder Zorn ueber ihn» [H. Fallada]; «А тоска мою выпила кровь» [А. Ахматова], «И подлинно во мне печаль поёт» [О. Мандельштам] и др.

Глаголами sitzen, ersticken, fassen, пить, петь номинируются изначально определённые реальные физические и физиологические фрагменты мира. Перенос же их наименований на объекты мира психического обусловлен, как можно предположить, недостаточным инвентарём специальных образных обозначений для культурных фактов. Последние обозначаются уже существующей предметной лексикой. Её предметность «размывается» «говорящей языковой личностью» в силу обнаруживаемых ассоциаций между фрагментами разных миров. Известно, что образность может создаваться в речи, в том числе, и благодаря различным нарушениям норм употребления слов. При этом актуализируется их ассоциативный потенциал. Ассоциативность вербального знака позволяет «сцеплять», казалось бы, дистанцированные друг от друга в семиотическом пространстве на лингвокогнитивной карте смыслы. В этом состоит сущность непрямых номинаций, применяемых в особенности в отношении обозначения предметов психической (эмоциональной) действительности.

С точки зрения своей структуры зооморфная метафора не всегда выражена глаголом. Иногда она может эксплицироваться через субстантивы (ср.: «змея печали» [К. Бальмонт], через адъективы («eine viehische Angst» [W. Vogt], причастия «suchende Angst» [R.M. Rilke], «durchdringende Trauer» [H. Fallada], «zaehneklappernde Angst» [H. Fallada]).

Более активное употребление в экспрессивной немецкой и русской речи глагольного типа зооморфной метафоры мы видим в динамизме данной части речи. При этом следует заметить, что достаточно часто имеет место применение в одном и том же высказывании её разных структурных типов.

Зооморфной метафоре максимально близка по своей сущности метафора флористическая. Последняя, однако, судя по полученным данным, не продуктивна в исследуемом здесь материале. Обнаружен всего лишь один пример её использования в русском языке («Презренье созревает гневом...» [А. Блок]); в немецком же языке факта использования флористической метафоры не установлено. Можно предположить, что данный лингвистический факт объясняется прежде всего более заметной для человеческого языкового сознания активностью живых существ, действия которых нередко аналогичны поступкам человеческим, т.е. они зооцентричны, и, следовательно, если так можно сказать, более антропоцентричны.

В этой связи можно привести убедительно звучащее мнение английского антрополога, этнографа А. Радклиф-Брауна, на большом эмпирическом материале исследовавшего примитивные культуры и сделавшего важные выводы о тотемизме и мифах, рождённых в нашей цивилизации: «В примитивных обществах любые предметы, оказывающие важное влияние на социальную жизнь, неизбежно становятся объектами ритуальных обрядов (негативных или позитивных), и функция таких ритуалов заключается в том, чтобы выражать, а тем самым закреплять и увековечивать признание социальной ценности тех объектов, к которым они обращены. Следовательно, в обществе, выживание которого полностью или в значительной степени зависит от охоты и собирательства, различные виды животных и растений, в особенности те из них, которые употребляются в пищу, становятся объектом ритуальных обрядов» (Радклиф-Браун 1997, с. 617. – Курсив наш. – Н.К.).

Наблюдения над сочетательными способностями номинантов эмоций в немецком и русском языках иллюстрируют чрезвычайно продуктивное использование в качестве объекта сравнения во вторичных номинациях предметов физического мира. Здесь речь идёт об «овеществлении» значений словосочетаний, фиксирующих на вербальном уровне уподобление эмоций конкретно существующим реалиям физического мира. Эти реалии, обладающие самыми разнообразными физическими свойствами, способны активно действовать на психологию человеческого восприятия в силу их утилитарной значимости для Homo sapiens. Продуктивность косвенных наименований эмоциональных фрагментов мира, в основу которых кладётся животворящий предметный, т.е. аудитивно, визуально, тактильно ощущаемый (в целом перцептивный) образ, обосновывает необходимость выделения в существующих семантических классификациях метафоры её автономного типа – натуральной или натурморфной метафоры (от латинских слов natura – «природа» и morphe – «форма»). Под ней понимается перенос наименований реально существующих предметов на культурные психические факты внутреннего мира человека. Данный языковой перенос осуществляется благодаря обнаруженным, тонко схваченным человеческим сознанием формальных и функциональных связей между фрагментами разных (физического и психического) миров. В основе этих связей всегда лежит ассоциация. Реально воспринимаемый человеком физический предмет вызывает определённые ассоциации, что и позволяет соответствующим образом аранжировать, организовывать на пропозициональном уровне языка сами смыслы – результат нашей лингвокогнитивной деятельности.

Натурморфная метафора имеет разную структурную (частеречную) оформленность. Её компонентами могут быть такие знаменательные части речи, как глаголы, адъективы и субстантивы. Традиционно начнём анализ натурморфной метафоры с её глагольного типа.

В одной из своих работ (Красавский 1998, с. 96–104) мы предложили специальные термины при исследовании данного типа метафоры. Поскольку в роли метафоризующего элемента активно выступает глагол, целесообразно семантически классифицировать глагольную натурморфную метафору на несколько субтипов. Нами они обозначены специальными терминами латинско-греческого происхождения с целью компактности и мотивированности наименования, в чём мы видим одно из требований к терминотворчеству исследователя. Ниже предлагается семантическая классификация натурморфной глагольной метафоры: первый её субтип – aquaverbum (лат. aqua – вода) и, соответственно, второй – pyroverbum (лат. pyro – «огонь»), третий – pyroaqaverbum, четвёртый – aeroverbum (лат. aero – воздух).

К числу наиболее распространённых в немецком языке относится семантический класс aquaverbum. В нём нами были обнаружены следующие высказывания, в которых имеет место сопоставление понятия «вода» и понятия «эмоция», уподобление психического переживания жидкому веществу: «Aber nicht Furcht, ein anderer Schauer durchlaeuft diese Volksmasse» [H. Mann], «Welche Wonne stroemte durch alle meine Adern» [L. Tieck], «Eine maechtige Freude durchstroemte ihn» [B. Kellermann], «Eine tiefe Freude erfuellte mich» [H. Boll], «Es versinkt dein grimmer Zorn» [C. Brentano], «Kalte Schrecken fliessen um ihn...» [C. Brentano], «In seinem vom Alkohol umnebelten Gehirn brodelte die Wut wie siedenes Wasser» [B. Voelkner]. В русском языке семантический субтип aquaverbum представлен всего лишь двумя примерами: «А тоска мою выпила кровь» [А. Ахматова], «И в огромных, расширенных зрачках его плеснулось бешенство...» [М. Шолохов].

Второй семантический класс глагольной натурморфной метафоры pyroverbum в немецком языке оказался менее распространённым, чем ранее рассмотренный её вариант: «Die Wut glomm langsam in ihm hoch» [M. Bruns], «Panisches Entsetzen flackerte in seinen Augen auf» [P. Evertier], «Sein Zorn ueber Uta war laengst verraucht» [D. Noll]. В русском языке этот семантический класс более представлен: «Страшный гнев, полымем охвативший Макара, исчез» [М. Шолохов], «Высоко пылает ярость...» [А. Блок], «Только лёгкая грусть, словно дымкой, обволакивала его сердце...» [М. Шолохов], «Пылая гневом, она разоблачала Уварова...» [Д. Гранин], «И загоралась она радостью...» [А. Блок].

Данные немецко- и русскоязычные примеры иллюстрируют уподобление эмоций огню, дыму. Любопытен факт установления сочетающихся с номинантами эмоций в обоих языках глаголов, в семантику которых входит комплексный компонент «огонь» и «жидкость» (группа pyroaquaverbum): «Er kochte innerlich vor Empoerung» [B. Kellermann], «Er kochte vor Wut» [D. Noll], «И на глазах вскипели слёзы ярости и восторга...» [М. Шолохов].

Четвёртый семантический субтип (aeroverbum) глагольной натурморфной метафоры в немецком языке достаточно распространён: «Die Angst, die mich von hinten anwehte...» [H. Boell], «Die Schwermut hat hindurchgeweht...» [C. Brentano], «Ich fuehlte mich mit Weh und Lust durchdrungen» [C. Brentano], «Und so ganz von Angst durchdrungen» [C. Brentano], «Um so mehr auch blaehte sich in mir die Angst wie eine scheussliche Wehe» [H. Boll], «Und in seinem Herzen reget sich ein Strahl geheimer Wonne» [C. Brentano], «Und in seinem Herzen wehen Hoellenflammen tiefen Zornes» [C. Brentano]. В русском языке указанный субтип aeroverbum в нашем материале не обнаружен.

По своей частеречной принадлежности натурморфная метафора может быть не только глагольной, но и субстантивной. В немецком языке субстантивная натурморфная метафора представлена рядом семантических классов/субтипов. Эмоции уподобляются часто таким природным явлениям, как вода («Und eine Woge von Freude» [M. Bruns], «Es kam eine Welle der Angst» [R. Musil], «hingetuepft von der Trauer um einen bereits genossenen Genuss» [F. Weiskopf], «der Traenenkelch der Wehmut» [C. Brentano]; как огонь («ein Strahl geheimer Wonne» [C. Brentano], «Hoellenflammen tiefen Zornes» [C. Brentano]); как воздух («eine Wolke von Traurigkeit» [R. Musil]. Иногда эмоции «сопряжены» с таким органам чувств, как запах («in der Dufte Schwermut» [C. Brentano]). В немецком языке они нередко имеют количественные параметры – «eine Spur Wehmut» [R. M. Rilke], «keine Spur von Genuss» [R. M. Rilke]), «Steigerung der Angst» [F. Duerrenmatt].

В русском языке эмоции, являющиеся компонентом натурморфной субстантивной метафоры, уподобляются также как и в немецком воде (*«Прилив страха» [А. Белый], *«Отлив ужаса» [А. Белый]) и др. Они могут иметь квантитативное измерение («запасы радости» [Д. Гранин]). В отличие от немецкого языка эмоции в субстантивной натурморфной метафоре «сопряжены» с выражением лица человека (*«складки грусти» [А. Солженицын]).

Адъективная натурморфная метафора, количественно уступающая её субстантивному варианту, семантически классифицируется на следующие субтипы: 1) температурная метафора («das kalte Grauen», «kalter Schreck» [B. Voelkner], «kalter Schreck» [C. Brentano], «eine kalte Wut» [F. Weiskopf]), 2) цветовая метафора («heller Zorn» [H. Fallada], «helle Wut» [Voelkner B.], «die weisse Angst» [H. Fallada], «mit bunter Lust betrogen» [C. Brentano]), 3) вкусовая метафора («eine bittere Wut» [F. Weiskopf], «suesse Freude» [Th. Mann]), 4) квалитативная метафора («schwerer Kummer» [H. Fallada], «dumpfe Angst» [A. Seghers], «die dichte Traurigkeit» [R. M. Rilke]), «mit seichtem Spass» [L. Tieck]).

Адъективная натурморфная метафора в исследуемом русскоязычном материале в количественном отношении по сравнению с субстантивной оказалась более распространённой. Однако при этом её семантическая классификация не отличается каким-либо разнообразием. Установлено всего лишь две семантических группы (или два субтипа) натурморфной метафоры: 1) цветовая метафора («чёрный гнев» [А. Блок], «белое бешенство» [М. Цветаева], «седая печаль» [К. Бальмонт]), 2) температурная метафора («холодное бешенство» [М. Шолохов], «горячий страх» [П. Проскурин]).

В речи, в особенности художественной, адъективные метафоры выступают в функции эпитета, оценочно характеризующего её содержание, создающего нередко, напр., в случае применения необычных, нетрадиционных метафорических описаний, в высшей степени экспрессивные образы. Номинанты эмоций, сопровождаемые эпитетами, в речи воспринимаются читателем/слушателем как некие активные самодовлеющие величины, обладающие способностью эффективного воздействия на реципиента информации.

В отдельных случаях в структуру развёрнутых метафорических дескрипций входит вербально выраженный компонент сравнения: «die Angst wie eine scheussliche Wehe» [H. Boell], «die Wut wie siedenes Wasser» [B. Voelkner], «die Angst ... wie ein Gift» [H. Boell], «die Angst wie einen schweren Schatten schleppen» [H. Boell], «Только лёгкая грусть словно дымкой...» [М. Шолохов], «Печаль как птица серая...» [О. Мандельштам]. Здесь номинанты эмоций выступают в функции субъекта сравнения. Иногда они могут использоваться так же и как объекты сравнения (напр., «die Ueberraschung war so gross wie das Entsetzen» [H. Boell]. Любопытна сами по себе случаи употребления обозначений эмоций в качестве такого стилистического приёма, как оксюморон – «freudiger Schreck» [H. Fallada], «Glueck der Trauer» [H. Boell]. Применение данного стилистического средства направлено на создание экспрессии в речи.

Опираясь на вышеприведённый материал, мы можем заключить, что номинанты эмоций активно метафоризуются в немецком и русском языках. Многочисленные примеры их метафоризации позволяют утверждать, что такой социально релевантный фрагмент мира, как эмоции, активно и продуктивно эксплицируется в нашей речи средствами вторичной номинации. Этот языковой факт становится понятным, если иметь в виду относительную бедность, скудость прямых номинаций для выражения общих абстрактных понятий, в особенности эмоциональных. Следует помнить, что исторически, т.е. с точки зрения эволюции, человеческое мышление изначально предметно. Наречения реально существующих предметов мира первичны; они предшествуют обозначениям абстракций. Поскольку наше мышление ассоциативно, поскольку оно способно обнаруживать основывающиеся на формальных, функциональных общих сходствах определённые корреляции, то отсюда следуют многочисленные переносы наименований с одних феноменов на другие с целью их соответствующего обозначения. Сущность этого вербально-психологического процесса заключается в том, что человек уподобляет посредством сравнения одни явления другим.

Подобного рода уподобления, сопоставления разных феноменов приводят к непрерывному рождению в языке образных (непрямых!) номинаций, лингвокультурологический анализ которых позволяет установить учёному особенности деятельности человеческого сознания на разных этапах его развития в том/ином этносе. Наблюдения над языком вторичных номинаций обнаруживают этнокультурную специфику ассоциаций языковой личности, перманентно создающей речепроизведения (тексты), с одной стороны, и обитающих в них как в лингвокультурной среде – с другой.

Действительно полный научный анализ ЭК, составляющих один из фрагментов картины мира, не может быть редуцирован до уровня их дефиниционного (пусть даже самого детального, виртуозно и филигранно исполненного!) описания, поскольку всякий концепт как многомерное смысловое образование на самом деле «встроен» в общий механизм культуры. Концепт принципиально вычленяем, «видим» нашим сознанием только в случае его деятельностного рассмотрения, квалификации его как результата взаимодействия различных связей и отношений между самыми разнообразными фактами человеческой культуры и цивилизации. Деятельностный подход к анализу ЭК предполагает, по нашему мнению, изучение их вербализованных форм в речевой практике коммуницирующих языковых личностей. Иначе говоря, содержание ЭК раскрывается не только на уровне анализа их дефиниций, но непременно и на уровне употреблений вербализующих их средств, способов (номинантов эмоций).

Структурно-семантический анализ словосочетаний, одним из компонентов которых является номинант эмоции, позволил установить, что последний достаточно легко и часто метафоризуется в немецкой и русской речи. Мы выделяем следующие типы метафор: антропоморфную, натурморфную, зооморфную и флористическую. Наиболее продуктивными оказались, согласно результатам проведённого исследования, её первые два типа. Высокий индекс употребления антропоморфной метафоры, которая, вероятно, наиболее распространена в любом языке (по крайней мере, в языках, обслуживающих европейские культуры), мы объясняем социально-психологической релевантностью для человека его же реальных поступков, его преобразующей действительность деятельностью. Homo loquens суть homo agens (человек действующий). Интроспективность человека, его психологическая склонность, природная, фатальная предрасположенность измерять, значит, и оценивать «вещи» сквозь призму собственного Ego есть причина активного употребления в языке антропоморфной метафоры.

Со структурной точки зрения (частеречной принадлежности) особенно продуктивен глагольный тип антропоморфной метафоры. Как самый динамичный класс слов именно глагол позволяет более эффективно, более адекватно передать эмоциональное содержание, интенции продуцента речи, эмоциогенные ситуации, которыми изобилует лингвокультурная среда нашего обитания.

Высокую распространённость натурморфной метафоры, сущность которой заключается в уподоблении психических переживаний человека конкретно, реально воспринимаемым предметам действительности, мы объясняем их традиционно непреходящей утилитарной (витальной) ценностью для нашей жизни. Наиболее часто эмоции уподобляются таким явлениям материальной культуры, как «огонь», «дым», «вода». Последним, по утверждению многих учёных, изучающих мировые мифологии, приписывались самые различные магические, целебные и т.п. свойства (см. Уилрайт 1990, с. 105–106; Степанов 1997, с. 200; Серл 1990, с. 324).

Натурморфная метафора эксплицируется в немецком и русском языках часто не только через глагольные имена, но и через адъективы. Последние с точки зрения их семантики обычно выражают значения температуры и цвета, приписываемые в качестве свойств ЭК (иногда значение вкуса). Здесь как и ранее очевидна ярко выраженная символизация психических переживаний человека.

Зооморфная метафора, построенная на приписывании эмоциям черт поведенческих реакций животных, не отличается высокой продуктивностью при вторичной номинации эмоций как в немецком, так и в русском языках. Здесь, однако, следует указать на сложность разграничения слов, номинирующих поступки человека и поведенческие реакции животных. Часто анализ семантики лексем, сочетающихся с обозначениями эмоций, не позволяет точно установить границы между употреблением тех/иных слов в отношении обозначения действий людей и животных. Антропо- и зооморфная метафоры, по своей сути, близки друг другу, поскольку описывают реальные, во многом внешне схожие поступки живых существ в целом.

Флористический тип метафоры, оказавшейся применительно к нашему материалу непродуктивным, по своей природе максимально близок широко распространённой натурморфной метафоре. Флористическую метафору можно было бы отнести в класс более «широкой» метафоры – натурморфной. Неактивное использование флоронимов в качестве метафоризующего эмоции средства мы объясняем прежде всего их пассивностью, «созерцательностью». Эмоции более легко метафоризуются «деятельностными» субъектами/объектами мира. Эмоциям человеческое сознание приписывает известную «человекоподобную» активность, в основе которой лежит сила их мотивационной деятельности.

В заключение укажем, что метафорические описания эмоций оценочны. Если провести их анализ в немецком и русском языках по таким основным типам оценки, как гедоническая, сенсорная и утилитарная, то можно обнаружить различную степень их распространенности в исследуемом материале. Наиболее продуктивным для метафорических описаний эмоций в обоих языках, судя по художественным примерам, является сенсорный тип оценки (sanfte Freude, сладкая радость, горькая печаль, горькое горе, холодное бешенство и т.п.). Сенсорный тип оценки характерен как для позитивных, так и для негативных эмоций, обозначаемых в немецком и русском языках. Этот тип оценки более продуктивен в русскоязычной метафоре. Данный лингвистический факт объясним предпочтением разноязычных этносов в выборе способа освоения мира, в том числе мира эмоций.

С культурологической точки зрения любопытен установленный лингвистический факт продуктивности утилитарного типа оценки в немецкоязычной метафоре (sinnlose Wut, sinnloser Zorn и т.п.). Судя по собранному языковедческому материалу (метафорические дескрипции эмоций), утилитарная оценка не столь свойственна русскому мироощущению, эксплицируемого в таком типе косвенной номинации, как метафора. В данном случае мы не склонны делать категоричных суждений ввиду ограниченного объёма языкового материала. Думается, что это соображение требует дальнейшей, более эмпирически насыщенной верификации. Её базой может послужить лингвокультурологический анализ иного типа текста – пословично-поговорочных высказываний.