1.2. Культурные доминанты французского менталитета

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

У каждого человека три характера:

тот, который ему приписывают;

тот, который он сам себе приписывает;

и, наконец, тот, который есть в

действительности

В. Гюго

«Возникновение коллективных представлений народов друг о друге – чрезвычайно сложный и противоречивый процесс. Удивительна устойчивость никогда не затухающего в сознании человека представления о «своих» и «чужих», инстинктивное отталкивание всего чужого как непонятного и неприемлемого. С этим, вероятно, основным, определяющим, стереотипом в отношении к другим народам связываются и другие устойчивые представления, характеризующие действительные или мнимые черты национального характера» (цит. по: Борисова, 2002: www). В самом деле: «за французами прочно закрепились легкомыслие и усердие в любви, за немцами – педантичность, любовь к порядку, обстоятельность и умеренность во всем, за русскими – широта души, щедрость и лень» (Борисова, 2002: www).

В силу того, что лингвокультурный концепт savoir vivre рассматривается в нашем исследовании в качестве специфического для французской лингвокультуры, в значительной степени характеризующего французский менталитет, считаем необходимым в общих чертах обрисовать образ француза, как с позиций представителей других лингвокультур (в частности русской, немецкой, английской), так и с позиций самих французов. Данная информация позволит уточнить, насколько релевантным является исследуемый концепт для французского языкового сознания.

Понять народ, его дух, представляется довольно сложной задачей. В любом случае замечаниям и выводам по данному вопросу будет присущ некий субъективизм.

Рассматривая французский ум с психологической точки зрения, затрагивая вопросы темперамента, можно говорить о присущей данному народу впечатлительности («мы по-прежнему остаемся легко возбуждаемой нацией», которая проявляется во «врожденной жажде ко всем возбуждениям приятного характера»). Напротив, все тягостные и угнетающие впечатления провоцируют не только внутреннее, психологическое противление к подобного рода явлениям, но и выражаются на внешнем, физическом уровне как «физическое отвращение». Вследствие этого, как утверждает А. Фуллье, говоря о своих соотечественниках, «мы, подобно нашим предкам, всегда легко доступны удовольствию и радости во всех ее формах, преимущественно же наиболее непосредственных и не требующих усилий» (Фуллье: www).

Для определения основных черт, составляющих французский национальный характер, важную роль играет такое понятие, как «élan». Порывистость, прямолинейность характера, отличавшая еще галлов, сохранилась и у французского народа, которому свойственны скорее «внезапные порывы», чем «медленные усилия», где храбрость иногда доходит до дерзости, а любовь к свободе граничит с недисциплинированностью. Именно французский «élan», чрезмерная внезапность во всем (принятии решений, приверженности идеям, чувствам) стал причиной упреков в адрес французов со стороны представителей других наций в легкомыслии и сумасбродстве.

Достаточно сильно проявляется у французов желание «играть на публику», ставшее уже внутренней потребностью. Это относится как к области чувств, где преобладает стремление к их внешнему проявлению, так и к поведенческой сфере вообще, где желание блеснуть перед толпой нередко влияет, например, на правдивость рассказываемого французом. Последний может сознательно приукрашать свой рассказ в ущерб истинности. Однако при этом, француз остается искренним и откровенным (так утверждают сами французы), его нельзя обвинить в притворстве, хитрости. Проявление остроумия (принимаемое иногда форму светского тщеславия) также нуждается в наличии и привлечении внимания публики, для удовлетворения своего желания «нравиться другим, забавляя их».

Среди интеллектуальных качеств выделяется понятливость, имеющая как свои положительные, так и отрицательные моменты. Способность быстро улавливать важные моменты, желание быстро достигнуть цели, приводит к поверхностности и непрочности знаний, результатом которых становятся поспешные, иногда неверные суждения. Этой же торопливостью, нежеланием (а возможно, и неумением) углубляться в подробности можно отчасти объяснить склонность французов «ко всякому упрощению». Такой упрощенный подход, вероятно, определяет и отношение французов к жизненным трудностям, проблемам, и их стремление к веселости, беззаботности, радостям жизни. Французов можно отнести к народам-оптимистам, которые «склонны жертвовать будущим, в котором они никогда не сомневаются, ради настоящего момента». Подтверждение тому нам дает и классификация П. Тейяра де Шардена о трех типах людей, их поведения «перед лицом Жизни», изложенная выше.

Мода, законодателями которой сами французы и являются, оказывает значительное влияние и на них самих. Следование моде, которая всегда властвует над французами, может вызвать у них увлечение прямо противоположными идеями. Однако, что касается манеры одеваться (то есть моды в одежде) в повседневной жизни, у французов проявляется скорее пренебрежительное, чем благоговейное отношение к одежде. Для подтверждения вышесказанного приведем пример сравнения французов и русских (мужчин и женщин) с позиции представителя французской лингвокультуры: «Les hommes russes sont très modestes. En tous cas ils ne draguent pas les filles dans les rues. Il peuvent le faire, seulement si ils ont assez bu pour ça. Ils ne ressemblent absolument pas aux français. Les hommes russes essayent de faire attention à eux. En France, les gens s’en fichent: les hommes peuvent être mal rasé, en T-shirt et en jeans. Les hommes russes sont très ambitieux, je ne sais pas si c’est bien ou mal ... Les russes, en général, ne sont pas avides, mais en ce qui concerne leurs émotions intérieures, ils sont sercrets, et ne montrent jamais leurs sentiments. Tous ce découvre quand on mets devant lui de l’alcool – parfois la bière ne suffit pas, alors la vodka prend le relais. Alors il se comporte de manière plus ouverte, plus libre peut-être. Il existe aussi des hommes irresponsables. ... En Russie, les femmes sont plus fortes moralement. Les femmes sont très féminines, elles essaient de bien s’habiller, parfois elles sont trop maquillées et ont l’air de poupées. Il y a ici beaucoup de très belles femmes. A mon travail, les femmes s’habillent comme moi si j’allais chez des amis ou à une soirée. Cela ne correspond pas tout à fait à la culture française. Non seulement les hommes ne font pas attention à eux, mais les filles sont en jean, et elles portent le minimum de maquillage, et on y est tous habitué».

Основные характеристики, данные русским одним из представителей французской лингвокультуры, можно привести в виде схемы:

РУССКИЕ (МУЖЧИНЫ)

оценка

скромны, просты

+

следят за собой (внешность)

+

очень амбициозны

+/-

не жадные

+

скрытные (чувства, эмоции)

+/-

безответственные

-

примитивные

-

слабые

-

Своей простотой, скромностью русские мужчины абсолютно не похожи на французов. Внимание, уделяемое русскими своей внешности, оценивается положительно, особенно явно это проявляется на фоне несколько пренебрежительного отношения к внешнему виду французов (как у мужчин, так и у женщин).

Что касается внешнего вида русских женщин, то их обвиняют в чрезмерности в макияже, некотором несоответствии выбора одежды для того или иного случая (русские женщины стараются выглядеть красиво, они всегда одеваются так, как если бы шли на какой-нибудь вечер), что абсолютно не соответствует французской культуре.

Русские женщины

оценка

Сильные (морально)

+

Очень женственные

+

Следят за собой (внешность)

+/-

«Французская вежливость» является одной из важнейших составляющих системы ценностей французов. Ее расцвет приходится на период абсолютизма, «когда вопросам этикета и церемониала придавалось очень большое значение». В это же время появляются и начинают широко распространяться «изощренные формы обращений, приветствий, подписей, которые отчасти сохранились до наших дней. Суть пышно-церемониальной французской придворной учтивости состояла в стремлении всячески возвеличить собеседника или адресата». Бывшие характерными для XVIII-XIX вв. формулы вежливости (например, в письме) типа: «С глубочайшим почтением и совершенной преданностью честью имею быть, милостивейший государь, Вашим покорнейшим слугой» в XX в. значительно упростились, тем не менее, и в настоящее время «формы вежливости во Франции, сложнее, чем в других странах» (Смирнов, 1988: 142).

Однако существует мнение, что «былая французская вежливость исчезает. Действительно, ускорившийся темп жизни, увеличение чисто внешнего, формального, «улично-магазинного» общения, вечно спешащие массы людей на улицах больших городов не располагают к проявлению прежней, порой церемонной вежливости. И все же вежливость, такт и учтивость остаются украшением Франции» (Смирнов, 1988: 143).

«Язык данного народа так же связан с его характером, как черты лица с характером индивидуума: у филологии есть свое лицо» (Фуллье: www).

«Родной язык для французов – воплощение национального достоинства, а потому они, как бы в целях самозащиты, формализую его самым невероятным образом. Во французских словарях обычно даже есть специальный набор фраз, которыми желательно пользоваться как «средством аргументации» (Япп, 2001: 24).

Тем не менее, отмечается и стремление французов к точности и ясности, отражаемое в языке. Вот что пишет А. Фуллье о французском языке:

«…всякая фальшь слышна в нем [языке], как на хорошо настроенном инструменте. Это – язык, на котором всего труднее плохо мыслить и хорошо писать. Француз выражает отдельными словами не только главные мысли, но и все второстепенные идеи, часто даже простые указания соотношений. […] В силу исключительной привилегии, французский язык один остался верен прямому логическому порядку, чужд смелых нововведений, вызываемых капризом чувства и страсти. […] Даже чувство проникает в него только через посредство идеи и обязано ограничиться оттенками большей частью интеллектуального характера. Даже при выражении самых индивидуальных мыслей французский язык требует известного рода безличности и как бы доли универсальной симпатии» (Фуллье: www).

Затрагивая вопрос национального языка, мы непосредственным образом получаем выход на языковую картину мира рассматриваемых лингвокультур, русской и французской, на уровне которой так же обнаруживаем некоторые различия, проявляющиеся, в частности, «в способах выражения собирательности, совокупности и множественности» (Леонтович: 2002: 132). Отметим, что в сравнении с русским языком для французского характерна «бóльшая степень разнообразия и детализации». Например, если в русском языке слово «чистить» в значении «приготовляя в пищу, освобождать от верхнего слоя, кожуры, чешуи и т.д.» одинаково употребляется в сочетании со всеми видами продуктов (чистить картошку, апельсины, грибы, рыбу, овощи), то во французском языке отмечается более тщательная детализация и различение способа очистки в зависимости от того, о каком продукте идет речь: éplucher (более нейтральное и обобщающее слово для выражения значения «удалять ненужное»), peler (употребляется, когда речь идет о фруктах, овощах – чистить яблоки, груши, апельсины, лук и т.п., то есть обозначает «снимать верхний слой»), écaler (чистить орехи (от écale (f) – скорлупа, шелуха), énucléer (вынимать косточки), écailler (чистить чешую (от écaille (f) – чешуя), vider (вынимать внутренности, потрошить (о птице, дичи).

Наличие определенной системы правил в поведении, языке и самой жизни имеет для французов определяющее значение. На наш взгляд, можно с уверенностью сказать, что лингвокультурный концепт savoir vivre находит свое выражение во французском языке не только в качестве той или иной лексической единицы, но и содержится в самой системе языка, которой свойственно «приличие» и мягкость. Из рассуждений Венедея в своей книге «Les Allemands et les Français, d’après l’esprit de leur langue et leurs proverbes», где он сравнивает француза и немца, можно сделать вывод о значимости для французского языкового сознания самого глагола savoir: «Француз знает, немец может; один знает язык, знает (умеет) сделать что-нибудь, знает (умеет) молчать; другой может говорить на известном языке, может сделать что-нибудь, может молчать» (цит. по: Фуллье: www). В русском языке, принимая во внимание словарные дефиниции глаголов, «знать» еще не обозначает «уметь». Во французском языке дело обстоит иначе. Обращение к толкованию значения глагола savoir по словарным дефинициям показывает, что savoir во французском языке в первом значении передает смысл «знать, узнать» (что соответствует смысловому содержания русского глагола «знать»), однако это относится к различного рода информации, как таковой, и информации о чем-либо, в частности: узнать новость (vous savez la nouvelle); знать урок (il sait sa leçon); знать языки (il sait plusieurs langues); знать что-то относительно какого-либо дела, вопроса (l’affire que vous savez, il en sait long sur la question), [у]знать правду (je veux savoir la vérité); знать дорогу (savoir son chemin), знать кого-либо или что-либо о качествах (je le sait très poli, il est gentil, vous savez), пристрастиях (je ne te savait pas prestidigitateur), профессии, намерениях субъекта (tout le monde sait qu’il va partir) и т.п. Смысловое содержание второго значения рассматриваемого глагола соответствует русскому «уметь», где речь идет об «обладании какой-либо способностью, умении делать что-либо; быть в состоянии, мочь сделать что-либо хорошо, так как нужно»: уметь плавать, играть на пианино (il sait nager (jouer du piano); уметь защититься (si l’on m’attaque, je saurai me defendre) и т.д. То есть можно говорить о том, что во французском языке, в отличие от русского, знание подразумевает умение.

Говоря о французском языке, отметим также, что помимо ясности и точности, ему приписываются такие качества, как вкус, грация, изысканность, изящество, они же, в свою очередь, и характеризуют в целом и французский менталитет: «Французский язык, одновременно здравомыслящий и остроумный, правильный и гибкий, соединяющий живость с достоинством, естественность с изяществом, повлиял на поддержание тех свойств, которые французский народ всегда обнаруживал в своих художественных произведениях […]: прежде всего, вкус, вносимый им во все свои произведения и представляющий собой не что иное, как рассудок, регулирующий свободу …; затем – грацию, тайна которой известна французам более, чем другим народам, и которая является самопроизвольным выражением любящего и доброжелательного чувства свободы и общественности, чуждающиеся всякого условия, принужденности и резкости; наконец – эту заботу об изяществе, проявляемую нашими простыми рабочими, особенно парижскими, во всех их работах, превосходство которых неоспоримо; эта благородная забота не позволяет им жертвовать прекрасным ради полезного или дешевого, достоинством ради удобства, умственной свободой ради слепого машинного труда» (Фуллье: www).

Обратим внимание на то, с какой восторженностью автор говорит о своем языке, о своей нации, о своей культуре. Конечно же, в той или иной степени, каждому народу присуще полагать, что его культура, традиции, страна, язык лучше, чем у представителей других народов, однако осмелимся утверждать, что подобное вознесение, идеализация «своего» и резкое оппозиционирование всего «нефранцузского» у французов выражено в гиперболизированной форме. Такое же преувеличенное представление сложилось у французов о собственном счастье.

По результатам опроса, проведенного IFOP и газетой «Экспресс» французы на 95% процентов счастливы … быть французами и 82% из них считают, что их соотечественники придерживаются такого же мнения. Источником подобной удовлетворенности становятся ценности Франции: свобода, равенство, братство (называются 93% опрошенных), демократия (87%) и высокое положение, которое Франции занимает в мире (85%).

В качестве источников счастья представители французской лингвокультуры называют: красоту Франции, ее пейзажи, климат (96%), французскую культуру (94%), искусство жить (88%), кухню (85%), французскую литературу (85%), темперамент французов (56%). Однако несмотря на такую любовь к своей стране, 61% французов готовы уехать жить в другую страну, например, Канаду, США, Испанию, Италию, Германию (Label France: www).

Что касается материального благосостояния, то, несмотря на огромное значение, которое играют деньги «в реальной жизни современного французского общества, в общепринятой системе взглядов они котируются не слишком высоко». Идеалом представляется «не богатство само по себе, а возможность благодаря богатству наслаждаться жизнью. Покой и независимость, удовольствие…; беседа с друзьями, общество очаровательных женщин, хорошая кухня, вообще утонченность и «сладость жизни», издавна воспеваемая французской поэзией,  - вот ценности, которые пользуются неизменным уважением» (Смирнов, 1988: 139).

Среди мнений о французах, выражаемых представителями других народов (немцы, итальянцы), большинство негативных качеств, в которых упрекают жителей Франции, сводится к следующим: легкомыслие, изменчивость, тщеславие, самохвальство, непоследовательность, беспорядочность (в то время как сами французы считают, что их действия, поступки, слова отличаются достаточно строгой логикой), порывистость, запальчивость, поверхностность, фанфаронство, отсутствие устоев и неуважение к религии.

О том, что для французов имеет наибольшее значение настоящее мгновение (здесь и сейчас) отражено в следующих мнениях: «Их интересует одно настоящее; прошлое забывается ими только потому, что оно – прошлое; а будущее не беспокоит их»; «Они так поглощены хорошим или дурным настоящей минуты, что одинаково забывают оскорбления и благодеяния, полученные ими; будущее добро или зло не существует для них» (цит. по: Фуллье: www). Еще одна черта французского национального характера затрагивается в приведенном выше суждении, а именно: способность забывать все плохое, прощать обиды.

Многие свои недостатки сами французы считают признаком гениальности. Например, всегда начинать с результатов, качество, обусловленное  свойством французов penser, voir en grand (мыслить широко, объемно, величественно).

Положительно оцениваемая «живость французского характера» так же приобретает негативную окраску, так как не руководствуется хорошо обдуманными принципами. «Любовь к переменам», «дух свободы» в сущности позитивные феномены, как составляющие французского менталитета не оцениваются положительно: первый, так как основывается на легкомыслии, возможно, отчасти следовании моде («некоторые вещи не могут долго существовать единственно потому, что они или стары, или были чрезмерно восхваляемы»); второй – за то, что переходит всякие границы – «дух свободы, который увлекает своим порывом даже самый разум».

Фрагмент французской песни «Mentalité française» (Ж.-М. Вивье) позволяет нам увидеть некоторые характерные черты французов, касающихся веры в Бога, суеверий, отношения к другим нациям.

J'crois ni au diable ni à Dieu              Я не верю ни в черта, ни в Бога
Mais lorsque la vie penche un peu     Но когда жизнь начинает идти под откос

Je brûle un cierge et ça va mieux       Я ставлю свечку и все налаживается
J'crois ni au diable ni à Dieu             Я не верю ни в черта, ни в Бога

Je ne suis pas superstitieux                Я не суеверный

D'ailleurs le vendredi 13 mai                 В пятницу 13 мая
Je fais toujours ce qu'il me plaît           
Я делаю все, что захочу

Mais je n'sors pas, on n'sait jamais       Но я не выхожу из дома, никогда

не знаешь, что может случиться

Je ne suis pas superstitieux                    Я не суеверный

Отношение французов к представителям других национальностей, по мнению самих же французов, рассматривается как лояльное, толерантное. Тем не менее, строки песни содержат идею, четко подчеркивающую границы лояльности и терпимости к другим – «нефранцузам»:

В моей жизни нет места расизму,

среди моих друзей есть даже черные,

но если моя дочь захочет выйти замуж

за негра – я ей запрещу,

Все-таки, не нужно переступать черту

Y a pas d'racisme dans ma vie

J'ai même des noirs dans mes amis

Mais si ma fille veut se marier

Avec un noir c'est refusé

Faut tout d'même pas exagérer (Mentalité française: www).

Результаты форума на тему «Французы, какие они?» показали, что такое качество французов, как гордость за свою страну воспринимается представителями других лингвокультур (например, финнами) скорее отрицательно, чем положительно. Сами же французы гордятся своим отношением к своей стране, восхваляя ее культурное наследие, считая при этом данное качество позитивным (La communauté franco-finlandaise: www).

Как отмечают некоторые немецкие философы, в частности И. Кант, во французском языке существует целый пласт труднопереводимых на другие языки слов, «оттенки которых выражают скорее черты национального характера, нежели определенные предметы, как, например: esprit (в отличие от bon sens), frivolité, galanterie, coquette, petit-maître, étourderie, point d’honneur, bon ton, bon mot и т.п. (цит. по Фуллье: www). На наш взгляд, данный список можно дополнить, причислив к нему и лингвокультурные концепты savoir vivre, légérté, comme il faut, bon vivant, jouir и т.п.

Несмотря на такое количество недостатков, присущих, по мнению представителей других культур, французам, у этой нации отмечаются, конечно же, и положительные стороны. «Мне нравится приятная мания французов быть вечно в праздничном настроении; признаюсь, я с удовольствием думаю, что [все жители] большого города поглощены исключительно прелестями жизни, почти не зная ее неприятностей; это показывает, что все [эти люди] счастливы», – так описывал свои впечатления о французах прусский король Фридрих II, считавший также, что французы – «это, быть может, единственная нация, умеющая находить даже в несчастии источник шуток и веселья». Любое поражение французов, будь то война, политика, любая другая область человеческой жизни, все равно преподносится ими как победа, основой чему является тщеславие и склонность французов «с важностью рассуждать о мелочах и легкомысленно относиться к крупным вещам». Самое главное оружие французов перед лицом трудностей и неприятностей – смех, который наравне с веселым нравом занимает важное место в складе мышления французского народа. Французы любят и умеют смеяться: остроумная шутка заставляет их забыть обо всем, «благодаря превосходному действию их легкомыслия, склонность радоваться берет у них верх над всеми соображениями, могущими заставить их печалиться», а «запас природного веселья, которым особенно богаты все французы, песня или удачно сказанное слово разгоняют все их невзгоды» (цит. по Фуллье: www).

В силу того, что язык тесным образом связан менталитетом народа, в художественной литературе в той или иной степени отражаются его характерные черты. Поэтому достоинства, которые, по мнению Гёте, французы ищут в литературе, и составляют черты их национального характера: «Глубина, гений, воображение, возвышенность, естественность, талант, благородство, ум, остроумие, здравомыслие, чувствительность, вкус, умение, точность, приличие, хороший тон, сердце, разнообразие, обилие, плодовитость, теплота, обаяние, грация, живость, изящество, блеск, поэзия стиля, правильная версификация, гармония и т. д.» (цит. по: Фуллье:www).

Представителями других наций отмечаются так же такие качества французов как патриотизм, любовь к разговору, остроумие, грация, вежливость, серьезность, честность в делах, преданность в дружбе: «Les Français sont des gens sérieux, travailleurs, fidèles en relations d'affaires, loyaux en amitié et, malgré une réputation individualiste, des gens collectivistes qui prennent toujours leur entourage en considération. Bref, des gens très agréables et intéressants» (Honkavaara: www).

Они очень откровенны: «у них ничто не скрывается и ни о чем не умалчивается намеренно. Все, даже слезы, принимаются ими за чистую монету». Разговор во Франции – целый мир. «Здесь действительно не щадят усилий, и французы чрезвычайно ценят умение выражаться. Разговаривать – значит для них думать вслух». «Французу необходимо болтать, даже когда ему нечего сказать. В обществе он считает неприличным хранить молчание, хотя бы только в течение нескольких минут» (Шопенгауэр) (цит. по Фуллье). Как и у многих других черт, свойственных носителям французской культуры, у «любви к разговору» галльские корни.

«Французы имеют право занять первое место среди народов и составляют действительно высшую нацию по своей живости и быстроте ума. Умеренный климат, превосходное вино, … чрезвычайная общительность со всеми окружающими, … – все у них … указывает на непреодолимую склонность к веселью и увлечению. Когда другие плакали бы или корчились от бешенства, они смеются, и так было всегда, … вчера, как сегодня» (Вебер) (цит. по Фуллье: www).

«Экспериментаторы по природе, французы отличаются особой любовью ко всяческим выдумкам и фантазиям. Это одна из наиболее ярких черт французского характера. Нет такого совершенства, которое нельзя было бы испортить, нет ничего абсолютно прекрасного, чего нельзя было бы опошлить. Собственно французов куда больше интересует не некий конкретный конец пути, а само путешествие и те заманчивые возможности, которые оно сулит. Им нравятся любые новые идеи и концепции, они постоянно забавляются с такими серьезными вещами, как демократия, ядерная энергия, железные дороги и всякие технические штучки» (Япп, 2001: 12). «Здесь, как и во всем, что они делают, французы постоянно балансируют между возвышенным и нелепым (там же, 2001: 13). Подобное утверждение в очередной раз указывает на противоречивый характер французов.

При первом общении с французами может показаться, что это кроткие, скромные, послушные, добрые натуры. Однако стоит лишь разозлить француза и он «взорвется, как бутылка шампанского», моментально став жестоким, надменным, неприязненным. Данное утверждение действительно верно и подтвердилось на личном опыте общения с французами. Тем не менее, следует так же заметить, что французы так же быстро «остывают», как и «взрываются».

Особое место во французском языковом сознании занимает дружба: «ей нет равной; я часто имела случай убедиться, что французы защищают своих друзей, не жалея крови». (Kohl); «Француз способен на самую благородную, бескорыстную и преданную дружбу, чего многие не признавали за ним» (Гиллебранд) (цит. по Фуллье: www).

Существует мнение, что у каждой нации есть своей возраст. Если с этой точки зрения характеризовать французов, то они, без всякого сомнения, дети, «которых конфетка излечивает от всяких болезней» – bons enfants: «каждый из них одновременно и добр, и ребенок» (Kohl) (цит. по Фуллье: www). Именно в этом ребячестве самая отличительная черта народа.

Общение во французской лингвокультуре играет значительную роль, о чем свидетельствует такая черта национального характера французов, как любовь к разговору. В русской лингвокультуре общению так же придается большое значение, однако существуют некоторые различия, касающиеся данного феномена в двух исследуемых культурах.

Определенный тип общения, сложившийся в той или иной культуре и задаваемый ее стандартами, представляет, по Т. Парсонсу, одну из возможностей для анализа различных культур. Выделяется два типа общения – «конкретное» и «диффузное». Выбор человеком социального окружения при «конкретном общении» осуществляется с позиции его полезности для реализации собственных целей, то есть «каждый человек хорош и нужен только в определенных обстоятельствах и для определенного занятия». Что касается «диффузного общения», то в основе выбора людей, в качестве знакомых и друзей, лежат другие, более широкие, критерии отбора, например, личностные характеристики, причем те, которые составляют «ядро» личности (постоянные). Остальные переменные, такие как материальное, социальное положение, сфера деятельности и интересов отходят на второй план. В отличие от первого вида общения, человек, склонный к «диффузному общению» может поменять свои цели (отказаться от старых и поставить перед собой новые) в случае, если они не поддерживаются и препятствуют общению.

По данным, направленным на выявление присущего представителям русской лингвокультуры типа общения, представленным в книге К. Касьяновой «О русском национальном характере», отмечается некоторая «социальная интровертность» (или «затруднение в общение»), что предположительно указывает на «склонность к изоляции и одиночеству» носителей русской лингвокультуры. Однако данный факт отчасти можно объяснить именно предпочтением, отдаваемым носителями русской лингвокультуры «диффузному общению». Некоторая узость данного типа общения, тем не менее, не свидетельствует о его бедности внутри определенной группы: «человек может общаться легко и интенсивно и получать от этого общения массу положительных эмоций» (Касьянова: www).

В качестве основных характеристик представителей той или иной группы, в которой «диффузное общение» выходит на первый план, выделяются следующие:

Зависимость поступков, действий представителя русской лингвокультуры от мнения «других», мнения группы одинаково выражена по сравнению с «установкой на себя» (учет собственного мнения, надежда на свои силы при осуществлении каких-либо действий, принятии решений).

Отмечается некоторая сдержанность в выражении как отрицательных, так и положительных эмоций, «самоограниченность» в противовес «распашистости» в отношениях. Чрезмерное проявление «теплоты» со стороны одного из малознакомых собеседников воспринимается с некоторой долей настороженности, иногда расценивается как назойливое, утомительное.

Большое значение приобретают такие параметры общения как «терпимость», «толерантность». Терпимое отношение к изменениям во мнениях, приверженностях, поведении собеседника способствует установлению отношений между членами социальной группы, подчиненных определенным законам, не ущемляющих, тем не менее, «ощущение свободы» каждого.

Что касается целеполагания и достижения поставленных целей, то у русских «по нашему собственному внутреннему ощущению и по наблюдениям о нас иностранцев» такие черты, как «целеустремленность» и «индивидуалистичность», выражены слабо и представляются менее релевантными, чем у французов. К. Касьянова высказывает предположение о наличии в русской культуре собственных, отличных от западноевропейских, «архетипов целеполагания и целедостижения». Рассмотрение двух вышеуказанных понятий «в связке» представляется необходимым, так как их взаимная обусловленность очевидна: цель – результат (Касьянова: www).

Основываясь на типологии действий М. Вебера, включающей в себя 4 параметра, определяющих любое, в том числе социальное, действие: 1) целе-рациональный, заключающийся в осознанном оценивании «условий» и «средств» для достижения «рационально поставленных целей» на основе определенных ожиданий возможных действий со стороны внешних объектов; 2) ценностно-рациональный, где определяющую роль играет убежденное осознание самоценности (с точки зрения этики, эстетики, религии) определенной линии поведения, «совершенно независимо от ее результатов»; 3) аффективный, где учитываются прежде всего чувства и эмоции; 4) традиционный, когда во внимание принимаются установившиеся на практике в определенной культуре способы поведения в той или иной ситуации («все так делают», «всегда так было», «так положено»), К. Касьянова делает обобщающее предположение о том, «что наш соотечественник в среднем, оказавшись в ситуации действия, отдает предпочтение действиям ценностно-рационального типа перед целе-рациональными», что «обусловливает своеобразие модели целедостижения». Однако данный факт не свидетельствует о том, что представитель русской лингвокультуры не может ставить перед собой рациональных целей, не принимает во внимание чувственно-эмоциональную сферу, не поступает «традиционно». Тем не менее, подчеркивается бóльшая релевантность ценностно-рациональной линии поведения по сравнению с остальными вышеперечисленными, для русской лингвокультуры: «оказавшись в ситуации, где [человек] может определить свое действие несколькими разными способами, так сказать, на выбор, он в большинстве случаев предпочтет ценностно-рациональный способ определения, т. е. сориентирует свое действие на ценность, а не на цель, поставленную им самим» (Касьянова: www). Зависимость человека от культуры дает объяснение данному факту: ««И это не потому, что он [человек] «ленив» думать, рассчитывать, не хочет рисковать, ригиден или не имеет планов, но потому, что этого от него требует культура. И чем культурнее человек, т. е. чем лучше он знает и чувствует свою культуру, тем решительнее он сделает выбор в пользу ценностно-ориентированного действия» (там же: www).

Еще одной характерной для представителей русской лингвокультуры чертой является «тяжесть на подъем», некоторая «замедленность»: «мы очень долго «настраиваемся» и «включаемся», мы все стремимся, если возможно, обойтись готовыми формами, потерпеть и лучше ничего нового не вносить. Так получилось, что мы слишком долго работали исключительно на сохранение. Сейчас все очевиднее становится, что одного сохранения недостаточно» (сравним определяющий французское национальное сознание élan – порыв). Русскому человеку свойственно «стремление работать в своем ритме и по своему плану; некоторая «вязкость» мышления и действия («русский мужик задним умом крепок»); трудная переключаемость с одного вида деятельности на другой; взрывоопасность», чего нельзя сказать о  «способности строить сложные и хорошо проработанные в деталях планы и эффективно достигать своих целей, невзирая на обстоятельства и весьма прямолинейными способами» (Касьянова: www).

В публицистике расхожим местом стало обвинение русского народа в лени. Приводятся поговорки «Работа не волк, в лес не убежит», «Дураков работа любит» и т.д. Интерпретация этих шутливых речений часто бывает однобокой. Ясно, что негативное отношение к работе возникает тогда, когда работа является принудительной. Праздный барин склонен считать работающего на него крестьянина лентяем. Иначе говоря, отношение к труду целиком и полностью определяется социально-историческими причинами (сравним: Токарев, 2003; Гоннова, 2003). На наш взгляд, публицисты в ряде случаев сгущают краски, упрощая положение дел: «Для русского национального сознания неприемлемым, чуждым является стремление человека добросовестно выполнять свою работу. Нормальный человек не может поступать таким образом, а если и поступает, значит за подобным поведением усматривается нечто негативное, например, «выслуга перед начальством». Тогда коллективом человеку приписываются такие качества как подлость, корыстолюбие, фискальство» (Работать не зазорно: www).

Что касается отношения к работе французов, их стремление к легкости во всем отражается и в данной области, в чем они очень схожи с русскими. Они очень разборчивы в выборе места работы (обычно они отдают предпочтение более легким – non pénibles - секторам), никогда не будут делать больше того, что входит в их обязанности (только в том случае, если выполненная работа будет дополнительно оплачена). Как говорят о себе сами представители данной культуры, они скорее ленивы, чем трудолюбивы (plutôt paresseux que laborieux). Помимо того, что они ленивы, им так же не присущ дух соревнования (les Francais sont très paresseux et non compétitifs). В большинстве случаев (по отзывам самих же французов) работа приносим им только стресс, и их репутация брюзжащих, ворчливых и недовольных (grognons et mal polis) вполне оправдывается. Французы очень требовательны в отношении предоставляемого им отпуска (своеобразное проявление трепетного отношения французов ко времени, которое они могут потратить на удовольствия и наслаждения).

Для русского мировоззрения характерной представляется идея о том, что человек не может предвидеть будущее, как и не может повлиять на него, что репрезентировано в языке целым рядом специфических слов и выражений: а вдруг?, на всякий случай, небось, если что, как-нибудь и т.п. Данную категорию языковых проявлений русского языка можно определить одним емким словом авось, признаваемым в качестве одной из наиболее важных и содержательных составляющих русской языковой картины мира (Зализняк, 2002: www; Вежбицкая, 1996: 76-79), свидетельствующей «о своего рода пассивной, пессимистической позиции», ориентире на возможное благополучное развитие событий в будущем, причем без возложения ответственности на кого бы то ни было (в том числе и говорящего) (Авось, или «на Бога надейся и … можешь плошать»: www).

Вера в судьбу, в высшую предопределенность жизни зачастую провоцирует отказ от приложения усилий для достижения цели, человек не борется, не сопротивляется, он «плывет по течению». Таким образом, такой компонент как инертность, пассивность, бездеятельность так же можно отнести к характерным для русской языковой картины мира. Русский «авось» содержит в себе оттенок меланхолии, легкомыслия или отрешенности. Совмещение возможности благоприятного исхода и отрешенного отношения к будущему представляет собой своего рода «апатичный оптимизм»: в одних случаях эта апатия проявляется на уровне поведения (человек не предпринимает необходимых шагов), в других – на уровне мировоззрения (человек не верит в то, что он может радикально повлиять на ситуацию) (там же: www).

Что касается французского языка, в нем так же находит свое вербальное выражение идея независимости происхождения каких-либо событий от человека, однако для французской языковой картины мира она представляется менее релевантной, менее гиперболизировано выраженной, чем для русской. Например, русское понятие небось содержит в себе два смысловых компонента: 1) выражает утверждение, уверенность в том, что не надо чего-либо бояться; 2) употребленное в качестве вводного слова в вопросительном предложении  эксплицирует идею вероятности, сомнения (вероятно, пожалуй, не правда ли?). В соответствующей ему лексической единице французского языка pour sûr второй компонент отсутствует, первый содержит более широкое значение уверенности (в отличие от русского языка, где уверенность распространяется только на то, что не надо бояться, что явно выражено в семантике самого слова – не бойся). Другое синонимичное понятие пожалуй указывает на ту же идею. В русском языке оно обозначает: 1) возможно, может быть, вероятно (пожалуй, этого не случится); 2) лучше (я, пожалуй, пойду); 3) нерешительное, неопределенное согласие. Французский коррелят peut-être, si vous voulez так же содержит компонент «вероятность», однако он более нейтрален в отношении идеи происхождения каких-либо событий независимо от человека, велика вероятность влияния субъекта на ход и результат событий, присутствует оттенок уверенности в результативности намерения: пожалуй, я приду – il est possible que je vienne; soit! Je viendrai (утвердительно).

Противоположная идея, касающаяся снятия ответственности за собственные действия, широко представленная в лексической системе языка, прослеживается в русской языковой картине мира. Непредсказуемость мира, а следовательно, и результата каких-либо событий и действий приводит к идеи о том, что все происходящее случается с человеком «как бы само собой». Особо отмечается здесь «абсолютно лингвоспецифичное слово как бы, «несущее в себе весьма характерную для русской языковой картины мира идею эпистемической неопределенности: то ли А, то ли не А, а может быть – А и не А одновременно, и ничего в этом странного нет» (Кругосвет: www). Таким образом, можно выделить две взаимоисключающие составляющие в формуле как бы само собой:

я не должен предпринимать усилий, чтобы нечто сделать (потому что в конечном счете от меня ничего не зависит) и

если я ничего не буду делать, это все равно само произойдет (Кругосвет: www).

Продолжая данную мысль, обратимся к семантике глагола собираться, «являющегося одним из весьма характерных и труднопереводимых слов русского языка». Основной смысловой компонент значения заключается в идеи «сбора, скопления, сосредоточения» кого-либо, чего-либо в определенном месте (БТСРЯ). Если же рассматривать данное понятие в значении «решать что-либо сделать, приготовиться к чему-либо», то здесь речь пойдет о внутренней концентрации человека перед совершением определенных действий. Несмотря на наличие процессной составляющей в смысловом поле глагола собираться, «осязаемые проявления» данного процесса отсутствуют, что и составляет специфику русского глагола «собираться».

Выделенные смысловые характеристики русского глагола «собираться» отражают некоторые представления о русском национальном характере. Во-первых, переживание намерения как процесса в русском языковом сознании вполне согласуется с мыслью о том, что русские «долго запрягают». «Процесс «собирания» при этом сам по себе осмысливается как своего рода деятельность – что дает возможность человеку, который ничего не делает, представить свое времяпрепровождение как деятельность, требующую затраты усилий»: Весь день собирался написать статью, да так и не написал (Касьянова: www).

Во-вторых, предпочтение, которое отдают носители русского языкового сознания при употреблении глагола собираться для определения своей будущей деятельности, свидетельствующее об определенной доли неуверенности в практическом осуществлении запланированного действия, указывает на еще одну особенность «русской ментальности, заключенной в известной формуле «человек предполагает, а Бог располагает». (Кругосвет: www). Процитируем историю, приведенную в журнале «Кругосвет», наглядно иллюстрирующую различия в отношении и восприятии своих намерений, планов, в частности, и будущего, в общем, у русских и французов:

«Как-то раз один французский профессор, находясь в Москве, сказал своим русским знакомым: «Я точно знаю, что в августе следующего года я буду в Москве», – вызвав этим улыбку на лицах присутствующих: никто из них, живущих в Москве, не мог бы сделать относительно своего будущего столь определенного утверждения. Справедливость русского взгляда на вещи в данном случае подтвердилась: французский профессор не приехал следующим летом в Москву – и даже не потому, что обсуждаемый август оказался августом 1991 года (чего русские собеседники профессора, естественно, знать не могли) – а так, просто как-то не сложилось» (Кругосвет: www).

Во французском языке понимание глагола собираться синонимично смысловому содержанию значения глагола намереваться (avoir l’intention de faire qch, avoir le dessein, se proposer de), что, в определенной степени, противопоставляет его русскому глаголу собираться. Во французских синтаксических конструкциях заключена идея уверенности, в той или иной степени, в реализации задуманного, бóльшая определенность, находящая внешнее выражение в предприятии каких-либо действий для осуществления запланированного. Не списывание неудач в осуществлении намерений на внешние обстоятельства, а признание неспособности, несостоятельности самого человека сделать что-либо (ср. постараюсь – сделаю; не вышло, не сложилось – не сделал) говорит о приоритетной роли, которую играет человеческий фактор во французской лингвокультуре, при осуществлении каких-либо действий.

Культурные доминанты поведения, как можно видеть, представляют собой определенные качества характера, допускающие амбивалентное понимание. Например, понятливость как быстрота понимания подразумевает, с одной стороны, высокую скорость мыслительного процесса, но, с другой стороны, поверхностность наблюдений и выводов. Эта амбивалентность органически присуща абстрактным концептам, среди которых ведущее место принадлежит концепту «жизнь» («умение жить» – это субконцепт по отношению к концепту «жизнь»). Будучи абстрактным концептом, «жизнь» осмысливается не только в обыденном, но и в философском сознании.