Вещные коннотации вербальных репрезентантов русского концепта «тоска»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 

Национально-культурная специфичность концептуального содержания может быть декларирована исключительно в результате сопоставительного изучения двух и/или более лингвокультур. Подробное сопоставление предпринимаем мы в нашей работе. Сопоставлять нам видится необходимым то, что несёт собой культурная коннотация – культурные коды. Культурный код как система организованных речевых практик, сложившихся в определённом коллективе отражающих коллективный опыт осмысления мира (Волошок, 2000), как совокупность окультуренных представлений о картине мира социума (Телия, 1999), может быть вскрыт вне сопоставления и дать богатый материал для контрастивного изучения.

Вербальные репрезентанты концепта «тоска» – это лексика с абстрактными значениями: тоска, грусть, печаль, кручина и т.д. Эти слова, как и любые другие, обладают определёнными валентностями – синтаксическими потенциями, позволяющими употреблять эти слова согласно нормам языка (Сукаленко, 1976: 68). По мнению В.А. Успенского (Успенский, 1979), абстрактные существительные, подобные изучаемым нами, имеют такую валентность, как если бы они обозначали материальные предметы. Поэтому они могут быть восприняты в мысленном эксперименте как конкретные существительные, обозначающие предметы. Прилагательные и глаголы, сочетающиеся с данными абстрактными существительными, имеют, среди прочих, конкретные значения и в этих конкретных значениях сочетаются с различными конкретными существительными. Лексическое значение каждого такого конкретного существительного В.А. Успенский называет вещной коннотацией рассматриваемого отвлечённого существительного в заданном контексте (Успенский, 1979: 147). Вещные коннотации в таком их понимании есть не что иное, как фиксация культурного кода, реализация культурной коннотации. По справедливому замечанию М.К. Голованивской, вещная коннотация, сопровождая абстрактное понятие, помогает его осознанию, реализует его в конкретном образе: вещная коннотация проявляется в общеязыковых метафорах и носит объективный характер, она объективно мотивирована и задаёт императивные законы ассоциирования понятий для каждого носителя данного языка. Кроме того, вещная коннотация не осознаётся носителями языка, но существует в коллективном подсознании, отражая специфику менталитета этноса (Голованивская, 1997: 27).

Выявление вещных коннотаций существительного тоска в русском языке должно дать нам доступ к информации о том, как русское языковое сознание концептуализирует данный аспект действительности, существования человека, представить культурный код русской лингвокультуры на данном концептуальном материале.

С целью выявления вещных коннотаций существительного тоска и его дериватов, нами был использован материал художественной литературы (около 900 употреблений), материал из общеязыкового фонда – словарных источников (Даль, 1978; Михельсон, 1997; НОСС, 1997; Ожегов, 1991; РНПП, 1958; СРЛС, 1987; СРЯ1, 1981; СРЯ2, 1958; ССРЯ, 1970; СС, 1976; ССРЛЯ, 1956; СССРЯ, 1983; ФСРЯ, 1978), а также материал, полученный в результате лингвистического интервьюирования носителей языка (см. Приложение 1). Реконструкция вещных коннотаций базировалась на сочетании следующих процедур:

выявление коллокаций с лексемой тоска в словарных источниках, текстах художественной литературы и анкетах информантов;

анализ выявленных коллокаций на предмет отнесённости к тем или иным смысловым областям, фиксация на основании данных анализа определённых вещных коннотаций;

определение превалирующих коннотаций по количественному показателю (к их числу нами были отнесены коннотации, предствленные в нашей базе значительным – от 10 и более – количеством коллокаций).

В результате проведённого анализа всей базы примеров можно обозначить целую гамму вещных коннотаций, закреплённых за данным существительным. Прежде чем перейти к её описанию, заметим: русский концепт «тоска», как и любой другой концепт, калейдоскопичен – являет в коммуникации то одну, то другую часть своего содержания, и всякий раз во внутреннем слове формируется специфическая, одномоментная конфигурация структур представления знания – единиц промежуточного языка, адекватная ситуации общения; помимо этого, как мы выяснили, специфика концепта «тоска» заключается в том, что это эмоциональный концепт, содержательной основой которого является конгломерат эмотивных смыслов. Два этих обстоятельства – калейдоскопичность концепта и эмотивность его смыслов – не акцентируются нами в дальнейшем изложении, но подразумеваются.

Русское языковое сознание выделяет выражение тоски как чувства, во-первых, через вещную коннотацию ‘глаза’: можно смотреть с тоской, всматриваться в тоске, с тоской следить взглядом, в тоске озираться, тоскливо рассматривать, в тоске переглянуться и т.д.: «… я с тоской смотрел то на закат, то на них» (Бунин. Натали); «… тревожно, в тоске всматривались они в невиданные огни, в мрачные, оборванные фигуры повстанцев» (Толстой. Аэлита); «Преображенский злобно и тоскливо переглянулся с Борменталем» (Булгаков. Собачье сердце); «Несчастный Фалалей в тоске озирался кругом…» (Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели). Глаза могут наливаться тоской, тоска может светиться в глазах, угадываться в них, тоску в глазах можно прочитать: « – Учитель, – вдруг сказала она, губы её задрожали,глаза налились тоской…» (Толстой. Аэлита); «… в глазах головы светилась безграничная тоска» (Беляев. Голова профессора Доуэля); «В этих глазах… я угадывал тоску предстоящего расставания» (Зиков. Прощание с солнцем); «… я порой читал в их глазах тоску и покорность» (Диков. Говорить).

Близкой по смыслу является вещная коннотация ‘лицо’. Тоска может выражаться (отражаться) на лице: «Часто на лице его являлась скука, тоска» (Достоевский. Записки из мёртвого дома); «Подавляющая, мучительная тоска отразилась на лице её» (Достоевский. Неточка Незванова).

К области выражения чувства тоски можно отнести вещную коннотацию ‘голос, звук, речь’. Для русского языкового сознания тоска звучит, выражается в слове: «Великолетный звон тоскливо гудел над деревянными складами и тупиками старой Москвы…» (Паустовский. Исаак Левитан); «В голосе звучала тоска» (Безымянный. Очищение тьмой). Ремарку (С тоской) находим в пьесах А.П. Чехова: «Вы целый день жужжите, всё жужжите – как не надоесть! (С тоской)» (Чехов. Дядя Ваня). Его персонажи тоскуют, актёр же должен донести эту тоску до зрителя своей интонацией. Относительно коннотации ‘голос, звук, речь’ можно выделить следующие доминирующие связи:

чувство тоски / речь и звуки человека: «… он обнял Ермака, как брата, и с тоской пожаловался…» (Фёдоров. Ермак); «Холин… тоскливо поведал о своих опасениях…» (Черных. Золото красных); «… он бросается в неё с воплем тоски и отчаяния» (Достоевский. Хозяйка);

чувство тоски / звуки музыки, пение: «Где-то башкир тянул звенящую тоской песню, родную русской душе» (Фёдоров. Ермак); «Тень Моцарта содрогалась, внимая тоскливому визгу моей флейты» (Сергиевская. Флейтист);

чувство тоски / звуки, издаваемые животными: «… в подъезде тоскливо мяукала кошка» (Чернёнок. При загадочных обстоятельствах); «во дворе тоскливо выла собака» (Фёдоров. Ермак);

чувство тоски / звуки, издаваемые предметами: «Крылья с тоскливым скрипом взлетали и падали…» (Сахарнов. Гак и Буртик в стране бездельников); «… задние колёса только выли в слякоти и тоске» (Набоков. Лолита).

Субъектом тоски выступает, как правило, человек. Новый объяснительный словарь синонимов даже настаивает на том, что тоска свойственна только человеку (НОСС, 1997). Однако говорящие на русском языке очень часто видят проявление тоски у животных (см. приведённые примеры). Один их наших информантов, например, закончил одно из предложений так: «Обычно тоскуют люди и животные». Вероятно, это объясняется тем фактом, что культурный сценарий, стоящий за словом и концептом «тоска», может быть перенесён и на ситуацию с участием не человека, а животного. Например, собака тоскует по хозяину, тоскливый лай (вой) собак и т. д. Здесь явное допущение того, что собака хотела бы быть с любимым хозяином, но понимает невозможность этого.

Возможность метафорических образований со словом тоска и его дериватами, обозначающих субъектом тоски животное (птицу), обусловлена ещё и тем, что основанием для отождествления человека и животного в данном случае могут выступать не только культурный сценарий чувства тоски и вещная коннотация ‘голос, звук, речь’. Отождествлять животное с человеком как субъектом тоски позволяет, на наш взгляд, наличие у существительного тоска вещной коннотации ‘поведение’. Для говорящих на русском языке  тоска – это вздохи, слёзы: «… следователь тоскливо вздохнул» (Глазов. Стойкий запах лосьона); «Пискунов тоскливо вздохнул…» (Сорокин. Заседание завкома); «Заплакать бы, закричать от тоски» (Фёдоров. Ермак); «Да известно-с: всё слёзы, слёзы, тоска» (Бунин. Суходол). Тоска может проявляться в молчании (быть в тоске и не говорить ни слова), но может выливаться в песне: «От тоски она долгими часами распевала грустные песни» (Фёдоров. Ермак), – или выражаться в словах. В тоске человек часто ходит взад и вперёд, не находит себе места: «… в новой, ужасной тоске она стала ходить взад и вперёд по комнате»; «Я же не могла сидеть на одном месте от глубокой, болезненной тоски своей» (Достоевский. Неточка Незванова); «… Филин, тоскуя, принялся слоняться по залу ожидания…» (Бабенко. ТП). Из жестов и движений, помимо уже упомянутого, часто фигурируют в описаниях заламывание рук, руки за головой, движения головы; часто тоскующий описывается сидящим или лежащим: «… праздно и тоскливо лёжа на нарах, я прослушал один из таких разговоров» (Достоевский. Записки из мёртвого дома); «… я сел в некоторой тоске и начал слушать» (Достоевский. Записки из подполья). Характерно, что тоска может охватывать человека даже во сне: «… Макар лежал во сне и тосковал» (Платонов. Усомнившийся Макар); «Даже во сне тоска охватывала его» (Поволоцкая. Сочельник).

Средоточием тоски для русского языкового сознания является сердце или душа человека. «Сердце» и «душа» – понятия взаимосвязанные для носителя русского языка, и на наш взгляд, даже способны заменять друг друга. Так, по-русски можно сказать: тоска охватывает душу, но вариант тоска охватила сердце также возможен. И хотя некоторые исследователи утверждают, что слово тоска «сопряжено с понятием «душа» (а не сердце!), потому то для русского человека именно в душе сосредоточена эмоциональная жизнь» (Иванова, 1998: 108), мы не можем согласиться с таким доводом. Концепт «душа», будучи, как и концепт «тоска», одним из ключевых для русской культуры (Wierzbicka, 1990), конечно, в большей степени отмечен культурными коннотациями, чем концепт «сердце». Но это вовсе не означает превалирования эмоциональных переживаний, которые говорящий связывает с душой, по сравнению с теми переживаниями, которые он связывает с сердцем. На основе нашего материала, мы, вообще, считаем возможным предположить отнесённость концептов «душа» и «сердце» к одному кластеру. Основание для этого – взаимозаменяемость слов душа и сердце в контексте, их контекстуальная синонимия: «… а по вечерам душа разрывается от тоски» (Киселёв. Повесть о Сонечке); «… как будет разрываться от тоски его маленькое сердечко…» (Агуреева. Без парашюта). К этому же кластеру мы относим концепт «грудь», он в меньшей степени, но всё же иногда служит опорой коммуникантам для выражения эмотивных смыслов концепта «тоска»: «Тоска разорвала мою грудь, учитель» (Толстой. Аэлита); «Непонятная тоска холодильными пальцами сжала грудь» (Логинов. Замошье). Наивное сознание, по всей вероятности, связывает сердце, грудь и душу следующим образом: душа – это нематериальное, но вбирающее в себя квинтессенцию человеческих переживаний; материя для души – это сердце, сердце же находится в груди у человека. Именно поэтому, на наш взгляд, в русском языке возможны сочетания тоска в душе, тоска на сердце, тоска в груди. Существительные душа и сердце могут обозначать в контексте субъекта тоски: «И так сердце затосковало по русскому говору, по русской песне, что забылось всё тяжёлое» (Фёдоров. Ермак); «…тоскует его душа по ночам и рвётся куда-то» (Алфёрова. Решётка). Но чаще они передают содержание ‘место, где тоска бытует в человеке’: «Тоска … вошла с тех пор в сердце…» (Паустовский. Исаак Левитан); «… тоска всё более и более нарастала в моём маленьком сердце» (Достоевский. Неточка Незванова); «А Клава, с душой, наполненной тоской, уже выходила из становища…» (Фёдоров. Ермак).

Русский концепт «тоска» – один из основных концептов эмоциональной сферы носителя русского языка. В русской линвокультуре, наряду с такими концептами, как «любовь», «радость», «счастье», «печаль», «смех», «грусть», «веселье» и др., он чаще других попадает в олицетворяющие контексты (Константинова, 2000). Если посмотреть только на контексты, где описывается связь тоски с душой (сердцем), мы уже увидим персонификацию: тоска входит в сердце, надрывает сердце, грызёт (гложет) сердце, давит на сердце, падает на сердце, лежит на сердце, обвивает душу (сердце), охватывает душу и др. Вообще же, концепт «тоска» вербализуется в следующих олицетворяющих контекстах:

появление чувства тоски и его исчезновение (тоска находит, подступает, нападает, накатывает, может нахлынуть, забирает кого-либо, овладевает кем-либо, проходит): «Зою охватила тоска» (Толстой. Гиперболоид инженера Гарина); «… неуверенность и тоска опять подступили к ним» (Иванов. Не стрелять); «… его уж очень забирала тоска» (Достоевский. Записки из мёртвого дома);

чувство тоски по отношению к тому, кто его испытывает (тоска заедает (снедает), ворочает, одолевает, закипает, угнетает, остаётся, терзает, растёт и т.д.): «беспредметная тоска терзала меня как будто каким-то предчувствием» (Достоевский. Неточка Незванова); «Тоска заела» (Угрюмова. Баллада о зонтике в клеточку).

Анализ сочетаемости существительного тоска с прилагательными в русском языке позволяет выделить группу устойчивых словосочетаний: тоска зелёная, ужасная тоска, смертельная (смертная) тоска, невыносимая тоска, глубокая тоска, страшная тоска, мучительная тоска. Они чаще других встречаются в нашей выборке из художественной литературы, а также фигурируют в ответах информантов. Основываясь на значениях этих словосочетаний, считаем, что для русского языкового сознания тоска – это скорее нечто отрицательное, тяжело переносимое и не до конца понятное. Данный список словосочетаний легко пополнить другими словосочетаниями с отрицательной коннотацией: предсмертная тоска, дикая тоска, отчаянная тоска, чудовищная тоска, щемящая тоска и т.д. О тяжести переживаний, связанных с тоской, свидетельствуют словосочетания: подавляющая тоска, палящая тоска, тяжёлая тоска и др. О неопределённости чувства тоски – словосочетания: непонятная тоска, какая-то тоска, некоторая тоска и др. Однако несмотря на то, что тоска, как правило, оценивается говорящими на русском языке как отрицательное чувство, и как таковое фиксируется в психологии (Лук, 1976: 24), с тоской могут ассоциироваться не только отрицательные переживания; тоска может быть не только горькой, но и сладкой: «… я читал и от времени до времени с сладкой тоской взглядывал на её руку…» (Бунин. Натали); «… сердце было полно сладкой тоски» (Фёдоров. Ермак).

Амбивалентность тоски заложена в культурный сценарий данного чувства. Согласно своему культурному сценарию, чувство тоски всегда предполагает стремление к лучшему, хорошему, желаемому: «Белосельский тосковал по старой дружбе…» (Булычёв. Глубокоуважаемый микроб); «… писатель были из деревни, тосковал по родному» (Шукшин. Мастер). В то же время, по этому сценарию, чувство тоски подразумевает неосуществимость желаемого, и поэтому отрицательные коннотации сопровождают лексему тоска и её дериваты в любом из контекстов, даже в том, где говорится о сладкой тоске, тоске поэтической. В любом случае, тоска в сознании говорящего на русском языке – это страдание от неудовлетворённой потребности в чём-то хорошем. Объектом устремлений человека, испытывающего тоску, может быть что угодно, однако при условии, что сам человек будет осознавать это как нечто положительное и желать этого. Несмотря на отсутствие ограничения в выборе объекта человеческих потребностей, наш материал позволил нам выделить несколько достаточно устойчивых тенденций в выражении направленности чувства тоски для русского языкового сознания:

тоска по родине: «… тосковал: очень домой в Россию хотелось» (Лесков. Очарованный странник); «От тоски по родине, по воле Ермака потянуло петь» (Фёдоров. Ермак);

тоска по прошлому (‘ностальгия’): «Каждую минуту тосковать о прошлом следить за успехами других, бояться смерти…» (Чехов. Дядя Ваня); «… ностальгический характер охвативших его воспоминаний объяснялся тоской по безвозвратно ушедшим временам…» (Корецкий. Задержание);

тоска по близким, любимым, родным: «… высшая сила выражала тоску по той единственной, которую он так и не встретил» (Мигунов. Веранда для ливней); «Первые годы человек тоскует о близких» (Довлатов, Встретились, поговорили); «… Пётр Александрович вечно тоскует о ней, о её душевном спокойствии…» (Достоевский. Неточка Незванова);

тоска по хорошим чувствам: «… в своём непомерном одиночестве и тоске по любви и счастью мы, как это ни парадоксально, вовсе не одиноки» (Угрюмова. Три эссе); «Тоска по материнской, сестринской, женской любви вошла с тех пор в сердце и не покидала Левитана…» (Паустовский. Исаак Левитан);

тоска по воле, свободе: «… один служащий, истосковавшийся по свободной жизни, бежал» (Беляев. Голова профессора Доуэля); «Нет, куда уже, ни на какую волю отсюда не уйдёшь, зачем лгать, - тосковал пёс…» (Булгаков. Собачье сердце).

Выделив, таким образом, семантическую сочетаемость лексемы тоска и её дериватов в выражении направленности, мы можем предполагать наличие в языковом сознании говорящих на русском языке определённых стереотипов, связанных с выделенными смысловыми областями: «Родина», «Прошлое», «Близкие, любимые, родные люди», «Воля, свобода», «Хорошие чувства» (Безусловно, это только приблизительный и далеко не полный список того, на что может быть направлено чувство тоски). Существование таких стереотипов, на наш взгляд, подтверждают реакции наших информантов в ассоциативном эксперименте на стимул «тоска»: по Родине, родные, любовь, чувства, воспоминание. Русский ассоциативный словарь также фиксирует реакции: по Родине, о доме, о девушке, по другу, по любви, по родным (АТРЯ, 1996). Таким образом, у русского концепта «тоска» на уровне дискурса реализуются стереотипные когнитивные модели, определяющие направленность описываемого или выражаемого эмотивного смысла. Даже если чувство тоски направлено на иной объект, далёкий от упомянутых областей, на основании сходства по какому-либо признаку вербализация данного содержания осуществляется по одной из моделей, фиксированных в когнитивной базе носителей языка. (Под моделью в данном случае мы понимаем связь данного концептуального содержания с содержанием других концептов, отражащую привычки и мироощущения говорящих и закреплённую в ментальном лексиконе).

В то же время, следует заметить, что не всегда говорящий осознаёт, на что направлена его тоска, чего ему не хватает: «… язвительная, беспредметная тоска терзала меня как будто каким-то предчувствием» (Достоевский. Неточка Незванова). Это вовсе не означает, на наш взгляд, что предмет тоски отсутствует как таковой, он просто не осознаётся. Подобной видится нам ситуация с осознанием причины тоски. Причина тоски также не всегда понятна тому, кто тоску испытывает; человек может даже называть тоску беспричинной: «… краснопогонный солдатик, намертво заперев ворота и караулку, маясь вдруг беспричинной тоской, в нарушение всех инструкций бродил по участку…» (Кабаков. Сочинитель), и, тем не менее, причина тоски существует. В данном примере – это неудовлетворённость солдата своим положением, переживания из-за невозможности быть там, где бы ему хотелось. Тоска всегда имеет причину, иначе это будет другое чувство. Даже те случаи употребления слова тоска (тоска по родине, тоска по правде; песня нагоняет на меня тоску), в которых исследователи видят либо особый смысл ‘сильное желание’, либо смазанное употребление, обозначение неглубокого кратковременного чувства, напоминающего тоску (НОСС, 1997: 443), по нашему мнению, поддаются вычленению причины испытываемого. Что касается концептуализации причинности чувства тоски, можно сказать, что она сходна с концептуализацией направленности данного чувства: здесь оказываются задействованы такие смысловые области, как «Чувства», «Близкие люди, друзья», кроме того, актуальными становятся области «Одиночество», «Дело, работа». Но это лишь те области, которые фиксируются языковым сознанием. В виду природы концептуального содержания, а именно, его калейдоскопического характера, причиной тоски может стать любое явление, повлекшее за собой неудовлетворённость какой-либо потребности. Как справедливо замечает один из героев Максима Белозера, «у каждого взрослого человека всегда найдётся тысяча причин для тоски» (Белозёр. Книга для детей №2). Характерны вещные коннотации, сопровождающиеся описанием причин чувства тоски; тоскуют чаще в дождь, плохую погоду, зимними ночами: «Ночью, в дождь страшная тоска» (Бунин. В Париже); «Но и сытость не спасала от тяжёлой тоски, которая томила все длинные зимние ночи, терзала в короткие мутные дни» (Фёдоров. Ермак). Эти коннотации устойчивы, фигурируют в ассоциативных реакциях наших информантов на стимул «тоска» с достаточной частотой: дождь, болото, грязь, темнота, серое небо, всё хмуро вокруг, снег, мрачный, пасмурный день, зима, туманность, на улице мерзко и противно, плохая погода, мокрота. В такой связи чувства тоски с пасмурной погодой для русского языкового сознания мы усматриваем корреляцию с отрицательным характером самого чувства тоски для русского человека или человека, говорящего на русском языке.

Но не только со смысловой областью «Погода» вскрывается отрицательный характер, приписываемый русским языковым сознанием концепту «тоска». Он доходит до нас также через вещную коннотацию ‘цвет’: говорящие на русском языке, русские, ассоциируют с тоской три цвета – зелёный (тоска зелёная, скука), чёрный (чёрная тоска, злоба) и серый (серость, серая стена). Все эти цвета символизируют собой скорее нечто отрицательное, чем положительное.

Вероятно, отрицательный характер чувства тоски сказывается и в том, как русское языковое сознание представляет возможные последствия тоски. Вспомним хотя бы устойчивое словосочетание смертельная (смертная) тоска, и уже понятно: вещная коннотация ‘смерть’ сопровождает концепт в значительном количестве его употребительных реализаций. Отсюда целый набор выражений, имеющих отнесённость к смысловой области «Смерть»: подохнуть от тоски, умереть от тоски, захиреть от тоски, иссыхать от тоски, задохнуться от тоски и т. д. Тоска репрезентируется также как «болезнь»: худеть от тоски, исходить тоской; от тоски желтеет и сохнет лицо, от тоски можно заболеть.

Отношение русского человека к своей тоске также запечатлено в языке. Тоску можно испытывать, чувствовать, ощущать, выносить: «Когда он не приходил к началу урока, она испытывала почти физическую тоску…» (Дьяченко. Ордынец). Человек может сдаться тоске, не вынести её: «Никогда того не было, чтобы сдавался тоске Степаненко, а тут не выдержал, и по щеке его скатилась горячая слеза» (Фёдоров. Ермак). Но можно и, как об этом пишет Е. Урысон (НОСС, 1997: 442), противостоять тоске (исцелить тоску, развеять тоску, справиться с тоскливыми чувствами и т. д.): «В отличие от многих старушек, стремящихся поболтать о чём угодно, лишь бы утолить тоску, Тася и Мися Карповы приносят реальную пользу…» (Угрюмова. Африка).

Таким образом, русский концепт «тоска» характеризуется богатым фондом вещных коннотаций, несущих информацию лингвокультурологиче­ского характера. В своей сумме эти коннотации дают некоторое представление о культурном коде русской лингвокультуры.