Чем отличается Православная вера от западных исповеданий?

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 

На такой вопрос большинство ответят — иконами и обрядами; другие, более сведущие в богословии, ответят — догматами. Православная вера не признает католических нововведений, как, например, filiokque, учение о главенстве папы, о чистилище и т.д, а протестанты отвергают многие догматы, которые искони признают католическая и Православная церкви. При таком ошибочном подходе к вопросу получается, что Православие лишено содержания, составляющего его исключительную принадлежность: оно нечто среднее между католичеством и протестанством.

            На самом же деле разность между нашей верой и инославием очень существенна и глубока.  Западные религии изменили самое понятие о христианской жизни, о ее цели, ее условиях.

            Для иллюстрации достаточно сравнить христианское нравоучение по епископу Феофану с учением Мартенсена. Мартенсен — маститый протестантский проповедник,   признаваемый за лучшего моралиста-теолога, при том наиболее свободного от вероисповедных заблуждений. И что же? Оказалось, что христианская мораль под пером этих двух авторов явилась в совершенно различном и, нередко,  даже противоположном виде. Мы попытаемся подвести итог этих различий и их  сформулировать.

            Еп. Феофан учит тому, как построить жизнь по требованию христианского совершенства, а западный епископ выбирает из христианства только то, что по его мнению совместимо с условиями современной культурной жизни. Первый смотрит на христианство, как на вечный устой истинной жизни и требует от каждого принуждать себя  до тех пор, пока жизнь его не войдет в эту норму, а второй смотрит на основы современной культурной жизни, как на факт непоколебимый, и лишь в области существующих частных разновидностей его указывает те из них, которые наиболее одобрительны с христианской точки зрения. Первый требует нравственного героизма, подвига, второй высматривает, что бы из христианства годилось нам в нашем теперешнем жизненном устройстве. Для первого — человек призван к загробной вечности, с которой собственно и начнется истинная жизнь. Для второго учение о будущей жизни — возвышенная и облагораживающая идея, которая помогает нам лучше устраивать здешнюю жизнь.

            В различии взглядов этих двух учителей добродетели сказалась и различие западно-европейских религий от Православной веры. Последняя исходит из понятия христианского совершенства или святости и с этой точки зрения дает оценку наличной действительности, а Запад утверждается на status quo жизни и выгадывает тот минимум религиозных отправлений, при котором возможно спастись.

            Христианство есть подвиг добродетели; христианство есть жемчужина, для приобретения которой благоразумный купец Евангелия должен был распродать все свое имущество. Исторически под этим самоотверженным решением, под взятием креста разумелись различные подвиги: во время земной жизни Спасителя — вступление в число учеников, следовавших за Ним; далее — исповедание веры и мученичество; затем, от 4 го века и по 20 — отшельничество и монашество. Однако, эти разные виды подвига были лишь условиями одной идеи, одной цели — постепенного достижения на земле духовного совершенства, т.е. свободы от страстей, или бесстрастия, и обладания всеми добродетелями. “Сия есть воля Божия — святость ваша,” говорит апостол, а достигнуть ее можно, лишь сделав ее главнейшей, единственной целью жизни, если жить для того, чтобы достигать святости. В этом заключается истинное христианство; это — сущность Православия в отличие от западного инославия.

            Восточные ереси (несториане, монофизиты, копты) в этом отношении гораздо ближе к Православию, чем католичество и протестанские учения. Духовное совершенство личности остается и у них целью христианской жизни, а различие возникает только в учении об условиях  к достижению этой цели.

            Но разве западные христиане говорят, что стремиться к нравственному совершенству не нужно? Неужели они станут отрицать, что христианство заповедует нам совершенство?

            Сказать они этого не скажут, но не в этом видят они сущность христианства, да и в понимании совершенства и в способах достижения его они разойдутся с нами на каждом слове; они даже нас не в чем не поймут и не согласятся с тем, что именно нравственное совершенство личности есть цель христианской жизни, а не просто богопознание (как полагают протестанты) или благоустроение Церкви (католики), за что, по их мнению, Сам Бог дает человеку нравственное совершенство в качестве воздаяния.

            Нравственное совершенство достигается путем напряженной работы над собой, внутренней борьбой, лишениями, самоуничижением (смирением). Православный христианин, искренно и усердно выполняющий духовную дисциплину, уже тем самым проходит значительную часть этого подвига, потому что наша дисциплина вся устроена именно так, чтобы служить постепенному умерщвлению страстей и приобретению благодатного совершенства. Этому способствует содержание наших богослужебных молитв, подвиги говения, постов и почти монашеский строй православной жизни.

            Говоря короче, Православная вера есть вера аскетическая; православное богословское мышление есть исследование о путях духовного совершенствования. С этой точки зрения рассматриваются в наших стихирах и канонах как догматические определения, так и события священной истории, а равно и заповеди и ожидание страшного суда.

            Западные исповедания спасение понимают, как внешнее воздаяние за известное количество добрых дел (католичество), или за несомненную веру в Божество Иисуса Христа (протестантизм). Там не рассуждают и не умеют рассуждать о том, как постепенно должна освобождаться душа от своего подчинения страстям, как мы восходим от силы в силу к бесстрастию и полноте добродетелей. Католицизм имел и имеет аскетов, но жизнь их проникнута мрачным, бессознательным выполнением установленных дисциплинарных требований, за что им обещано прощение грехов и будущая вечная жизнь. А то, что эта вечная жизнь уже явилась, как говорит св. Апостол Иоанн, что это блаженное общение с Богом достигается неуклонным подвижничеством еще здесь, как говорит пр. Макарий Великий, всего этого Запад не понимает.

            Непонимание становится все грубее и безнадежнее. И современные западные богословы потеряли мысль о том, что цель пришествия Христова на землю есть именно нравственное совершенство человека. Они как бы помешались на вымысле, будто Христос Спаситель пришел на землю для того, чтобы принести счастье человечеству каких-то будущих веков, тогда как Он со всею ясностью сказал о том, что Его последователи должны нести крест страданий, и что преследование их миром, их родными братьями, детьми и даже родителями будут постоянны, а к концу веков умножаться с особенной силой. То благоустройство, которое ждут на земле поклонники “суеверия прогресса” (по удачному выражению С. А. Рачинского), обещано Спасителем в жизни будущей, но ни латиняне, ни протестанты не хотят с этим мириться по той причине, что верят в благополучие в настоящей жизни. Вот почему псевдо-христиаский Запад не хочет и не может понять отрицание этой жизни христианством, которое велит нам подвизаться “совлекшись ветхого человека с делами его облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего Его” (Кол. 3:9).

            Некоторые говорят, что главное — любовь, а аскетизм придуман монахами. Но это не так. Любовь иссякла у людей именно тогда, когда они заговорили устами Лютера. Исполнилось слово: “и за умножение беззаконий во многих оскудеет любовь.” Где нет подвига, где нет борьбы, там воцаряются страсти и беззакония, а где царит грех, там иссякает любовь и люди начинают ненавидеть друг друга (Мт. 24:10). Правда, любовь выражается прежде всего в сострадании, но не столько внешним бедствиям ближних, сколько их греховности, а такое сострадание дуступно только плачущему о собственных грехах, т.е. человеку подвизающемуся.

            Аскетизмом не предрешается строй нашей жизни, и сам по себе он не включает в себя ни девства, ни  постов, ни отшельничества. Аскетизмом, или духовным подвижничеством, называется жизнь, исполненная работы над собой, такая жизнь, целью которой является уничтожение своих страстей: блуда, самолюбия, злобы, зависти, объядения, лености и пр. и наполнение души духом целомудрия, смиренномудрия, терпения,  и любви, которая никогда не бывает одинокой добродетелью, а лишь спутницей и совершительницею перечисленных свойств души.

            Конечно, христианин, желающий идти своим путем, сам увидит, что придется ему и от светской рессеянности удаляться, и плоть смирять, и понемногу Богу молиться — но эти подвиги не имеют никакой конечной ценности в очах Божиих, а получают ее только для нас самих, как условие для стяжания духовных даров. Гораздо большую ценность имеют подвиги духовные, совершающиеся в сознании человека: самоукорение, самоуничижение, самопротивление, самопринуждение, внутрь пребывание, память загробного мира, стояние в чувствах, борение с помыслами, покаяние и исповедь, гнев на грех и на искушение и прочие упражнения — все, что так мало знакомо современным образованным людям и столь понятно и известно всякому народному начетнику, прежнему и теперешнему. Вот тот алфавит духовный, о котором говорит святитель Тихон [“Два рода ученых и мудрых людей: одни учатся в школах от книг, и множество из них есть безумнейшие, хуже простых и безграмотных, так как и алфавита христианского не знают: ум острит, слова исправляют и красят, но сердца своего исправить не хотят. Другие учатся в молитве со смирением и усердием и просвещаются от Духа Святого, эти и есть мудрейшие больше философов этого века; они благочестивые и святые и Богу любезные; они хотя алфавита не знают, но добро все разумеют; просто, грубо говорят, но красно и благоприятно живут. Этим христианам подражай (3:193)],  и в этом то и состоит существеннейшее содержание истинного христианства как  подвига жизни, содержание, забытое западными исповеданиями, но составляющее центр православного учения, которое истолковывает все божественное Откровение, все события и изречения Библии прежде всего в применении к этим ступеням духовного совершенствования.

            Воплотившийся, смирившийся и восскорбевший о грехах наших Спаситель принес нам в лице Своем и в общении с Собой возможность именно этого духовного делания, и в нем заключается наше спасение. Но одни совершают его (Фил. 2:12) добровольно и сознательно, проходя духовную жизнь, другие проходят последнюю почти помимо воли, исправляясь посылаемыми от Бога страданиями и исполняя церковную дисциплину, третьи только перед смертью очищают раскаянием свою рассеянность и получают  просвещение  за гробом. Сущность же христианского подвига    заключается в аскетизме, в работе над своей душой, в этом же состоит и сущность христианского богословия.

            Если проследить все заблуждения Запада, — как те, которые вошли в его вероучение, так и присущие его нравам, передаваемые нам через окно Европы, то увидим, что они все коренятся в непонимании христианства, как подвига постепенного самоусовершенствования человека.

            Таково латино-протестантское учение об искуплении, как отмщении на Иисусе Христе оскорбленного Адамом божественного величия, — учение, выросшее из феодальных понятий о рыцарской чести, восстанавляемой пролитием крови оскорбителя; таково материальное учение о таинствах; таково их учение о новом органе божественного Откровения в виде Римского папы, каков бы ни был он по своей жизни; учение о заслугах должных  и сверх-должных. Таково же, наконец, учение протестантов о спасающей вере, с опровержением всей церковной организации.

            В этих заблуждениях ясен взгляд на христианство, как на нечто чуждое нашему сознанию и совести, нечто условное, как на конкордат с Божеством, неизвестно почему требующему от нас признания каких то непонятных формул и воздающим за это вечным спасением. Чтобы оградить себя от естественно   поднимающихся возражений, западные богословы усилили учение о полной будто бы непостижимости не только Существа Божия, но и божественного закона и требовали в лице схоластиков, в лице Лютера и в лице даже современного Ричля, признать разум врагом веры и бороться с ним, в то время как Отцы Церкви, в лице Василия Великого и даже Исаака Сирина, считают врагом веры не разум, а глупость человеческую, рассеянность, невнимание и упрямство. Если от ложных религиозных верований перейдем к нравственным убеждениям западников, то у некоторых из них найдем просто извращение христианских  заповедей, и эти извращения так въелись в уклад западной жизни общественной и личной, что никакие культурные пертурбации, опрокинувшие христианские алтари, разрушившие королевские престолы, не могли опровергнуть  этих диких и безнравственных предрассудков.

            Так Господь заповедует всепрощение, а западная мораль — месть и пролитие крови. Господь велит смиряться и считать себя греховнее всех, а Запад ставит выше всего “чувство собственного достоинства;” Господь велит радоваться и веселиться, когда нас поносят и изгоняют, Запад требует “восстановления чести;” Господь и апостолы называют гордость “бесовской,” западники — благородством. Последний русский нищий, иногда даже полуверующий инородец, тайно поклоняющийся керемети, лучше разбирает добро и зло, чем подобные моралисты тысячелетней западной культуры, так печально смешавшей обрывки христианства с ложью классицизма.

            И в основании всех заблуждений лежит неразумение простой истины, что христианство есть религия аскетическая, что христианство — учение о постепенном изгнании страстей, о средствах и условиях постепенного усвоения добродетелей; условия эти — внутренние, заключающиеся в подвигах, и извне подаваемые, заключающиеся в наших догматических верованиях и благодатных священнодействиях, у которых одно назначение: врачевать человеческую греховность и возводить нас к совершенству.