1.1. Игра как объект изучения разных наук

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 

Уже много столетий подряд учеными разных направлений ведутся дискуссии о месте игры в бытии человека. Характерно, что само восприятие жизни и действительности как игры издревле присуще человеческому сознанию. Уже в представлении древних европейцев творение мира интерпретировалось как игра бога Брахмы, а акт творения ассоциировался с игрой (Ригведа, 1989:14). При этом люди сравнивались с «куклами богов», которых боги создали то ли ради забавы, то ли ради серьезной цели, что совершенно исключало самостоятельную игру человека (Платон, 1980:94).

В современной теоретической мысли запада, среди философов, литературоведов, искусствоведов, театроведов и социологов стало все более распространяться мнение о маскарадном, карнавальном характере общественной жизни и способах ее восприятия, когда политика, экономика, искусство – все трансформировалось во всеобъемлющий «шоу-бизнес». Так, например, Г. Алмер в книге «Прикладная грамматика» утверждает, что в наше время буквально все от политики до поэтики стало театральным. Еще раньше Ги. Дебор назвал современное общество «обществом спектакля». В 1973 г. Р. Барт высказал мнение, что «всякая сильная дискурсивная система есть представление (в театральном смысле – шоу), демонстрация аргументов, приемов защиты и нападения.

И. Кант указывал на игровую природу красоты и эстетического, на игровой характер познавательных способностей человеческого духа (Кант,1965).

Как игру рассматривал процесс «творения» речи (процесс подготовки, собственно момент внутреннего действия, теоретической работы) М. М. Бахтин. Внутри игры - работы по созданию текста – исследователь выделял несколько этапов: изобретение, которое,собственно, и есть внутренняя интеллектуальная игра; расположение, предварительный суд результатов этой игры, и выражение, так сказать деловой приговор этого суда, сформированный в словах в качестве совещательного результата своей игры – подготовки. При условии умелого проведения этой внутренней речевой работы человек получает возможность в реальной ситуации речевого общения, свободно играя формой этого речевого общения, добиваться максимального совещательного эффекта содержания этого общения. Поступок (а речевая деятельность - это тоже поступок) рассматривается М. М. Бахтиным как творческая игра, в которой правила в той или иной мере преодолеваются (Бахтин, 1986:42).

Указывая, что игра является специфическим фактором всего окружающего мира, Й. Хейзинга писал об элементах игры в правосудии и в политической жизни, в войне и в искусстве, в философии и поэзии, в языке. Посредством языка, считал он, вещи возвышаются до сферы духа. Играя, речетворящий дух то и дело перескакивает из области вещественного в область мысли. Всякое абстрактное выражение есть речевой образ, а всякий речевой образ по Й. Хейзинга есть не что иное как игра слов (Хейзинга, 1997:23). Так человечество все снова и снова творит свое выражение бытия – второй, вымышленный, мир рядом с миром природы, представляющий собой некое игровое поле и на этом основании имеющий много общего с игрой.

Игра как понятие признается «блуждающей», универсальной категорией, принадлежащей всем сферам деятельности человека и поэтому не может иметь однозначного толкования (Исупов, 1971:47). Словарь русского языка трактует игру как полисемантическое слово. Среди многих его значений выделим: 2) занятие, обусловленное совокупностью определенных правил, приемов и служащее для заполнения досуга, для развлечения, являющееся видом спорта; 7) преднамеренный ряд действий, преследующий определенную цель: интриги, тайные замыслы (Словарь, 1985:628).

Й. Хейзинга определяет игру как свободную деятельность, которая осознается «невзаправду» и вне повседневной жизни. Однако, она может целиком овладеть играющим, не преследует при этом никакого материального интереса, не ищет пользы, свободная деятельность, которая совершается внутри намеренно ограниченного пространства и времени, протекает упорядоченно, по определенным правилам и вызывает к жизни общественные группировки, предпочитающие окружать себя тайной, либо подчеркивать свое отличие от прочего мира всевозможной маскировкой (Хейзинга, 1997:24).

В современной математике под игрой понимается математическая модель конфликта, а «необходимое условие того, чтобы теория игр была именно математической теорией, состоит в принципиальной возможности количественного измерения степени осуществления интересов (выигрыша) каждым из игроков при любом способе выбора всеми игроками своих стратегий» (Воробьев, 1996:93).

Н. Б. Сазонтьева,  определяя природу игры независимо от ее формы, содержания, функции, места в культуре, считает, что игре присущи условность, совокупность правил, а сущность игр, по ее мнению, состоит в «апробации, закреплении, выявлении некоторых форм отношений между людьми (как социальных так и личностных) и установлении гибких переходов между ними» (Сазонтьева, 1987:12).

По мнению Г.-Г. Гадамера, игра является «коммуникативным действием в  том смысле, что, собственно не такая уж большая разница между тем, кто играет, и тем, кто наблюдает, а ее базовой структурной характеристикой является ритм, в который вовлечены все участники» (Гадамер,1988:289)

В настоящее время теория игр является составной частью гейминга – новой дисциплины, разрабатывающей методы организации, проведения и анализа игровых экспериментов (Сандалова,1998:68).

По словам Э. Берна, игра имеет две основные характеристики: скрытые мотивы и наличие выигрыша (Берн, 1996:37).

М. М. Бахтин, которого некоторые называют создателем игровой концепции смеховой культуры и более того, считают, что «именно бахтинское наследие стало источником большинства отечественных штудий проблемы игры» (Исупов, 1971:82), относится к игре как к «мечте, воображению, суррогату жизни», исключая из нее эстетическую ценность (Бахтин, 1992:68).

Обобщая вышеизложенное, выделим лишь некоторые компоненты  толкования понятия игра, представляющиеся важными для исследования ЯИ: коллективность, условность, структурируемость, занимательность,  удовольствие, скрытые мотивы, снятие в ней мировоззренческих оппозиций, наличие выигрыша.

Исследование игры нашло свою нишу и в лингвистике.

Внимание одних лингвистов направлено на выявление сходств между языком и игрой. Они рассуждают следующим образом: если рассмотреть игру вообще, то она:

имеет определенный смысл;

означает или знаменует конкретное содержание;

фиксирует и аккумулирует достигнутые результаты;

-        обладает устойчивой воспроизводимостью.

Теми же параметрами обладает и язык в нашем современном понимании его. С той разницей, что игра предшествует языковой интерпретации жизненной ситуации.

Кроме того, в правилах игры всегда присутствует целесообразность – у игры всегда есть причина и цель, время и пространство. Целесообразность языка явно описывается теми же параметрами. А рассмотрение игры как «содержательной  функции со многими гранями смысла» (Хейзинга, 1992:10) позволяет лингвистам экстраполировать эту функцию игры на известную многозначность языковых средств.

Например, Ф. де Соссюр, K. Harris, М. Л. Макаров сравнивали язык с игрой в шахматы, поскольку для шахмат и для языка актуальны такие понятия как «правило», «системность», «значимость», а также противопоставления внешнего и внутреннего, диахронии и синхронии (де Соссюр, 1977; Harris, 1993; Макаров 1998). Ограниченное количество правил шахматной игры, так напоминающих правила формальной грамматики переходит во множество вариантов и стратегий ведения игры. Это ведет к тому, что одному из игроков суждено обыграть соперника, проиграть ему или же закончить игру ничьей. Подобно игрокам в шахматы, говорящие, используя в дискурсе грамматичные фразы и тактики, могут осуществлять свои стратегические цели (Lyons, 1977:379). При этом они могут «обыграть» своего партнера по коммуникации (достижение коммуникативной цели),  «проиграть» ему (коммуникативная неудача) или же «предложить ничью» (частичное достижение коммуникативной цели при взаимном компромиссе). Как отмечают С. А. Аристов и И. П. Сусов, сама шахматная терминология отражается в некоторых обозначениях единиц и категорий анализа дискурса (дебют и эндшпиль /  инициативная и финальная фазы общения; шахматная инициатива / коммуникативная инициатива; атака и защита  /  инициативный и реактивный ходы и т. д.) (Аристов, Сусов, дискетный вариант).

Задачу найти сходные черты между игрой и категориями языка и речи пытается решить М. А. Кронгауз, который интерпретирует реальный диалог как целевую игру. Для диалога – игры, указывает исследователь, характерны три типа правил: правила построения языковых единиц (слов или предложений игрового языка); правила связности игрового диалога и правила стратегии, позволяющие участникам игры-диалога приближаться к достижению цели, наличие определенных целей и конфликтность этих целей у участников диалога. М. А. Кронгауз пришел к выводу, что лишь несколько типов диалога больше всего отвечают требованиям, предъявляемым к играм: флирт (шуточная любовная игра), допрос (логическая игра). Интересно отметить, что все «подобные диалоги во многих отношениях ближе к карточным играм, чем к  шахматам, излюбленному примеру для сравнения» – заключает М. А. Кронгауз (Кронгауз, 1992:56). К более близким шахматам типам диалога он относит богословский и научный диспуты.

Несмотря на наличие работ, посвященных изучению игры и языка, достаточно трудным кажется оценить реальное сходство языка и игры, так как многие важные и достаточно типичные свойства опускаются исследователями,  поскольку характерны не для всех игр и не для всех употреблений языка.

Исходя из того, что жизнь человечества трактуется как игра, а язык является ее отражением, взоры многих лингвистов обратились к рассмотрению языка как объекта игры. Одним из первых изучением этого вопроса занимался Л. Витгенштейн. В своих «Философских исследованиях» Л. Витгенштейн пытался представить весь процесс употребления слов в языке в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Эти игры он называл «языковыми играми»:  «Языковой игрой я буду называть также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен» (Витгенштейн, 1997, I:83). Таким образом, на первый план выдвигается не столько когнитивная (связь с мышлением), сколько инструментальная (связь с действием и воздействием) функция языка.

Он считал, что взаимодействие языка и жизни оформляется в виде ЯИ, опирающихся на определенные социальные регламенты. Л. Витгенштейн полагал, что язык состоит из множества различных взаимодействующих между собой ЯИ со своими собственными грамматиками или правилами употребления. Слово «грамматика» используется здесь в двух смыслах. Он различает поверхностную грамматику, где рассматривается способ употребления некоторого слова в образовании того или иного высказывания и глубинную грамматику, относящуюся к той ЯИ или форме жизни, в которой данное слово играет определенную роль. А, обучаясь правильному употреблению выражений, мы усваиваем правила игры, в которой они используются. Л. Витгенштейн также допускает, что наши ЯИ могут изменяться и развиваться. Его основная идея, которая в поздний период стала центром его новой концепции значений, состояла в том, что естественный язык, на котором говорят люди данной нации, в том числе и ученые любой специальности, есть игра. Они перестают отличать ее от реальности, так как язык «очаровывает» людей. Предложения в такой трактовке перестают быть носителями некоторых знаний, они лишь «предлагают людям те или иные взгляды и мнения, побуждают их к каким-либо действиям». И если язык – это игра, то, согласно Л. Витгенштейну,  допустимы и произвольные изменения его структуры с целью его «терапии»   (Витгенштейн, 1993:17).

ЯИ тесно связаны с субъективной ориентацией выбора конкретных языковых средств. Такой выбор определяется в конечном итоге семантикой языковых выражений. В концепции Л. Витгенштейна основанием для выбора языкового знака являются правила ЯИ, которые в свою очередь тесно связаны с обычаями, традициями, социальными устоями, привычками. То есть, говорящий строит свою речь в соответствии с нормами, закрепленными в языке.

Предложенная Л. Витгенштейном концепция языка как ЯИ, повлияла на теорию речевых актов. И как сторонники этой теории в конце концов пришли к выводу, что вся речевая деятельность, а не только отдельные ее фрагменты состоит из речевых актов или действий, так и Л. Витгенштейн считал, что ЯИ – это формы самой жизни и что не только язык, а сама реальность, которую мы воспринимаем только через призму языка, является совокупностью ЯИ.

Его идеи нашли дальнейшее развитие в работах многих лингвистов, среди которых В. Гелли, П. Уинч и др.

Несколько иной подход в трактовке ЯИ присущ традиционной стилистике, которая обращает внимание на аномальные, отклоняющиеся от нормы явления. В речевой практике это ошибки, оговорки, иноязычная непонятная нам речь, дефекты речи, а также различные окказиональные образования и др. Если такие отклонения от нормы являются преднамеренными или рассматриваются адресатом как таковые, то в традиционной стилистике они определяются как ЯИ, которые строятся по принципу намеренного использования отклоняющихся от нормы и осознаваемых на фоне системы и нормы явлений, служащих для создания неожиданного, а также комического эффекта.  В этой связи Т. А. Гридина пишет: «ЯИ порождает иные, чем в языке и норме средства выражения определенного содержания или объективирует новое содержание при сохранении или изменении старой формы» (Гридина, 1996:17). ЯИ, по ее мнению, размывает границу между языком и речью, точнее между кодифицированным литературным языком и речью. ЯИ «двунаправлена» по отношению к языку и речи. Она вскрывает «пограничные, парадоксальные случаи бытования (функционирования) языкового знака» (Гридина, 1996:7).

Существование ЯИ, с данных позиций, обусловлено тем, что для носителей языка характерно творческое отношение к речи. И чтобы выразить новое, индивидуальное, только ощущаемое, но еще не известное, необходимо преодолеть устоявшийся способ выражения, ибо как говорил Бетховен: «нет правила, которое нельзя было бы нарушить ради более прекрасного» (цит. по: Уварова, 1986:14). Такие отступления от нормы не нарушают систему языка, а лишь демонстрируют проявление ее скрытых возможностей, подчеркивают нормативность как непреложный фон, на котором только и могут выделяться внесистемные образования. Сама «норма, подвергнутая сомнению, тем самым утверждается в своем качестве нормы», - пишет Я. Славиньский (Славиньский, 1975:269).

Норма никогда не может быть абсолютно императивной, «в противном случае она стала бы законом и утратила значение нормы» (Мукаржовский, 1975:257). Таким образом, отклонение от нормы может рассматриваться как тенденция, изначально присущая речевой деятельности. Данный тезис подтверждают слова А. Г. Лыкова, который указывает на то, что «речь способна на любые нарушения». Главное, чтобы эти нарушения сами не нарушали принципиального условия всякой коммуникации – взаимопонимания между адресантом и адресатом. При этом, как справедливо замечают  В. Г. Костомаров и А. А. Леонтьев, необходимо строго различать действительное несоблюдение норм разных ярусов, приводящее к разного рода ошибкам, и «игру» в несоблюдение их, которая не ведет к восприятию речи как ненормативной, а, напротив, может считаться «высшей ступенью речевой культуры» (Костомаров, Леонтьев, 1996:38). Целью такой игры является создание впечатления необычности. В ее основе лежит стремление обыграть норму, построить эффект на столкновении с ней, что ведет к нарушению автоматизма восприятия.

На возможность ЯИ в рамках правила и с самим правилом в пограничной зоне указывает и Р. Робен. В таких ЯИ обыгрывается не значение высказывания, а сам язык. Ярким примером такой ЯИ является «глокая куздра» Л. В. Щербы

Н.Д. Арутюнова в своей статье «Аномалии и язык» определила последовательность действия отклонений от нормы, которая берет свое начало в области восприятия мира, поставляющего данные для коммуникации, проходит через сферу общения, отлагается в лексической, словообразовательной и синтаксической семантике и завершается в словесном творчестве (т.е. в ЯИ –Е.Б.). Автор, оперируя понятиями нормы и антинормы в языке, рассматривает концептуальные поля для каждого из этих понятий. А так как ЯИ входит в поле антинормы, следовательно, она соотносится с концептами неординарности, необычности, непредсказуемости, непривычности и т. д. (Арутюнова, 1987:7).

Ю. Д. Апресян, классифицируя языковые аномалии на намеренные авторские и экспериментальные, подчеркивает, что в стилистических целях можно «совершить насилие практически над любым правилом языка каким бы строгим оно не было» (Апресян, 1990:54). Но если авторские аномалии служат средством экспрессивности, то экспериментальные ЯИ, которые используются в лингвистике и о которых говорил Р. Робен (Робен, 1999:187), и являются тем «насилием» над правилами языка, но создаются намеренно с целью получения нового знания о языке. В этой связи, однако, необходимо заметить, что создаваемые авторами ЯИ выступают  не только как стилистический прием, но и выявляют одновременно скрытые потенциальные возможности языка. То есть авторы осознанно или бессознательно сочетают эти типы ЯИ. Таким образом, можно утверждать, что ЯИ представляет собой эксперимент ее создателя с языком, осуществляемый на различных языковых уровнях (от фонем/графем, морфем, слов, групп слов до текста).

Понимая ЯИ как своего рода лингвистический эксперимент, нельзя не отметить, что удачный эксперимент указывает на скрытые резервы языка, неудачные – на их пределы. Таким образом, обладая бесконечными возможностями, система языка, ее сущностные свойства (а именно способность единиц языка в зависимости от уровня лингвистической компетенции, языкового чутья говорящих, порождать системы ассоциаций и быть «бесконечно» интерпретированной) щедро представляет носителю языка уникальную возможность насладиться словом, экспериментируя, играя с ним.

Однако не все лингвисты склонны отождествлять эти два понятия. Так, например, Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев предлагают отличать от ЯИ «наивный» языковой эксперимент, когда «говорящий сознательно производит аномальное высказывание с целью (вероятно не всегда четко осознаваемой) привлечь внимание к нарушаемому правилу. Говорящий в таком случае как бы выступает в роли исследователя, стремящегося получить «отрицательный языковой материал» (Булыгина, Шмелев, 1997:44). Однако мы присоединяемся к мнению В. З. Санникова, которому такое разделение представляется недостаточно оправданным, поскольку ЯИ – это тоже «сознательное манипулирование языком, построенное если не на аномальности, то, по крайней мере, на необычности использования языковых средств» (Санников, 1999: 17). Показательно, отмечает исследователь, что Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев сами вынуждены признать, что «граница между «ЯИ» и «наивным» экспериментом не всегда может быть легко проведена» (Булыгина, Шмелев, 1997:450).

Хотя  ЯИ рассматривается как  некая аномалия, эксперимент, реальность доказывает, что ЯИ понятна, следовательно, подчинена неким правилам. Она не препятствует общению, а наоборот экспрессивизирует его, внося элемент интриги и эмоциональности (Шаховский, 1988:186). Поэтому кажется правомерным вывод о том, что говорящий всегда оказывается подчинен правилам, даже когда изо всех сил старается их ниспровергнуть, или, как пишут К.Ф. Седов и И. Н. Горелов: «ЯИ строится на отклонении стереотипов при осознании незыблемости этих стереотипов» (Седов, Горелов, 1998:83).

ЯИ позволяет определить норму и отметить многие особенности языка, которые могли бы остаться незамеченными. Это обусловлено тем, что ЯИ предполагает активное воздействие на слово, использование его как бы физических свойств: расчленяемости, способности к слипанию и сплетению, растягиваемости и других видов пластической деформации. Исходя из этого, к уже существующим понятиям, характеризующим сущность ЯИ «преобразование» (И. М. Абрамович, Г. Е. Крейдлин), «трансформация» (Н. Н. Кохтев, М. С. Харлицкий), «переосмысление» (Г. С. Покрасс), «варьирование» (В. Т. Бондаренко, В. Г. Гак), можно добавить еще одно – «языкопластика» (лингвопластика). Данное понятие отражает постоянную изменчивость, потенциальную возможность придания слову любой желаемой формы и при этом сохраняется «свежесть» восприятия.

«Лингвопластика» выявляет максимальную приближенность ЯИ к импровизации и стремление избегать закостенения. Таким образом, ЯИ в идеале мыслится как бесконечный процесс, потому что у нее есть начало, но принципиально не может быть конца как результата, так как любой заранее известный результат обессмысливает игру. Смысл, по утверждению  А.Ш. Левина, не в итоге, а в самом движении, в «рефлексии над постоянно проходящей через сознание автора массой языковых знаков», своеобразное «отмывание» их от расходных стереотипов восприятия и избавления от языковых штампов (Левин, 1991:72).

Автор осознанно использует язык как материал, над которым производится эксперимент и в то же время как лабораторию, в которой этот эксперимент проводится. Это -  «осознание языка как особой, отдельной реальности, обладающей огромными и мало используемыми возможностями: подвижностью, изменчивостью, избыточностью...» (Левин, 1991:75). Такой импровизационный подход к языку особенно ярко проявляется в писательском творчестве, где не просто созерцательно приемлется данная через язык реальность, а происходит попытка активно воздействовать на нее, единственно доступным способом: через воздействие на язык, импровизируя.

Отличие приведенных подходов заключается в следующем: если Л. Витгенштейн считает весь язык в целом совокупностью ЯИ: информировать о событии; отдавать приказы или выполнять их; размышлять о событии; выдвигать и проверять гипотезу; играть в театре; разгадывать загадки; острить; переводить с одного языка на другой; просить; благодарить; проклинать; приветствовать; молить и др., то в стилистике ЯИ считаются лишь случаи ненормированного употребления языка, т.е. в первом случае игра охватывает все употребление языка, а во втором является лишь частью, что обусловлено различиями в трактовке ЯИ.

Поскольку направление любого исследования определяется пониманием его основных терминов, считаем необходимым рассмотреть различные дефиниции ЯИ и представить наше рабочее определение ЯИ