2.1.5 Роль десакрализации религиозных воззрений в образовании концепта «оскорбление»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 

Разделение географической территории на символы отвечает желаниям первобытного религиозного человека жить в священной ориентации однородного пространства (Элияде 1994: 26). Для индоевропейской мифологической традиции весьма характерным было такое деление на территорию среды обитания и территорию «иного мира». Причем на местах, где через религиозные представления происходят «разрывы в пространстве», разрывы уровней, одновременно происходит открытие пути вверх (в божественный мир) или вниз (в нижние области, в пространство, населенное демонами, ларвами и привидениями). Вне зависимости от изменений основы религиозного культа его первооснова остается жить дальше в языке, т. к. семантика идиоматических формул может измениться ввиду культурологических новаций, но направление остается неизменным – десакрализованное пространство.

С точки зрения язычника, сила «волшебного» слова заключается в его божественном действии, которое осуществится, если слово, заклинание будет «активировано» путем его произнесения вслух. Таким образом, такая лексическая единица имеет четко определенные персональные, временные и локальные рамки на употребление: церемониал, посвящение, культовый обряд, принесение в жертву, заклятие, проклятие, т. е. магическое (волшебное) слово или слово-ключ могут упоминаться только в случаях крайней необходимости. Так, русской языковой традиции известен обычай, когда для «отпугивания чертей и другой нечисти, которая любит собираться на чердаках, колокольнях и перекрестках дорог, необходимо было «выматериться», чтобы отвести от себя их дурное воздействие, ибо они боятся ругань не меньше, чем молитвы» (Манаков 1997: 43). Матерная брань способна также разрушить наведенный «морок», если нельзя «устроить молебен» (Громов 2002: 110). Ругань возникла первоначально как своего рода «антимолитва», призванная отгонять нечистую силу (Семенова 2000: 60). С этих позиций теперь можно совсем по-иному посмотреть на семантическую сущность и первоначальное предназначение «брани», как лингвокультурной категории: 1) оборона – совокупность средств, необходимых для отпора; 2) оборотничество – способность перевоплощаться в кого-что-нибудь с помощью волшебства; 3) брань – речевая формула-оберег, противодействие воздействию злых духов и темных сил.

Таким образом, брань связана с обманной стратегической формулой-оберегом магического превосходства, своеобразной самозащитой посредством словесного перевоплощения, поэтому первоначально «брань» – это стратегическое речевое поведение, защитная формула, состоящая в произнесении особого вида заклинаний о генеративном единстве и некотором моральном превосходстве над темными, демоническими силами индоевропейского языческого пантеона (ср., фр. оffense – оскорбление, обида и фр. defendre – защищать, оборонять; рус. брань и обороняться).

Итак, брань – продукт языческого сознания, своеобразный громоотвод настигающего и поглощающего страха, средство перенесения этого страха на более могущественный субъект иерархической системы ценностей и, наконец, разрядка для души, которую брань несет в виде освобождения от коллективных пут, т. к. стремление к индивидуализму как раз и проявляется в конфликте с социальным запретом. Взламывание социального табу, переросшее в последующем в языковую традицию, приобрело со временем четкие коммуникативные функции.

Для языка не существует вербальных запретов, т. к. его нормой становится то, что стало функционально полезным. С этих позиций мифологическая «брань» изначально трактуется по функциональному признаку стратегического поведения как средство отпугивания демонических сил путем отправления их в мифологический низ.

Возникнув в глубинах языческого сознания, «брань» как речевое поведение противопоставлена нормативному, с христианской точки зрения, поведению, но подобное антиповедение, выражающееся в сознательном отказе от принятых новых норм, наоборот, является подтверждением того, что когда-то оно было единственно возможным ввиду существования такой мононормы: религиозной, социальной, этической и языковой – обезопасить себя можно, упомянув вслух имя родового охранного божества. Широкое употребление в речи формул с табуированной лексикой, которая когда-то такой не являлась, свидетельствует о существенной смене ценностной парадигмы, но не о забвении языкового наследия народа. Поэтому наряду с социально одобренным поведением наблюдаются и архаические формы поведения, которые в свое время имели вполне регламентированный, культовый характер. Со временем древние ритуалы перестали восприниматься как самостоятельные и независимые формы поведения, но в перспективе христианских представлений получили статус отклонения от нормы. А «неправильное» поведение во все времена преследовалось социальной нормой и, прежде всего, этической, моральной, правовой.