2. Средства языковой концептуализации эмоций

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 

Лексические эмоциональные концепты

Как всякий социально-культурный феномен эмоции объективированы языком. Для того чтобы понять сущность того/иного вербально оформленного явления, необходим анализ техники его номинации в диахронической плоскости языка. Изучение способов номинации предметов (в широком толковании этого термина) мира – необходимое условие успешного изучения формирования и эволюции концептосфер языка, поскольку именно исследование языковых средств объективации фрагментов внешнего и внутреннего мира позволяет смотреть «на вещь изнутри».

Социально-психологическая и биологическая релевантность эмоций для жизни человека имеет своим результатом их детальную вербализацию в самых разных языковых сообществах (Апресян 1995а, с. 366-373; Вежбицкая 1997а, с. 33-44; Городникова 1985; Телия 1987, с. 65-74; Lutz 1988; Reuning 1941 и мн. др.). Вербализация эмоций осуществляется преимущественно на лексическом и фразеологическом уровнях.

Лексический языковой субуровень, как было указано выше, объективирует эмоциональный феномен самыми различными номинативными техниками. Можно сказать, что лексикализованная эмоция есть ЭК, поскольку она как знаковое образование существует, функционирует в лингвокультуре и, следовательно, отражает в себе эмоциональный опыт того/иного индивида, в целом социума, оценочно категоризирует, концептуализирует окружающий его мир. Лексема есть важнейшее средство вербального оформления концепта. В афористическом выражении А. Вежбицкой «добраться до мысли можно только через слова» (Вежбицкая 1999 , с. 294. – Курсив наш. – Н.К.) есть, безусловно, гиперболический след. «Добраться до мысли» можно и посредством анализа тех же грамматических конструкций. Вместе с тем мы считаем обращение к анализу средств и способов техники лексической объективации эмоций при исследовании соответствующей концептосферы языка приоритетным как минимум по двум причинам. Во-первых, слову в когнитивной психологии, генеративной грамматике и так называемых лексических грамматиках приписывается первостепенная важность в порождении, восприятии и хранении информации (Кубрякова 1996б, с. 97). Собственно лексический состав языка наиболее очевидно, «напрямую» отражает фрагменты экстралингвистической действительности (предмет – понятие – имя). Во-вторых, в современной лингвистической семантике достаточно хорошо отработаны сами исследовательские методики (методы компонентного, дефиниционного, дистрибутивного анализа, семантического дифференциала, психолингвистические эксперименты и т.п.). Иначе говоря, опирающиеся на успешно апробированные методические процедуры исследования лексики языка представляются нам в значительной степени технологичными.

При этом, естественно, нельзя забывать, что оформление мыслительных конструктов лексическими средствами прямой, вторичной и косвенной номинаций – это не единственный способ их оязыковления. Вторичная и косвенная номинации «характерны не только для лексического состава языка, но также для аффиксальных средств и синтаксических конструкций: она существует везде, где произошло переосмысление языковой сущности» (Телия 1990, с. 337). Здесь же ещё раз укажем на традиционную предпочтительность обращения учёных (Воробьёв 1997; Голованивская 1997; Шмелёв 1991, с. 55-58  и др.), анализирующих культурные концепты, к лексическому материалу, что, как мы понимаем, обусловлено названными выше причинами.

Исследователи, предпринимавшие попытки описания концептов эмоций (Бабушкин 1996, с. 35-39, с. 63-65; Вежбицкая 1999, с. 547-610; Телия 1987, с. 65-74; Dolnik 1994, S. 504-513; Kuehn 1987, S. 267-278 и др.), указывают на их диффузный характер, трудность более/менее чёткой демаркации их границ на концептуальной карте языка. Так, В.П. Бабушкин отмечает сложности отнесения эмоциональных лексических концептов (любовь, счастье, ревность и т.п.) к тому/иному конкретному их типу: «мыслительным картинкам», «схемам», «гиперонимам», «фреймам», «сценариям», «инсайтам» (Бабушкин 1996, с. 35-36). Размытость понятия «эмоция» служит препятствием его чёткой лексикографической дескрипции, что и явилось причиной применения различных нетрадиционных методических процедур при описании интересующего нас феномена – его метафорических дескрипций (Лакофф, Джонсон 1990, с. 396-397, с. 400-402), фреймового и сценарного подходов (Wegner 1985, S. 51-55), языка семантических примитивов (Вежбицкая 1997г, с. 326-375), на характеристике которых мы остановимся позже. Здесь же подчеркнём, что танталовы муки человека в описании природы эмоций равно как других культурно-ментальных явлений (в отличие от физически существующих) лежат в плоскости способа их восприятия. Вспомним, в частности, суждение Г. Лейбница, указавшего при рассмотрении абстрактных и конкретных феноменов на то, что справедливость в отличие от лошади нельзя увидеть (Лейбниц. – Цит. по: Бабушкин 1996, с. 36).

На наш взгляд, известная абстрактность эмоций является основной причиной их сложной верабально-концептуальной организации. Архитектоника, в частности, лексически выраженных концептов эмоций (радость, гнев и т.п.), таким образом, сложна, поскольку трудно постигаемо само данное психическое явление. Помимо ядерной части в неё включена широкая периферия, формируемая многочисленными образно-оценочными коннотациями, своеобразными коллективно-индивидуальными результатами мыслительной деятельности человека. Интерпретации эмоций людьми основываются на нескольких критериях – «хорошо» vs. «плохо», «полезно» vs. «вредно», «продолжительно» vs. «непродолжительно», «интенсивно» vs. «неинтенсивно» (подробнее см.: Красавский 1999а, с. 162-172), приписывание статуса доминанты которым в отношении конкретной эмоции может различаться в разных культурах, социумах и микросоциумах. Более того, их толкование (в том числе и эмоционально оценочное) отдельными индивидуумами далеко не всегда совпадает в рамках одного и того же этнического сообщества, что, однако, не отменяет существования некого усреднённого, среднестатистического «портрета» той/иной эмоции. Можно предположить, что составители лексикографических толкований эмоций опираются на существующие стереотипные, наиболее распространенные знания и представления языковых сообществ, народа об описываемом явлении.

Номинацию принято классифицировать на 1) первичную, 2) вторичную и 3) косвенную (Телия 1990, с. 336). Её первый класс образует сравнительно небольшое количество слов, что обусловлено, главным образом, причинами психологического порядка: человеческая память ограничена, а познаваемый мир безграничен. В своей лингвокреативной деятельности Homo loquens «экономит» на языковых средствах при вербализации осваиваемого им мира, осуществляя переносы наименований уже распредмеченных фрагментов действительности по смежности, ассоциации, функциям. Данный лингвокогнитивный процесс приводит к появлению вторичных и косвенных номинаций, число которых значительно превосходит первичный тип языковых обозначений.

В науке неоднократно высказывалась мысль о первичности обозначения реальных предметов мира в онтогенезе человеческого языка. Культурные и ментальные «факты», согласно этой точке зрения, номинировались значительно позже и нередко с помощью применения уже «готовых» знаков. Многочисленные этимологические сведения о жизни слов (см.: Маковский 1996; Монич 1998, с. 97-120) действительно свидетельствуют о языковой символизации предметов, их признаков, действий человека, корреспондирующих с реальными денотатами. Вместе с тем, на наш взгляд, следует заметить, что само по себе противопоставление физического, реального и ментально-культурного миров (по крайней мере, применительно к архаичной стадии зарождения цивилизации и культуры) не совсем корректно. В действительности архаичное сознание человека, как показывают результаты многих исследований (Гуревич 1972; Гуревич 1989; Кацнельсон 1986, с. 28-31) синкретично и полисемантично. Поименованный древним человеком объект представлял собой некий диффузный, нечётко очерченный предметно-мыслительный конденсат, о чём убедительно говорят авторитетные этимологические данные (см.: Монич 1998, с. 97-120; Феоктистова, Лемберская 1981, с. 78-85 и др.). Данное утверждение мы проиллюстрируем при подробном этимологическом анализе номинантов эмоций русского и немецкого языков в главе III.

Вторичные и косвенные номинации для лингвистов, лингвокультурологов и этнолингвистов служат наиболее важным информационным источником, поскольку в них знаково фиксируются ментальные операции «человека говорящего», лингвокультурологический анализ которых позволяет учёным вскрыть мотивационные основы переносов наименований с одних объектов мира на другие, увидеть корреспонденции разных концептосфер того/иного языка.

При лингвокультурологическом анализе концептосфер языка в синхронии и диахронии его обязательной исследовательской операцией являются этимологические данные слов, повествующие нам о способах, средствах, в целом о динамике развития оязыковления того/иного фрагмента действительности. Адекватная интерпретация учёным системы становления той/иной концептосферы, достаточно чётко выделяемой современным языконосителем, облигаторно предполагает, таким образом, использование историко-этимологических сведений, хранящих тайну формирования, эволюции человеческой мысли. Результаты толкования вербализованного (в особенности, лексическими средствами) культурного концепта исследователем могут зависеть от выбора им самого подхода – синхронного или диахронического. При синхронном подходе к анализу лексически оформленного концепта наблюдаема лишь вершина айсберга; исследователем делается «срез» языкового сознания на ограниченном временными рамками когнитивном пространстве. Обращение же учёного к диахронии экзистенции интересующего его феномена позволяет увидеть сложную мыслительную деятельность человека во временной протяжённости, что, безусловно, ценно не только для историка языка, этимолога, компаративиста, но и для лингвокультуролога и когнитивиста.

Хорошим языковым примером, по нашему мнению, убедительно иллюстрирующим появление возможных различий в толковании лексических концептов эмоций (в зависимости от синхронного и диахронического взгляда на них), может служить русское слово страх. Так, в словарной статье «Метонимия», опубликованной в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» Н.Д. Арутюновой, отмечается перенос наименования данной эмоции на причину её возникновения – «ужасное событие» (Арутюнова 1990, с. 300). Н.Д. Арутюнова, как мы можем судить, указала на вторичную номинацию (метонимию) рассматриваемой лексемы, воспользовавшись его современной словарной дефиницией: «Страх – 1. Очень сильный испуг, сильная боязнь; 2. мн. События, предметы, вызывающие чувство боязни, ужаса; 3. в знач. сказ. и нареч. Очень, в высшей степени, очень много, ужас»  (ТС 1995, с. 761. – Курсив наш. – Н.К.). Если исходить из предложенной здесь дефиниции, т.е. учитывать последовательность перечисления значений слова страх, то действительно имеет место перенос наименования чувства на провоцирующего его переживание ситуацию. Если же рассматривать данную лексему с точки зрения диахронии, т.е. обратиться, в частности,  к её этимологии, то картина будет несколько иной.

Есть три основные версии объяснения происхождения слова страх (см. ЭС 1996, т. 3., с. 772). В соответствии с первой это слово вначале номинировало определённую угнетающе действующую на психику человека ситуацию (лат. strages «опустошение, поражение, повержение на землю»). Получается, что имеет место метонимия не страха как номинанта эмоции, а наоборот, наименование конкретной неблагоприятной для человека ситуации переносится на его ощущения. Если же принять вторую версию происхождения слова страх, согласно которой оно первоначально коррелировало с вербальным актом угрозы одного человека другому (лтш. struostit «угрожать, строго предупреждать»), то в этом случае опять же метонимизируется определённый речевой поступок, но не номинант эмоции. Если принять во внимание третью версию происхождения слова страх, то можно заключить, что осуществляется перенос с наименования физических действий человека на его внутренние переживания (европейская форма *treso – «трясти») (ЭС 1996, т. 3., с. 722). Кстати, попутно укажем на возможный культурно-языковой реликт – устойчивое выражение в русском языке – «трястись от страха». Возможно, эмоциональное значение у слова страх не первично, поскольку многие версии этимологического анализа обнаруживают у него первичность «физического» значения.

На этимологии слов, обозначающих ЭК в немецком и русском языках, детально мы остановимся позже. Здесь же сделаем самые общие замечания о полисемии знаков, один из ЛСВ которых корреспондирует с эмоциоконцептосферой. Мышление архаичного и в значительной степени ещё средневекового человека (см., напр., Carruthers 1994, p. 8-9) не было в состоянии чётко дифференцировать понятия причины и следствия, внешнего и внутреннего. Они ему представлялись в силу недостаточности развития абстрактного мышления в форме содержательно единого, целостного, нерасчленённого процесса. Данный вывод опирается на известную научно обоснованную и, как кажется, всеми принимаемую концепцию изначальной, первичной предметности человеческого мышления: обозначение реальных объектов материально воспринимаемого мира, как правило, предшествует наименованиям абстрактным. Абстрактные понятия формируются по мере освоения человеком окружающего его мира, по мере социализации Homo sapiens. Иначе говоря, мышление развивается по формуле «от конкретно-предметного к обще-абстрактному».

В этой связи любопытны результаты фактических наблюдений некоторых современных лингвистов-этнографов, изучавших в недавнем прошлом (середина XX столетия) язык и психологию носителей сохранившихся нецивилизованных (в сравнении с западными!) культур Океании. В данных культурах, по мнению исследовательницы К. Лутц, слова, обозначающие эмоции, в частности в языке инфалук, рассматриваются его носителями, пользователями скорее «как сообщения о связи лица и события (в особенности затрагивающие другое лицо), чем сообщение об интроспекции своих собственных состояний» (Lutz. – Цит. по: Вежбицкая 1997д, с. 389–390. – Курсив наш. – Н.К.).

Все типы номинаций (прямая, вторичная, косвенная) представляют собой знаковые образования. Основное же различие между первым и двумя другими типами номинации сводится к тому, что при вторичных и косвенных обозначениях имеет место переосмысление выражаемых ими сущностей. Данный семантический процесс нередко приводит к приобретению вторичными и косвенными номинациями различных коннотативных, в том числе и эмотивных, признаков.

С прагматико-семасиологической точки зрения вербальные знаки вне зависимости от их отнесённости к вышеназванным типам номинаций учёными классифицируются на нейтральные и эмотивные (Бабенко 1989; Шаховский 1988), что определяется соответствующим наличием/отсутствием или же доминированием в их содержательной структуре логического/эмоционального семантического компонента. Так, В.И. Шаховский предлагает следующую типологию вербально оформленных знаков (лексем): обозначение (или номинация), описание (или дескрипция), выражение (или экспликация). Последний тип вербализации эмоций принято считать собственно эмотивами. К ним относятся, к примеру, инвективы (Шаховский 1988, с. 31).

Не нейтральная символизация эмоций имеет место не только в классическом случае их экспликации, но также и при их дескрипции. Так, в качестве примера символизации конкретной эмоции, испуга, в творчестве А. Белого Л.А. Новиковым приводится образ распахнутой зияющей двери. В другом же месте этого же произведения русского орнаментального прозаика «символизация испуга перед роковой неизбежностью даётся <...> через ощутимый физиологический ряд, сопровождающий подобные переживания и мысли (ощущение гадкой слизи, потекшей по позвоночнику)...» (Новиков 1990б, с. 142). Здесь, используя терминологию В.И. Шаховского, речь идёт о дескрипции эмоции.

Данный тип вербальной символизации эмоций строится на знании носителей языка человеческой физиологии, на житейском опыте наблюдения соматико-физиологических реакций организма человека и приматов. Дескрипции эмоций при этом нередко основываются на натуральных жизненных ситуациях. Это обстоятельство, на наш взгляд, объясняет нам межкультурные, межэтнические корреспонденции вербального описания одних и тех же эмоций. Так, по наблюдениям исследователей (Ekman, Friesen 1981, p. 80-84), эмоция отвращения вызывается обычно физиологией запаха (smell) (канал коммуникации человека с миром – осязание). Отсюда, как мы понимаем, следует и соответствующая реакция человека – его стремление прикрыть нос и рот. Гнев – физиолого-психическая реакция человека, выражающаяся в покраснении глаз, лица и в целом тела. Отсюда и соответствующая легко идентифицируемая нами символизация данной эмоции, в том числе и вербальная, в частности дескриптивная (покраснеть от гнева, vor Zorn, vor Wut rot werden и т.п.).

Резюмируем изложенное выше. Лексические средства языка мы считаем важнейшим инструментом формирования и развития феномена ЭК, поскольку «наличие слова (отдельной лексической единицы) служит прямым свидетельством существования понятия, а при его отсутствии имеются, в лучшем случае, лишь косвенные свидетельства» (Вежбицкая 1999, с. 294). Слово – не только базисная номинативная единица, но и, как установлено в нейролингвистике, один из способов хранения информации, смысла в человеческом мозгу. Лексические средства, оязыковляющие эмоциональную концептосферу, могут выступать как первичные, вторичные и косвенные номинанты. Как правило, на современном этапе развития языков эмоции вербализуются вторичными и косвенными способами номинации. Лексемы, оязыковляющие мир эмоций, с прагматико-семасиологической точки зрения (Шаховский 1988) могут классифицироваться на прямые номинанты (радость, страх и т.п.), дескрипторы (дрожащие руки и т.д.) и экспликанты (подлец, козёл и т.д.).