2.1.4 Культурологические особенности образования концепта «оскорбление» в русском языке

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 

Брань – злоупотребление божественным, т. к. священное слово используется на «бытовом» уровне в сугубо личных, «корыстных» целях, причем не в отведенное ритуальным актом, обычаем время на упоминание священного имени. Брань – божба, в таком случае, подкрепляется силой взламывания временного отрезка на уместность словоупотребления, и, кроме того, брань открыто эксплуатирует семасиологический смысл божественного, который был заложен или точнее установлен предшествующим религиозным опытом и который приобрел в сознании сверхсилу. Естественно, что отрицательный «эффект» бранного словоупотребления утраивается в случае его использования в общественном, публичном месте, т. к. в совокупности: 1) происходит собственно само злоупотребление верховным словом, кроме того, 2) взламывается временной отрезок на уместность употребления, 3) взламывается пространство – слышат все или некоторая часть социума.

Итак, теперь стало возможно аналитическим путем реконструировать мифологическую схему одного из самых крепких русских идиоматических выражений, восстановив индоевропейский этносемантический смысл формулы самого одиозного русского матерного выражения «Иди на х…» – что принимает ясную, понятную, семантически оформленную, соответствующую индоевропейской мифологической традиции, законченную форму действия: *«Иди на (погребальный) холм петь!, т. е. разглагольствуй на могиле предков»; или в усеченном виде «Отпевай на холме!», «Иди на (погребальный) холм!», т. к. «побеспокоив дух предков, ты умрешь», «могилой предков прервется твое слово», «в могиле ты замолчишь»; «Иди на холм!», «Иди на х…» (ср., «там, где Макар телят не пасет!»; фр. fоus – moi le camp! – убирайся вон!, дословно – «иди в поле!»; «иди на хутор бабочек ловить!», «иди в поле!», «иди на Лысую гору!»). Как известно, на погребальных курганах не было никакой растительности, т. е. это было «лысое место», «плешивое, пустое место» (Шанский 2002: 237). «Ярилина плешь» – холм, на котором происходили ярилины гулянья, языческие оргии (Левкиевская 2000: 48) (ср., рус. диалектное «плешь» – пол. органы и и.-е. *pelah – пол. органы).

Итак, в данном случае: 1) упоминание божественного всуе – погребальный холм, т. е. могила, место захоронения праха предков у всех народов считалось священным («Не почитание могил предков считалось у представителей арийско-иранских племен кощунством»; Богданов 2000: 6), т. е. это злоупотребление словом; 2) взламывание временного отрезка – бытовой характер инвективного словоупотребления предполагает явную неуместность; 3) взламывание публичного пространства – петь песни на погребальном холме, горе – это обязательно должно быть досягаемо до всех, воспринято, услышано всеми; и это, во-первых, предусматривает всеобщность воздействия, и, во-вторых, это логическая инверсия, инверсия-противопоставление, что может рассматриваться как прием усиления эффективности речевого акта.

Песнопение на погребальной горе в момент, когда там нет ритуальной процессии выходит не только за рамки неуместного религиозного поведения (согласно индоевропейской мифологической традиции запрещается беспокоить души умерших, упоминая «их» имена; Мечковская 1998: 63), сколько за уровень ментального здоровья и воспринимается как кощунство, направленное против культа почитания праха умерших. Кроме того, определенный религиозный смысл имело само понятие «песнь», что соответствовало прежним религиозным представлениям: песнь – это сексуальный символизм, культ рождения, праздника, святости, хвалебный гимн божеству (ср., гр. psalmos – песнь, рус. псалом, песнь, и.-е. – *pesnis – penis (Маковский 1996: 161); нем. Lied – песня, лат. ludus – культовая игра, рус. люди, нем. Leute; рус. луд – свет, святость; рус. «Песнь! Блеск! Писк!» – выражения восторга, совр. «Моторные масла Luxoil – просто песня!» (www.luxoil.ru); или фр. заниженные chanter – нести вздор и chantage – шантаж, как исходное: «восхваление для достижения выгоды»; рус. «ваша песенка спета» – предвещание близкого конца, отпетый негодяй – неисправимый тип, но и рус. петь осанну – превозносить, восхвалять кого-либо; совр. «Учительская песня началась, кажется, сказал он» (Чахкиев 1982: 62)).

В древней славянской мифоэпической традиции был распространен обычай петь «бесовские песни на тризнах» (Соболев 1999: 23), что выполняло роль охранительного ритуала, отводящего смерть от живых. Ритуальная языческая пляска, кружение и другие оргиастические действа, определяемые как бесование, не могут сопровождаться речью; это могут быть либо песнопения, либо какие-то ритмические, проговариваемые речитативом словесные формулы (Велецкая 2003: 98). В индоевропейской мифологической традиции песнопения составляли обязательный элемент языческих ритуалов: «похорон Ярилы», «Костромы», «масленицы», «Морены». Все языческие формы символизации смерти сопровождало ритуальное веселье, основным элементом которого был смех. Именно смех, как символ жизни, наиболее надежно обеспечивал вечную жизнь, бессмертие душе. Игрище, связанное с умирающим и воскресающим божеством, представляли собой прощальную церемонию проводов на «тот свет», причем прощание носило характер воздаяния последних почестей.

Подобные ритуалы «инвективных песен» были широко распространены у древних народов (Фрейнберг 1997: 99). Инвокация божества и последующая инвектива способствовали публичному единению членов социума посредством повторения первоначального ритуала первого созидания, победы над демоническими силами, т. е. ритуала, который стал основой зарождения жизни рода, общины или даже целого народа, основой собирательного начала. Древняя инвектива, носившая первоначально «космогонический характер, символизировала появление солнца» (Фрейнберг 1997: 98), т. е. зарождение новой жизни. А в ритуалах «инвективных песен» оскорбление конвенционально необходимо, т. к. оно является частью освященного богами мироустройства, в котором умерший регенерирует, земля дает хороший урожай, виновный изобличен, пороки осмеяны.

В древних славянских «праздниках» момент перехода в мир иной или его игровое представление – «сожжение чучела всегда сопровождался ликованием, весельем, смехом и фарсовыми действиями» (Велецкая 2003: 105). Никакого празднования воскресения в обрядах и праздниках не было, т. к. праздник состоял не в воскресении, а в «умерщвлении». Это представление смерти было сопряжено с ритуалом проводов посланников («вестников», «послов к предкам») в обожествленный космос через непосредственную связь земного огня с потусторонним миром, с царством мертвых. Связь Огня с солнцем, с космосом по индоевропейским представлениям осуществлялась ввиду мифических представлений об Огне как переносчике умерших предков богам.

Подтверждением функционального назначения языческих костров служат «формы трансформированных ритуальных действий вокруг больших костров, возжигаемых на вершинах гор или высоких холмов» (Велецкая 2003: 112) – основного действа самых важных праздников кельтского календарного года. В канун дня Белтана особо уважаемые в селении люди добывали огонь для костра (ср., Белтан – обрядовый костер на горе, праздник огня; др. - англ. bel – огонь, нем. диал. boli – огонь, костер; и божества славянского языческого пантеона «Белобог», «Белун» – белорусс., «Belenus» – кельт.).

Костер зажигался с появлением первых лучей солнца. Пели торжественный гимн солнцу. Парни выпекали в костре большую овсяную лепешку и разделяли ее на куски по числу присутствующих. Один кусок чернили углем. Каждый затем вынимал из шапки по куску. Считали, что тот, кому достался черный кусок, «посвящен», и он обязан был три раза перепрыгнуть через костер. Как только черный кусок был вынут, парни сейчас же набрасывались на своего несчастного товарища и делали вид, что бросают его в костер. Тот, кто вынимал отмеченный кусок, на весь год получал обидную кличку Cailleach bealtine – Beltan (Велецкая 2003: 112) (ср., др. - англ. bel – огонь, нем. диал. boli – огонь, костер, англ. belief – вера, верование; польск. obelga – оскорбление; нем. beleidigen – оскорблять).

Известен древний моравский обычай, когда на масленицу (именуемую «pohreben») главное действующее лицо обходило деревню с окриком: «Pohreben, stare baby na hreben» (Велецкая 2003: 147), – где чешск. «hreben», «hrbol» означает «холм» (ср., со ст.-сл. hrib, хрибъ – холм; Шанский 2002: 354). В ответ деревенские жители должны были бросить горшок с золой. Под поздними наслоениями в данном обычае проявляются рудименты индоевропейской мифологической традиции отправления на «тот свет» посредством сожжения, в том числе и на горах. Зола, уголь в похоронной обрядности несут функции обозначения «погребального костра» и «перехода в иной мир».

В период становления «карнавальной» культуры народных праздников, т. е. культуры вторичной, отражающей в пародийной форме культуру первозданную, произошла смена категорально-оценочной системы. Обряд, культ, праздник, «карнавал» воспроизводят, моделируют уже однажды «отраженную действительность, пользуясь «двойным» (Захарова 1994: 288) отражением» (ср., англ. hill – холм, рус. холм от др.- сакс. holm – холм, выпуклость, но ческ. hulvat – грубиян, хам; и ческ. hulit – дымить, т. е. общаться с предками через уходящий вверх дым костра, гадать по дыму костра, рус. хула – осуждение, порицание, при смене религиозной ценностной парадигмы «гадать и общаться с предками посредством дыма» стало предосудительно и опасно ввиду приклеивания «опасного» ярлыка; ср., рус нахал – грубо-бесцеремонный, дерзкий человек, той же основы что и общесл. объединенные под одной основой по мнению Н. М. Шанского: холуй, холить, подхалим, шалый, шалопут от «шалый» и «путь», т. е. «беспутный», «неопределенного направления», т. к. истинное направление подразумевается, но не произносится, рус. диал. хальный – нахальный, рус. подхалим (Шанский 2002: 199, 241)).

Как выражения и обороты речи, так и народнопоэтические и фольклорные произведения потеряли в повседневной жизни прежнее значение. Первоначальный смысл их утрачен, забыт, переосмыслен. Но они важны как показатель существования обычая в древности, определявший «ассоциативное» мировоззрение о завершении жизненного пути древнего человека как о вечном круговороте жизни.

Пожелание неблагополучия лицу в языческом сознании строится по тем же принципам, что и проклятие (ср., молиться, умаление чести), т. е. по схеме обыгрывания архаического ритуала. Принципы языческого представления о нанесении «морального» ущерба личности или нанесении «оскорбления», таким образом, заключаются в пожелании нарушения обычного хода вещей. Но однажды этот обычный ход вещей уже был нарушен тем, что сам ритуал был заменен на свое игровое представление: например, ритуал принесения человека в жертву богам (высшее благо) был заменен на ритуал сожжения «соломенного чучела» с обязательным драматическим обыгрыванием в роли «вестника» или «посланца к предкам», выбранного по жребию соплеменника, который в определенном освященном месте вступит в общение с далеким предком-«демиургом» и сообщит ему о неотложных нуждах всего социума (ср., козел отпущения). В таком парадигматическом понимании оскорбление – это пожелание свершения сценария игрового представления архаического ритуала в отношении некоего субъекта с осознанием его неосуществимости ввиду утраты магической силы прежнего культа, т. е. иными словами оскорбление – это сценарий архаического ритуала, «переведенный» на язык новых социальных отношений. На такую природу происхождения оскорбления указывает факт сохранения в «языковой памяти» языка архаических культовых знаков в современной инвективной лексике (ср., одинаковую схему образования негативной лексики через сценарий архаического культа в русском языке: иди к праотцам! – *иди на холм! – нахал, холуй, подхалим, шалый, холить, хула; Шанский 2002: 199); шельма – достойный смерти (Шанский 2002: 372)). Слово «холм» или «холом» в др.-инд. языке означало не только возвышенность, на которой «ставили остроги» и строили города, но и ритуальное место, выбранное святыми или святым знамением для проживания своего народа, т. е., место выбранное и одновременно оберегаемое святыми, где «все подчинено духам» рода (Богданов 2000: 54, 64, 72, 76) (ср., рус. «холм» и «голый» – т. е. буквально лишенный растительности, но и «холм» и «шлем» от гот. «hilms», буквально «защищающий, оберегающий»; Шанский 2002: 59, 372).

Итак, двойственная природа «оскорбления» в языческом сознании определяется через игровое преподнесение архаического культа в виде отправления на «тот свет» субъекта (опускание субъекта в скорбь) через знак предка, трансформированный со временем в «театрализованную» символизацию «умерщвления» личности посредством обыгрывания действий архаического культа.

Система «языковых координат» современного человека прошла долгий путь представлений об окружающем мире и в конечном итоге сформировалась под воздействием следующих условий: экстралингвистических – влияние определенного культурно-исторического контекста, предполагающего градуированную категориально-оценочную систему как определенных реалий действительности, так и представлений человека от них; существование параллельной, пародийной «карнавальной» культуры; наличие развивающегося нормированного литературного языка, противопоставленного стихии разговорной речи; наличие стилистических синонимов, способных заменить нежелательные, «ушедшие в подполье» лексемы (Захарова 1994: 289).