4.1.2. Нормативные свойства концепта «оскорбление»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 

Существование человека вне национальности, понимаемой как индивидуальное бытие, невозможно существование человечества (Уфимцева 2002: 105). Через национальную индивидуальность каждый человек входит в человечество, т. е. он входит в него как национальный человек, обладающий своей самобытной духовностью, самобытной культурой и самобытным языком.

Культурная неповторимость этнических особенностей – это «результат особой, свойственной лишь данной культуре системы организации элементов опыта, которые сами по себе не всегда являются уникальными и повторяются во множестве культур» (Маркарян 1969: 68). Леонтьев по этому поводу писал, что «в основе мировидения и мировосприятия каждого народа лежит своя система предметных значений, социальных стереотипов, когнитивных схем» (Леонтьев 1993: 20).

Через культуру задается система координат, в которой будет действовать в мире представитель данной этнической культуры, формируется образ мира, который является «основополагающей частью культуры этноса» (Лурье 1997: 221). Имя собственно и есть культурологическая рамка, которая накладывается на индивидуальный опыт каждого человека, прошедшего социализацию в определенной культуре. «Назвать – значит приписать определенное значение, а приписать определенное значение – значит понять, включить в свое сознание» (Уфимцева 2002: 108).

Лингвокультурные стереотипы усваиваются в процессе социализации. Константность восприятия на уровне культуры как системы сознания, связанной с определенным этносом, обеспечивается именно культурными стереотипами сознания, т. е. парадигмами образов сознания, которые понимаются как способы восприятия и которые накапливаются в виде репертуара структуированных контекстов (концептов, фреймов, сем).

Концепт «оскорбление» не сразу занял свое место в лингвокультуре. Благодаря нормативной кодификации в правовом сознании возникают четкие определения и рамки того или иного социально-вредного поведения. Так, преступление по Русской Правде (XIX в.) определялось не как нарушение закона или княжеской воли, а как «обида», т. е. причинение морального или материального ущерба лицу или группе лиц (Исаев 1994: 17). Использование имени концепта «оскорбление» как номинации вида правонарушений в древних источниках права не было, т. к. древние памятники права относятся к так называемому каузальному типу кодификации, когда законодатель пытался предусмотреть все возможные жизненные ситуации (ср., ст. 23 РП «Если кто ударит мечом, не обнажив его, или рукоятью меча, то платит 12 гривен за обиду», ст. 24 «Если же обнажит меч, а не поранит, то платит гривну кун», ст. 25 «Если кто кого ударит палкой, или чашей, ли рогом, или тупой стороной меча, то платит 12 гривен», ст. 67 «Если кто вырвет у кого клок бороды, и знак останется, и очевидцы то подтвердят, то взыскать с обидчика 12 гривен штрафа…» и ст. 59 «Если господин обидит закупа, отнимет у закупа данную ему ссуду или его собственное имущество, то по суду все это он обязан возвратить закупу, а за обиду заплатить 60 кун»).

По современной юридической квалификации правовая норма «оскорбление» принадлежит к преступлениям против личности, и чтобы выразить отношения, сложившиеся в древнем обществе, необходимо прибегать к современным формулировкам, которые тождественны в описании этого вида деяний. В русском Судебнике XVI века и в Соборном Уложении (1649 г.) «обида» уже разделяется на противоправное действие словом и поступком (Исаев 1994: 48). Кроме того, нанесенная «обида», как понятие уголовного преступления, направленного против отдельной личности, больше не фигурирует в текстах этих источников права, т. к. на первый план выдвигается охрана существующего государственного и социального порядка. Соборное Уложение 1649 года определяет высокий социальный статус главы государства и церковных служителей, поэтому вводит специальные нормы по защите чести российских монархов и церкви: в Главе I предусматривалось применение наказания за богохульства (ст. 1 «Если кто возложит хулу на господа бога и спаса нашего Иисуса Христа, или на родившую его пречистую владычицу нашу богородицу и приснодеву Марию, или на честный крест, или на святых его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко; да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив, казнити, зжечь»; ст.7. «А будет кого обесчестит словом, а не ударит, и его за бесчинъство посадити в тюрьму на месяц»); в Главах II «О государьской чести» и III «О государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакого бесчиньства и брани не было» дополнительно оберегалась «государева» честь.

«Бесчестье словом» или «непригожим словом» (Глава X «О суде») по Уложению 1649 года заменили понятие «обиды», которое стало восприниматься как пережиток «деревенской культуры»: например, ст. 229 «А будет кто к кому-нибудь приставит в деревенской в какой-нибудь обиде, а учинили де те обиду люди, или крестьяне того, к кому приставит в беглых людях и крестьянех…». В последующем «обида» как юридический термин стала представлять собой мелкий проступок, рассматриваемый лишь мировым судьей (см. п. 2 ст. 19 Устава уголовного судопроизводства 1864 года: «Дела о преступлениях и проступках, о коих производство, начинаясь не иначе, как по жалобам лиц обиженных или потерпевших вред, может быть прекращено примирением»). А в текстах правовых источников «судебной реформы», проходившей во второй половине XIX века, термин «обида» вообще вышел из употребления ввиду устаревания этого юридического понятия.

Исторический архетип концепта «оскорбление» включал в себя одновременно признаки богохульства, оскорбления (словом, поступком) и обиды, которые воспринимались одной архенормой, передававшей общий семасиологический смысл запрета на внекультовое упоминание имени божества.

История появления имени «оскорбление» как юридического термина в текстах Российского права связана с принятием в 1882 году закона «Об оскорблении государя» (Исаев 1994: 219). Но полное закрепление и юридическую жизнь «оскорбление» как наказуемое правонарушение получило в текстах «Устава о цензуре и печати» (1897 г.) и «Уголовном уложении» (1903 г.) Так, согласно ст. 4 названного «Устава» запрещению подвергались произведения словесности, наук и искусств, «когда в оных оскорбляется честь какого-либо лица непристойными выражениями или предосудительным обнародованием того, что относится до его нравственности или домашней жизни, а тем более клеветой» (СЗРИ, Т.14, с. 191). Данные предписания, содержащиеся в «Уставе», в императивном порядке «требовали не допускать нарушений должного уважения к государю, государству и церкви, соблюдать непоколебимость основных законов, народную нравственность, честь и домашнюю жизнь каждого» (Воробьев 1997: 56). Кроме того, с принятием «Уложения о наказаниях» (1903 г.) семантическое ядро оскорбления было смещено в сторону сохранения «доброго имени» не только должностных лиц или обществ, но и любого частного лица. Некогда выработанное римскими юристами как положение о «добром имени» римских граждан в рамках развития частного права квиритов и инкорпорированное во времена усиления власти суверенов и царей в систему уголовного судопроизводства, юридическое толкование оскорбления «развернулось» вновь в сторону гражданского судопроизводства, хотя некоторое время еще сохраняло уголовные санкции, как меру ответственности. Согласно ст. 1039 «Уложения о наказаниях» указывалось, что при условии появления в издании сообщений, которые могли повредить «чести и достоинству или доброму имени» лица, редактор подвергался денежному штрафу и заключению в тюрьму на срок от 2 месяцев до 1 года и 4 месяцев или по усмотрению суда одному из этих видов наказаний. Однако, если подсудимый предоставлял суду неопровержимые доказательства справедливости опубликованных материалов, то он освобождался от ответственности по указанной статье. Тем не менее, он мог быть подвергнут взысканию по статье 1040 в случае, если суд в форме преследуемого сочинения или в способе его распространения усматривал «явный умысел нанести должностному лицу или установлению оскорбление». В этом случае оскорбительный отзыв в печати о частном или должностном лице, обществе или учреждении, выражавший или заключавший в себе «злословие или брань», наказывался более мягко: штрафу до 300 рублей, аресту от 7 дней до 3 месяцев или заключению в тюрьме от 2 до 8 месяцев (СЗРИ, Т.15, с. 64).

«Уложение» квалифицировало оскорбление чести в виде двух самостоятельных составов: обида действием и обида словом. Диспозиция статьи «обида действием» примыкала к преступлениям, связанными с легкими телесными повреждениями (побои), хотя и отличалось от последних отсутствием болевых ощущений. Процессуальная практика по «Уложению» требовала для признания выражений или действий оскорбительными непременного наличия намерения оскорбить. Но, так как оскорбления по вменяемому психическому способу отношения к противоправному деянию делились на безусловно оскорбительные и условно оскорбительные, виновный должен был доказать, что он не имел намерения оскорбить при безусловно квалифицируемом оскорблении, а при условно оскорбительных действиях или словах обиженный должен был доказать, что его хотели оскорбить.

Если взаимно были нанесены одинаковые оскорбления, то ответственность обоих лиц погашалась. Обвиненный в оскорблении мог быть освобожден от наказания, если состоялось примирение. Примирение и «зачет» взаимных оскорблений не имели места в случаях оскорбления должностных лиц или полицейских чинов при исполнении ими своих служебных обязанностей.

Интуитивное признание того, что современная лингвистика трактует как «коммуникативное намерение» в качестве квалифицирующего признака противоправного деяния, «оскорбление» отражает состояние развития правовой культуры того времени. Понимание под причинением обиды намерения оскорбить соответствует современному описанию иллокутивного речевого акта «оскорбление», где само «коммуникативное намерение» является признаком совершения противоправного деяния. Это подтверждает правильность понимания законодателем начала XX века речевой природы оскорбления.

Правовой сдвиг, последовавший после становления гражданского общества, изменил принципы и подходы современного правового толкования нормы «оскорбление», и поэтому перед специалистом, занимающимся вопросами взаимосвязи языка и языка толкования права, не обладающего специальными юридическими познаниями, стоит задача выбора метода анализа. С точки зрения теории речевых актов, толкование оскорбления с позиций намерений эмитента верно, но оно устарело для современного понимания правовой проблемы «оскорбление», т. к. нельзя объективно описать правовую и лингвистическую проблему «оскорбление», замкнувшись только в лингвистическом пространстве исследований. Правовой сдвиг пока прямо не произвел семантического сдвига в языке, но без учета этого сдвига нельзя постигнуть истинную природу «оскорбления» в современном толковании права.

Итак, с принятием в начале XX века в Российском законодательстве «Уголовного уложения» и «Уложения о наказаниях» выделились два юридических направления государственной охраны «доброго имени» лица. Уголовному и гражданскому преследованию подлежал субъект, причинивший ущерб чести лица: 1) путем распространения ложных сведений и 2) путем нанесения оскорбления. Поэтому юридическое толкование имени концепта «оскорбление» возникло первоначально как обыкновенное наименование запрета, определившего круг противоправного, уголовно наказуемого деяния, ранее квалифицируемого как «обида». Ценностная картина мира в языке представляет собой проявление закономерности «семантической концентрации, согласно которой наиболее важные предметы и явления жизни народа получают разнообразную и подробную номинацию» (Карасик 1996: 14).

Под юридическим именем концепта «оскорбление» был объединен большой пласт накопленного человечеством опыта в сфере нанесения вреда социальному статусу лица. Поэтому оскорбление, как элемент языковой картины мира, отраженный в общечеловеческой и правовой культуре отдельного этноса, имеет следующее лингвокультурное определение: оскорбление – это временное расстройство чувств человека в виде эмоционального всплеска, ведущего к блокаде рационального мышления, переходящее в стойкое состояние обиды, вызванное несоответствием уровня самоидентификации личности с предложенным ей местом в языковой картине мира, отражающей систему социальных субъективных оценок.

Юридические свойства концепта «оскорбление» – это когнитивное отражение наименования социального запрета в нормативном источнике. Контаминация юридического толкования и понимания обыденного смысла концепта усложняется еще и тем обстоятельством, что для номинации юридического запрета выбирается слово, обладающее «цельным», обобщенным смыслом, т. е. слово из обыденного языка, т. к. право является составной частью культуры определенной этнической общности. В то же время юридическая номинация запрета несет в себе дополнительную семантическую нагрузку, понимание которой доступно лишь специалисту в силу исполнения профессиональных обязанностей.

Явление разграничения толкования юридической терминологии и парадигматических понятий обыденного сознания усложняется и тем, что зачастую обыденное сознание легче реагирует на стереотипы, связанные с понятием справедливости, чем на юридические запреты. Только этим обстоятельством можно объяснить появление в обыденном сознании «юридических» стереотипов «вор в законе», «мафия», «оборотни в погонах», «черный нал», «коррупция». Так, например, описания диспозиции нормы «коррупция» нет ни в одном составе преступлений действующего УК РФ. Подобные стереотипы мышления, рожденные в глубинах СМИ, являются продуктом общественного сознания, преображающего сложные юридические образования через наивно-этические представления народа в виде этнических стереотипов «справедливости», «добра и зла», «хорошего и плохого», т. е. того, что представляется в сознании в более простом смысле: слово «коррупция» является более понятным для адресата, чем перечень составов должностных преступлений о злоупотреблении властью или служебным положением. В данном случае контаминация заключается в приписывании (предании) юридических свойств концепту «коррупция», который не имеет своего юридического имени (т. е. не несет никакой дополнительной юридической нагрузки). Антонюк указывает, что право, призванное отражать четкие критерии дозволенного и недозволенного, законного и незаконного, оказывается своего рода флюгером, меняющим направление в зависимости от собственных потребностей и возможностей, и «абстрактно мы привыкли к тому, что коррупция – это такое модное ругательное слово» (Антонюк www.iet.ru: 11).

Концепт оскорбление возник как вид социального табу, направленный на законодательное закрепление запрета на асоциально вредное поведение, причиняющее вред достоинству отдельной личности. Поэтому лингвокультурный концепт «оскорбление», возникший из своего юридического имени в обыденном сознании, воспринимается как неуважительное, общественно вредное и недопустимое поведение. Исходя из этого, можно дать следующее определение «оскорбления» как лингвокультурного концепта: оскорбление – это концентрированный социокультурный стереотип поведения, распространенный в массовом сознании носителей лингвокультуры, о видах социально вредного поведения, которое в коммуникативном взаимодействии вызывает несогласие адресата занять непривлекательное место в социальной системе ценностей ввиду утраты им прежнего социального образа или положительной оценки самоуважения, а также представление о социально-ориентированных способах восстановления утраченной значимости лица, подвергшегося вербальной агрессии.

«Обида» как юридическое имя концепта «оскорбление» устарело и более не употребляется в текстах современного российского права. Кроме того, юридическое имя концепта «оскорбление» поглотило в себя некогда юридические свойства «обиды», которая только предполагается в атрибутах (архитектонике) концепта «оскорбление».

Современное понимание оскорбления как преступления, обладающего по классификации уголовного кодекса РФ формальным составом, означает, что правовая норма «оскорбление» – это преступление, которое является оконченным в момент окончания действий, направленных на унижение чести и достоинства лица (по квалифицирующим признакам), вне зависимости от наступления или ненаступления вредных последствий, определить которые в целом ряде случаев бывает затруднительно без специальных познаний (т. е. без проведения лингвистической экспертизы). Для концепта «оскорбление» обида является центрообразующим ядром, которое было заложено в глубинах человеческой цивилизации и которое проявляет себя лишь при реализации функций иллокутивного речевого акта «оскорбление». Поэтому, хотя концептуальное пространство обиды потеряло свои юридические признаки и более не употребляется в текстах права, но ввиду этимологической близости с концептуальным пространством «оскорбление», имя которого и приняло на себя юридические свойства обиды, концептуальное пространство обиды входит в этимологическую память концепта «оскорбление». Недопонимание этого феномена права, которое является не только нормативнообразующим элементом социальной системы общества, но и концептоопределяющим элементом языка этнической общности, приводит к недопониманию необходимости самостоятельного анализа юридических свойств концепта «оскорбление».

При выборе методов описания концепта «оскорбление», основанных только на анализе лингвистических данных, без учета большого пласта правовой истории, несущей основную семантическую нагрузку, заложенную в современное представление оскорбления, ответгается тезис о главном предназначение культуры – передавать накопленный опыт последующим поколениям. Лингвокультурное взаимодействие обиды и концепта «оскорбление» представляет не только научный интерес в качестве предмета изучении обиды как юридического предшественника концепта «оскорбление», но в большей степени исследователей интересует языковая вовлеченность концепта «оскорбление» в семантическое поле эмоции обиды, чем как раз и занимается эмотивная лингвистика. Ввиду правовой кодификации, «эмоциональный конкретизатор концептуального пространства» (Панченко 2002: 98) обиды (как древнего архетипа понятия преступления) приобрел форму лингвокультурного концепта «оскорбление», зафиксированного в обыденном сознании как социально-вредное поведение, обладающее нормативной формой кодификации, т. е. обладающего признаками концепта, зафиксированного в правовой норме в качестве запрета.

Таким образом, концепт «оскорбление» отвечает всем признакам, определяющим концепт как явление лингвокогнитологии, и имеет право на самостоятельное существование как «ментальное образование», выделившееся из концептуального пространства «обиды» и обладающее семантическими признаками порицания, но квалифицируемый по нормам права как средство понижения социальной привлекательности лица ввиду возведенной в закон воли законодателя на запрет такого словоупотребления.