2.3. Сравнение как средство описания лжи и обмана

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 

Устойчивые сравнения помимо закрепленного оценочного отношения также обнаруживают такие составляющие концепта, как представления и образы. Фиксируя результат образного соизмерения свойств человека, как правило, с «нечеловеческими» реалиями, сравнения отражают мировидение и миропонима­ние народа и, следовательно, представляют интерес для  сопоставительного ис­следования.

Сравнение признается наиболее простым и эксплицитнее выраженным средством описания образа, чем метафора (Мокиенко, 1984: 167), наиболее древним процессом отражения в сознании человека объективных отношений по­добия/тождества между соответствующими предметами, явлениями или собы­тиями, поскольку по выражению  А.А.Потебни «самый процесс познания есть процесс сравнения» (цит. по: Мокиенко, 1984: 167).

Чтобы выдвинуть на первый план наименее характерные свойства/качества объекта сравнения (tenor), производится сравнение с агентом (или vehicle concept), в котором эти самые характеристики считаются наиболее характер­ными (Ortony, 1979).

Общие признаки/свойства сопоставляемых денотатов, лежащие в основе сравнения, позволяют выявить сущность объекта сравнения.

Особый статус устойчивого сравнения обусловлен характером структур­ной и семантической спаянности его компонентов. В устойчивых сравнениях за­печатлена система образов-эталонов, характерная для данной лингвокультурной общности. «Эталон - это характерологически образная подмена свойств чело­века или предмета какой-либо реалией» (Телия, 1996: 242), которая становится таксоном культуры. Проще говоря, эталон представляет собой образную еди­ницу «измерения» свойств/качеств человека и/или его поступков.

Наиболее продуктивные модели устойчивых эталонных сравнений, зафик­сированных нами, выглядят следующим образом:

русский язык - Х врет (брешет, солгал, наклепал) как/что У.

В английском языке устойчивые сравнения представлены двумя моделями: адъективных компаративов - Х as false (cunning, sweet) as Y

глагольных компаративов - X lies like/ as <fast as> Y,

где за Х принимается лгущий субъект.

В обоих языках также встретилось по одному примеру, где за объект сравнения принимается производимое субъектом действие Z:

рус. яз. - Z что У (клевета, что уголь)

англ. яз. -  Z is like Y (a lie is like a snowball).

В русской выборке присутствует сравнение, которое не укладывается в выше обозначенные модели и не типично для английского языка: ‘совралось, что с курка сорвалось’. Глагол ‘совралось’, употребленный в медиопассиве, символизирует элемент бессилия, отсутствие фактора воли агенса, следова­тельно, действие, не зависящее от субъекта речи, что отсылает нас к концепту русского характера, к его неконтролируемости, когда, как пишет А.Вежбицкая «действительный мир предстает как противопоставленный человеческим жела­ниям и волевым устремлениям или, как, по крайней мере, независимый от них» (Вежбицкая, 1996: 70-71). Таким образом, в русском языке мы имеем конструк­цию, которая полностью освобождает говорящего от какой-либо ответственнос­ти за происходящее.

Сравнение чаще всего осуществляется за счет конкретной лексики, утвер­ждая тем самым сближение конкретного и абстрактного. Лексические единицы, выступающие в качестве эталона (агента) устойчивого  сравнения обманного действия /поведения,  номинируют:

- представителей животного мира    -  ‘old fox’, ‘сивый мерин’;

- предметные сущности   -   ‘gas-meter’, ‘snow-ball’, ‘уголь’;

- деятелей   -   ‘Scot’,  ‘trooper’,  ‘Almanack-maker’;

- нереальные сущности     -    ‘devil’, ‘hell’, ‘черти’.

В обоих сравниваемых языках фиксируется негативная оценка в  сравне­нии лживого, хитрого человека с лисой, во многих народных традициях симво­лизирующей злобное лукавство и коварство. Лисе в английской и русской этно­культурах конвенционально приписываются признаки: ‘хитрость’, ‘лживость’, ‘лицемерие’, ‘льстивость’ (ср. ‘foxy’ - хитрый, лживый, изворотли­вый), инге­рентно присущие человеку и проецируемые на модели поведения жи­вотных:

англ.  as false as old fox

рус.  хитрый как лиса

Ср. также «Да не лги, не верти лисьим хвостом-то» (Куприн).

Оба сравнения имеют мифопоэтические истоки, поскольку лиса со­гласно древним представлениям считалась колдуньей, обладала способностью исчезать, становиться невидимой (Маковский, 1996(б) :143). У Гриммельсгаузена в «Симплициссимусе» выражение, дословно переводимое как «лисохвостить», значит то же, что и «лицемерно льстить». В средневековых книгах лис(а) оцени­вается негативно, когда речь идет о том, что он(а) как обманщик и хитрец жи­вотное непревзойденное (Бидерманн, 1996: 150-151). Антропоморфные приз­наки, приписываемые лисе, наблюдаемы также в баснях.

Помимо общего у русского и англоязычного народов сравнения лживос­ти человека с лисой, у каждого народа существует свое собственное эталонизи­рованное представление. К примеру, русский язык за лгущим человеком закре­пил некогда сравнение с сивым мерином - ‘врет  как  сивый мерин’.

- Хоть ты и старик, а брешешь как сивый мерин. (Шолохов)

В то же время образцом/эталоном лживости для англоязычной менталь­ности является  газовый счетчик -  ‘to lie as a gas-meter’ (редк.) или извоз­чик/кавалерист - ‘to lie as a trooper’. Эмоциональная реакция носителя русского языка на английское сравнение, буквально переведенное, вряд ли возможна, по­скольку экстенсионал этого образа неизвестен/мало известен русскому языко­вому сознанию. Поэтому фраза ‘Don’t pay attention to anything he says, he lies like a gas-meter’ [DEI] может быть переведена на русский с сохранением сравнения так: «Не обращай внимания на его слова, он врет как сивый мерин».

Парадоксален для русского мировидения ‘извозчик’ как эталон лживос­ти, поскольку русскому языковому сознанию привычнее эталонизировать извоз­чика с руганью, степенью бранности.

В обоих языках имеются сравнения, сопровождаемые уточняющими комментариями для оправдания логики образа:

рус. лжа что ржа: тлит

клевета что уголь: не обожжет, так замарает;

англ. a lie is like a snowball: the farther you roll it, the bigger it becomes.

Эксплицитность подобных комментариев награждают сравнения стату­сом паремии.

Анализ образности устойчивых сравнений (30 - 16 русских и 14 английс­ких) показал, что в роли эталона (агента), с которым произведено сопоставле­ние/соизмерение, могут выступать не только образы отдельных предме­тов/объектов, но и образы ситуаций.

Ситуативно-образное соизмерение в большей степени характерно для носителей русского языка (12 устойчивых сравнений из 16). Анализ  компаратив­ных конструкций русского и английского языков, фиксирующих ситуативную образность, показал, что носители русского языка при соизмерении поведения лгущего человека обращают внимание на три признака, которые объективиру­ются в tertium comparationis (третья величина при двух сравниваемых по А.А.Потебне). Эти признаки выражены имплицитно:

- качественные характеристики лица -  ‘лжет как на салазках под гору катится’ (легкость + быстрота); ‘совралось как с курка сорвалось’ (безволие + неконтролируемость + быстрота + внезапность + ?неожиданность) ;

- количественные характеристики - ‘так соврет, что не перелезешь’; ‘соврал, что за пазуху не уберешь’;

- причинно-следственные отношения - ‘врет, что уши вянут’.

Английский язык эксплицирует два признака:

- быстроту производимого речевого действия: ‘to lie as fast as a dog (or horse) will trot’; ‘to lie as fast as a dog can lick a dish’;

- качественные характеристики субъекта сравнения: ‘X as false as devil’, ‘X as false as God is true’, ‘as sweet as honey’.

Лживость человека шкалируется в отрицательном диапазоне у носителей русского языка в 4 случаях: ‘врет, что помелом метет’ (помело, отсылающее к стереотипному восприятию некой темной силы, несет негативную коннотацию), ‘клевета, что уголь’, ‘врет, что уши вянут’, ‘врут как черти’. Подобные нега­тивные оценки несут английские устойчивые сравнения, отсылающие к сопос­тавлению с нереальными сущностями: ‘as false as devil’, ‘as false as hell’ и пр. В оставшихся случаях можно предположить (как и для большинства предикатов лжи/обмана)  нефиксированную оценку, которая зависит от  ценностной ориен­тации говорящего. Однако в данном случае без опоры на контекст мы не можем с уверенностью сказать, в каком диапазоне оценки будут маркированы остав­шиеся устойчивые сравнения, поскольку авторы художественных произведений крайне редко используют этот стилистический прием. Заметим, что авторы чаще прибегают к созданию индивидуально-авторских (как правило, синтаксически сложных) сравнений. Таких сравнений в нашей выборке обнаружилось 37 рус­ских и 11 английских примеров.

Переходя, таким образом, к описанию встретившихся в текстах художест­венной прозы авторских сравнений заметим, что в обоих языках типичным явля­ется использование стереотипного представления о жертве обмана как о неопыт­ном, неискушенном в вопросах лжи человеком. При декодировании (post factum) успешно реализованного обмана, обманутый ассоциируется в обоих языках с мальчиком, школьником (говорящий и жертва обмана, как правило, совпадают):

Обвел как мальчика вокруг пальчика (Кубеев)

... Тулин понял, что его провели как мальчишку (Гранин)

Их провели как первоклашек, теперь это было совершенно очевидно (Маринина, ИГ)

... I have been tricked, outwitted - as though I were a little schoolboy (Christie, EH).

В целом многообразие авторских индивидуальных сравнений презенти­руют субъективный опыт автора художественной прозы, индивидуальны и несводимы к единой, какой-либо одной ситуации/модели. Нам удалось объеди­нить некоторые из них в группы сравнений, акцентирующих -

а) приемлемость/неприемлемость лжи/обмана для субъекта:

... ему соврать -  все равно что съесть дохлую мышь (Токарева)

Для нее соврать - все равно что произнести фразу на каком-нибудь полинезийском языке, которого она не только не знала, но и никогда не слышала (Токарева);

б) восприятие лгущего субъекта противоположным полом:

Ложь мужчины сродни тупым ножницам: отрезать чувства не может, а      боль причиняет неимоверную (Мальцева)

Женская ложь часто напоминает мне китайский корабль величиной с орех - масса терпения, хитрости - и все это совершенно бесцельно, безре­зультатно, все гибнет от простого прикосновения (Аверченко);

в) различные эмоционально-оценочные отношения ко лжи/обману, как факту человеческой жизни:

... немилосердная ложь, прожорливая как трупный червь (Полянская).

... и она подпирает ее еще большей ложью, увязая в обмане, как муха в

капле меда (Маринина).

A con game is similar to ju jitsu. In ju jitsu you use your opponent’s strength

to win. In a con game, you use his greed (Sheldon, IF).

Мошенничество похоже на джиу-джитсу. В ней ты используешь силу противника, чтобы победить его. В мошенничестве ты используешь его жад­ность.

Перевод практически всех выявленных примеров, содержащих индивиду­ально-авторские сравнения, не представляет трудностей, поскольку носители обоих языков обладают сходными образно-ассоциативными представлениями, закрепленными за обманом и ложью, их субъектами и свойствами. Вызывает со­м­нения лишь следующий пример: «...мерзкая ложь, похожая на дешевое сливо­вое повидло» (Мальцева). Имеющийся в основе сюжет, который отсылает к вре­менам советского «застоя» и воспроизводит сцену магазинных полок, заполнен­ных непривлекательными консервами, при переводе может быть неадекватно понят английским менталитетом.

В заключение заметим, что компаративные конструкции являются иллюст­рацией процесса познания человеком окружающего мира, так как в основу ассо­циативных связей, отраженных в них, заложены конкретные представления чело­века.

Эталонные устойчивые сравнения есть средства эмпирического познания действительности и оценивания ее в образах-эталонах. В сравнениях соотносятся понятия, ситуации, принципиально различные по своей природе, именно эта «отдаленность» создает образ, а следовательно, и перлокутивный эффект.

Индивидуально-авторские сравнения представляют интерес с точки зрения метафорического осмысления обмана. Метафоре мы посвящаем следующий па­раграф нашего исследования.