4.2. Макс Вебер

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 

ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ

I. ПОНЯТИЕ СОЦИОЛОГИИ И «СМЫСЛА» СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ

Социология (в том смысле этого весьма многознач­ного слова, который здесь имеется в виду) есть наука, стремящаяся, истолковывая, понять социальное дей­ствие и тем самым каузально объяснить его процесс и воздействие.

«Действием» мы называем действие человека (незави­симо от того, носит ли оно внешний или внутренний ха­рактер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл. «Со­циальным» мы называем такое действие, которое по предполагаемому действующим лицом или действующи­ми лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него.

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

1. Слово «смысл» имеет здесь два значения. Он может быть: а) смыслом, действительно субъек­тивно предполагаемым действующим лицом в данной исторической ситуации, или приближенным, средним смыслом, субъективно предполагаемым действующими лицами в определенном числе ситуаций; б) теоретичес­ки конструированным чистым типом смысла, субъективно предполагаемым гипотетическим действующим лицом или действующими лицами в данной ситуации. Здесь вообще не идет речь о каком-либо объективно «правильном» или метафизически постигнутом «истинном» смысле. Этим эмпирические науки о действии — социология и исто­рия — отличаются от всех догматических наук — юрис­пруденции, логики, этики,— которые стремятся обна­ружить в своих объектах «правильный», «значимый» смысл.

Граница между осмысленным действием и поведе­нием чисто реактивным (назовем его так), не связанным с субъективно предполагаемым смыслом, не может быть точно проведена. Значительная часть социологически ре­левантного действия, особенно чисто традиционного по своему характеру (см. ниже), находится на границе того и другого. Осмысленное, то есть доступное пониманию, действие в ряде психофизических случаев вообще отсут­ствует, в других — может быть обнаружено только спе­циалистами. Мистические, то есть адекватно не переда­ваемые словами, переживания не могут быть полностью поняты теми, кому они недоступны. Однако способность воспроизвести действие не есть обязательная предпосыл­ка его понимания: «Чтобы понять Цезаря, не надо быть Цезарем». Полное сопереживание — важное, но не аб­солютно непреложное условие понимания смысла. До­ступные и недоступные пониманию компоненты какого-либо процесса часто переплетаются и связываются.

3. Всякая интерпретация, как и наука вообще, стремится к «очевидности». Очевидность понимания может быть по своему характеру либо рациональной (то есть логической или математической), либо—в качестве ре­зультата сопереживания и вчувствования — эмоциональ­но и художественно рецептивной. Рациональная очевид­ность присуща тому действию, которое может быть пол­ностью доступно интеллектуальному пониманию в своих преднамеренных смысловых связях. Посредством вчув­ствования очевидность постижения действия достигается в результате полного сопереживания того, что пережито субъектом в определенных эмоциональных связях. Наи­более рационально понятны, то есть здесь непосредствен­но и однозначно интеллектуально постигаемы, прежде всего смысловые связи, которые выражены в математи­ческих или логических положениях. Мы совершенно от­четливо понимаем, что означает, когда кто-либо в ходе своих мыслей или аргументации использует правило 2 Х 2 == 4 или теорему Пифагора или строит цепь логи­ческих умозаключений в соответствии с «правильными», по нашим представлениям, логическими законами. Столь же понятны нам действия того, кто, отправляясь от «известных» «опытных данных» и заданной цели, прихо­дит к однозначным (по нашему опыту) выводам в вопро­се о выборе необходимых «средств».

Любое истолкование подобного рационально ориен­тированного целенаправленного действия обладает — с точки зрения понимания использованных средств — выс­шей степенью очевидности. Если не с такой же полнотой, то все-таки с достаточной ясностью, соответствующей присущей нам потребности в объяснении, мы понимаем такие «заблуждения» (в том числе смешение проблем), которые не чужды нам самим или возникновение которых мы способны посредством вчувствования сопереживать. Напротив, высочайшие «цели» и «ценности», на которые, как показывает опыт, может быть ориентировано поведе­ние человека, мы часто полностью понять не можем, хотя в ряде случаев способны постигнуть его интеллектуаль­но; чем больше эти ценности отличаются от наших соб­ственных, важнейших для нас ценностей, тем труднее нам понять их в сопереживании посредством вчувствова­ния, силою воображения. В зависимости от обстоятельств нам в ряде случаев приходится либо удовлетворяться чисто интеллектуальным истолкованием названных цен­ностей, либо, если и это оказывается невозможным, просто принять их как данность и попытаться по возможно­сти понять мотивированное ими поведение посредством интеллектуальной интерпретации или приближенного со­переживания (с помощью вчувствования) его общей на­правленности. Сюда относятся многие высочайшие акты религиозности и милосердия, недоступные тому, для кого они не существуют в качестве ценностей; в равной сте­пени как недоступен и крайний рационалистический фа­натизм, например, учения о «правах человека» тем, кто полностью его отвергает. Аффекты (страх, гнев, честолю­бие, зависть, ревность, любовь, воодушевление, гордость, мстительность, почтение, преданность, различные стрем­ления) и основанные на них иррациональные (с позиций целерационального поведения) реакции мы способны эмоционально сопережить тем интенсивнее, чем более са­ми им подвержены; если же они значительно превышают по своей интенсивности доступные нам переживания, мы можем понять их смысл посредством вчувствования и рационально выявить их влияние на характер поведения индивида и применяемые им средства.

Для типологического научного исследования все ирра­циональные, эмоционально обусловленные смысловые связи, определяющие отношение индивида к окружающе­му и влияющие на его поведение, наиболее обозримы, ес­ли изучать и изображать их в качестве «отклонений» от чисто целерационально сконструированного действия. Так, например, для объяснения «биржевой паники» целе­сообразно сначала установить, каким было бы. рассмат­риваемое поведение без влияния иррациональных аф­фектов, а затем ввести эти иррациональные компоненты в качестве «помех».

Равным образом и при исследовании какой-либо поли­тической или военной акции целесообразно установить, каким было бы поведение участников события при знании ими всех обстоятельств дела, всех намерений и при стро­го целерационально (в соответствии со значимым для нас опытом) ориентированном выборе средств. Лишь в этом случае возможно свести отклонения от данной конструк­ции к обусловившим их иррациональным факторам. Сле­довательно, в подобных случаях конструкция целерацио­нального действия — вследствие своей понятности и ос­нованной на рациональности однозначности — служит в социологии типом («идеальным типом»), с помощью ко­торого реальное, обусловленное различными иррациональными факторами  (аффектами, заблуждениями) поведение может быть понято как «отклонение» от чисто рационально сконструированного.

Лишь в этом смысле и только по своей методоло­гической целесообразности метод «понимающей» социо­логии «рационалистичен». Его не следует,- конечно, трактовать как рационалистическую предпосылку социо­логии: его надо рассматривать только как методический прием и ни в коем случае не делать в данном случае вывод о действительном преобладании рационального в повседневной жизни. Ведь для понимания того, в какой степени рациональные целенаправленные моменты опре­деляют действительное поведение — или не определяют его, — все эти соображения не имеют ни малейшего значения. (Тем самым мы отнюдь не отрицаем возмож­ность неуместного применения рационалистического ис­толкования. К сожалению, опыт подтверждает реаль­ность такой опасности.)

4. Во всех науках о поведении должны быть приняты во внимание такие чуждые смыслу явления, как повод к определенным действиям, результат каких-либо собы­тий, стимулирование решений или препятствие их приня­тию. Поведение, чуждое осмыслению, не следует иден­тифицировать с «неодушевленным» или «нечеловечес­ким» поведением. Каждый артефакт, например «маши­на», может быть истолкован и понят только исходя из того смысла, который действующий человек (ориенти­рованный на самые различные цели) связывает с его изготовлением и применением; без этого соотнесения на­значение такого артефакта остается совершенно непо­нятным. Следовательно, пониманию в данном случае до­ступна только его соотнесенность с действиями человека, который видит в нем либо «средство», либо цель и ори­ентирует на это свое поведение. Только в этих катего­риях возможно понимание такого рода объектов. Чужды­ми смыслу остаются все процессы или явления (живой или мертвой природы, связанные с человеком или про­исходящие вне его), лишенные предполагаемого смыс­лового содержания, выступающие не в качестве «сред­ства» или «цели» поведения, а являющие собой лишь его повод, стимул или помеху. Так, например, штормо­вой прилив, в результате которого образовался Долларт в начале XII в., имел (быть может) «историческое» значение в качестве повода к процессу переселения, оказавшего достаточно серьезное влияние на последующую историю названного региона. Процесс угасания и орга­нический жизненный цикл вообще — от беспомощности ребенка до беспомощности старца.— имеют, конечно, первостепенное социологическое значение ввиду разли­чий в человеческом поведении, которое всегда ориентиро­валось и продолжает ориентироваться на это обстоя­тельство. Иную категорию образуют недоступные пони­манию опытные данные о процессах, связанных с психи­ческими и психофизиологическими явлениями (с утом­лением, упражнениями памяти и т.п.), а также, напри­мер, такие процессы, как эйфории при различных аске­тических самоистязаниях, расхождение индивидуальных реакций по темпу, виду, ясности и т.д. В конечном итоге положение дел здесь такое же, как и при других недоступных пониманию явлениях. В подобных случаях и в аспекте практической деятельности, и в аспекте по­нимающего рассмотрения они принимаются как «дан­ность», с которой надо считаться.

Возможно, что в будущем исследование выявит не­доступное пониманию единообразие и в специфически осмысленном поведении, хотя до сих пор такие законо­мерности установлены не были. Так, различия в биоло­гической наследственности (например, «расовые») — если и поскольку были бы сделаны статистически под­твержденные выводы об их влиянии на тип социологи­чески релевантного поведения, особенно на социальное поведение, в аспекте его смысловой соотнесенности — следовало бы принять в социологии как данность, напо­добие того, как принимаются физиологические факты, такие, как потребность человека в питании или воздей­ствие старения на его поведение. Признание каузального значения таких данных, безусловно, ни в какой мере не изменило бы задач социологии (и наук о поведении вообще), которые заключаются в интерпретирующем понимании осмысленно ориентированных человеческих действий. Социология должна была бы в этом случае только включить в определенные пункты своих допус­кающих интерпретированное понимание мотивационных связей факты, медоступные пониманию (например, ти­пическую связь между повторяемостью определенной целевой направленности поведения или степенью его ти­пической рациональности с черепным индексом или цветом кожи или какими-нибудь другими наследственными характеристиками), которые отчасти принимаются во внимание и теперь (см. выше). 5. Понимание может быть: 1) непосредственным пониманием предполагаемого смысла действия (в том числе и высказывания). Мы непосредственно «понимаем», например, смысл правила 2Х2=4, когда мы слышим или читаем его (рациональ­ное непосредственное понимание мыслей), или гневную вспышку, которая проявляется в выражении лица, меж­дометиях, иррациональных жестах (иррациональное непосредственное понимание аффектов), действие дрово­сека, человека, протягивающего руку к двери, чтобы закрыть ее, охотника, прицеливающегося, чтобы вы­стрелить в зверя (рациональное непосредственное пони­мание действий).

Но пониманием мы называем также: 2) объясняющее понимание. Мы «понимаем» моти-вационно, какой смысл вкладывал в правило 2Х2=4 тот, кто его высказал или записал, почему он это сделал именно теперь и в этой связи, если видим, что он за­нят коммерческой калькуляцией, демонстрацией науч­ного опыта, техническими расчетами или любой другой деятельностью, в рамки которой по своему понятному нам смыслу данное правило может быть включено, где оно обретает понятную нам смысловую связь (понима­ние рациональной мотивации). Мы понимаем действия того, кто рубит дрова или прицеливается перед выстре­лом, не только непосредственно, но и мотивационно, в том случае, если нам известно, что первый действует либо за плату, либо для своих хозяйственных нужд, либо отдыхая от других дел (рациональное действие), либо стремясь снять возбуждение (иррациональное действие), а прицеливающийся перед выстрелом человек действует либо по приказу, выполняя приговор .или сражаясь с врагом (то есть рационально), либо из мести (под влиянием аффекта, то есть иррационально). Мы можем, наконец, мотивационно понять гнев, если знаем, что он вызван ревностью, ущемленным тщеславием, покуше­нием -на честь (действие, обусловленное аффектом, то есть иррациональное по своим мотивам). Все это—по­нятные нам смысловые связи, понимание их мы рассмат­риваем как объяснение фактического действия. Следова­тельно, в науке, предметом которой является смысл по­ведения, «объяснить» означает постигнуть смысловую связь, в которую по своему субъективному смыслу вхо­дит доступное непосредственному пониманию действие. (О каузальном значении этого объяснения см. ниже,

 6.) Во всех этих случаях, в том числе и тех, где действуют аффекты, мы будем определять субъективный смысл со­бытий, а также и смысловые связи как предполагаемый смысл (выходя тем самым за рамки обычного слово­употребления, где о «предположении» в таком понима­нии говорят только при рациональном или целенаправ­ленном поведении).

6. «Понимание» во всех этих случаях означает интер­претирующее постижение: а) реально предполагаемого в отдельном случае (при историческом анализе собы­тий), б) предполагаемого, взятого в среднем и прибли­женном значении (при социологическом рассмотрении массовых явлений), в) смысла или смысловой связи в научно конструируемом чистом типе («идеальном типе») некоего часто повторяющегося явления. Подоб­ными идеально-типическими конструкциями служат, на­пример, разработанные чисто теоретическим экономичес­ким учением понятия и «законы». Они показывают, каким было бы определенное человеческое поведение, если бы оно носило строго целерациональный характер, было бы свободно от заблуждений и аффектов и если бы оно ориентировалось на совершенно однозначную цель (экономику). Реальное поведение чрезвычайно ред­ко (например, в ряде случаев на бирже), и то только приближенно, соответствует конструкции идеального типа.

Каждое толкование стремится, конечно, к ясности. Однако сколь бы ясным по своему смыслу ни было толкование, оно тем самым еще не может претендовать на каузальную значимость и всегда остается лишь наи­более вероятной гипотезой, а) «Мотивы», которые дан­ный индивид приводит, и те, которые он «подавляет» (то есть скрытые мотивы), часто настолько маскируют— даже в сознании самого действующего лица — подлин­ную связь его действий, что и субъективно искренние свидетельства имеют лишь относительную ценность. В этом случае задача социологии — выявить связь меж­ду отдельными мотивами и посредством истолкования установить ее подлинный характер, невзирая на то что она обычно (или большей частью) не может считаться полностью конкретно предполагаемой, осознанной индивидом. Это — пограничный случай истолкования смысла поведения, б) В основе поведения, представляющегося нам «одинаковым» или «похожим», могут лежать самые различные смысловые связи, и мы «понимаем» значи­тельно отклоняющиеся друг от друга, подчас противо­речивые типы поведения в ситуациях, которые мы счи­таем «однородными». (Примеры этого см. в работе Зим­меля «Проблемы философии истории».) в) Действую­щие в определенных ситуациях люди часто испытывают противоречивые, борющиеся друг с другом импульсы. которые мы, несмотря на их различия, «понимаем». Однако в какой степени и с какой силой выражают себя в поведении человека эти различные, ведущие «моти-вационную борьбу», одинаково нам понятные смысловые связи удается, как показывает опыт, установить в боль­шинстве случаев лишь приближенно и, уж во всяком случае, без полной уверенности в правильности наших выводов. Подлинное решение данного вопроса дает лишь результат мотивационной борьбы. Следовательно, здесь, как и при любой другой гипотезе, необходимую верифи­кацию нашего понимания смысла и его истолкования дает результат, фактический ход событий. К сожалению, такая верификация может быть с относительной точ­ностью достигнута при проведении психологических экспе­риментов только в редких, специфических по своему типу случаях — с самой различной степенью приближенности (также в ограниченном числе случаев) при статистичес­ком исчислении однозначных массовых явлений. В остальном мы располагаем только возможностью срав­нивать наибольшее число доступных нам исторических процессов или явлений повседневной жизни, одинаковых во всем, кроме одного решающего пункта — «мотива» или «импульса», исследуемого нами в его практическом значении. Это — важная задача сравнительной социо­логии. Часто, правда, остается только возможность при­менить столь ненадежное средство, как «мысленный экс­перимент»; он состоит в том, что мы мысленно устра­няем отдельные компоненты мотивационного ряда и кон­струируем затем вероятный процесс развития, чтобы таким образом применить метод каузального сведения.

Например, так называемый «закон Грешема» — это рационально убедительное истолкование человеческого поведения при заданных условиях и идеально-типической предпосылке чисто целерационального поведения. В какой степени действительные действия соответствуют это­му закону, показывает только (выраженный в принципе в той или иной мере статистический) подсчет, свиде­тельствующий о фактическом исчезновении из денеж­ного обращения неполноценных монет; в самом деле, как правило, опыт в значительной степени подтверждает значимость «закона Грешема». В данном случае позна­ние фактически шло таким путем: сначала был получен экспериментальный материал, затем сформулировано его истолкование. Однако без такой интерпретации фактов мы не могли бы каузально объяснить данное явление. С другой стороны, отсутствие доказательства, что мыс­ленно установленный (мы будем исходить из этого) ха­рактер поведения действительно в той или иной степени встречается, означало бы, что, невзирая на его теоре­тическую убедительность, данный «закон» — просто конструкция, не представляющая ценности для анализа конкретного поведения людей. В нашем примере соот­ветствие адекватности по смыслу и верификации посред­ством опыта очевидно; достаточное количество таких случаев подтверждает значимость произведенной про­верки. Что касается остроумной, убедительной гипотезы Э. Майера о каузальном значении битв при Марафоне, Саламине и Платеях для специфического развития эл­линской (а следовательно, и всей западной) культуры, гипотезы, в которой он опирается на ряд симптомати­ческих моментов (на отношение к персам эллинских оракулов и пророков), то она может быть проверена только с помощью данных о поведении персов там, где они одержали победу (в Иерусалиме, Египте, Малой Азии), хотя и такое доказательство остается во многих отношениях несовершенным. Аргументом в пользу ука­занной гипотезы может служить ее серьезная рацио­нальная убедительность. Однако в очень многих случаях, казалось бы, вполне убедительного исторического кау­зального сведения нет ни малейшей возможности прибег­нуть даже к такой проверке, которая оказалась возмож­ной в предыдущем примере. Тогда каузальное сведение остается чистой «гипотезой».

7. «Мотивом» называется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или наблюдателю достаточной причиной для определенного действия. «Адекватным смыслу» мы назовем единое в своих прояв­лениях действие в той мере, в какой соотношение между его компонентами представляется нам с позиций нашего привычного мышления и эмоционального восприятия ти­пичным (мы обычно говорим, правильным) смысловым единством. «Каузально адекватной» мы назовем после­довательность событий, если в соответствии с опытными правилами можно предположить, что она всегда будет таковой. (Адекватным смыслу является правильное в соответствии с принятыми нормами исчисления или мышления решение задачи. Каузально адекватной --в рамках статистической повторяемости — основанная на опытных правилах вероятность «правильного» или «не­правильного» — соответственно упомянутым нормам --решения, следовательно, и вероятность типичной «ошиб­ки в вычислениях» или типичного «смешения проблем».) Следовательно, каузальное объяснение означает, что в соответствии с правилом вероятности (каким-либо обра­зом выраженным, редко — в идеальном случае — кван­титативно) за определенным наблюдаемым (внутренним или внешним) событием следует определенное другое событие (или сопутствует ему).

Правильное каузальное толкование конкретного дей­ствия означает, что соответствие внешнего хода событий его мотивам познано правильно и что они стали понят­ны по смыслу своего соотношения. Правильное каузаль­ное толкование типичного действия (понятного типа действия) означает, что процесс, принятый в качестве типичного, представляется (в известной степени) адек­ватным смыслу и может быть установлен как (в извест­ной степени) каузально адекватный. Если же адекват­ность смыслу отсутствует, то, невзирая на высокую сте­пень регулярности (внешнего или психического про­цесса), допускающую точное цифровое выражение его вероятности, мы имеем дело только с непонятной (или не вполне понятной) статистической вероятностью. С другой стороны, даже самая очевидная адекватность смыслу имеет для социологии значение правильного каузального определения лишь в той мере, в какой может быть доказана вероятность (любым образом выражен­ная) того, что рассматриваемое действие в самом деле обычно протекает адекватно смыслу с повторяемостью. допускающей достаточно точное или приближенное выражение (в среднем или идеально-типическом случае). Лишь такого рода статистические виды регулярности, которые соответствуют субъективно понятному смыслу социального действия, являются (в принятом здесь зна­чении) типами понятного действия, то есть «социологи­ческими закономерностями». Лишь те рациональные конструкции понятного по своему смыслу действия представляют собой социологические типы реальных про­цессов, которые, хотя бы приближенно, можно наблюдать в реальности. Дело совсем не в том, что реальная ве­роятность повторяемости действия всегда прямо пропор­циональна возможности выявить его адекватность смыс­лу. В каждом данном случае это устанавливается только экспериментальным путем. Объектом статистических ис­числений могут быть как лишенные смысла, так и осмыс­ленные процессы. (Существует статистика смертности, утомляемости, машинной производительности, выпадения осадков.) Социологическая же статистика занимается исчислениями только осмысленных процессов (статис­тика уголовных преступлений, профессий, цен, посевной площади). Само собой разумеется, что часто встречают­ся случаи, объединяющие оба типа; сюда относится, например, статистика урожая.

8. События и единообразия, которые, будучи в при­нятом здесь смысле непонятными, не могут быть опре­делены как «социологические факты» или закономер­ности, конечно, не становятся от этого менее важными. В том числе и для социологии в принятом здесь смысле этого слова. (Мы ограничиваемся в нашем исследова­нии «понимающей социологией», не собираясь никому ее навязывать, что, впрочем, и не в наших силах.) Они просто перемещаются — и это методически необходи­мо — в другую сферу, сферу условий, поводов, помех, благоприятных факторов и т. п.

9. «Поведение» в качестве понятной по своему смыс­лу ориентации собственных действий всегда являет собой для нас действие одного или нескольких отдель­ных лиц.

Для иных познавательных целей, может быть, и по­лезно, даже необходимо, рассматривать, например, инди­вида как объединение «клеток» или совокупность биохи­мических реакций или полагать, что его «психическая» жизнь конституируется из ряда отдельных элементов (квалифицированных любым образом). Такой метод, бес­спорно, может дать ценные познавательные данные (каузальные правила). Однако это выраженное в прави­лах поведение элементов мы не понимаем. Не понимаем и тогда, когда речь идет о психических элементах, причем тем в меньшей степени, чем точнее они постигнуты в их естественнонаучном значении. Для интерпретации, осно­ванной на предполагаемом смысле, такой метод неприем­лем. Между тем для социологии (в принятом здесь значе­нии слова) и истории объектом постижения является именно смысловая связь действий. За поведением физио­логических единиц, например клеток, или каких-либо пси­хических элементов мы можем (в принципе во всяком случае) наблюдать и пытаться вывести из этого наблю­дения какие-либо заключения, устанавливать правила («законы») и с их помощью каузально объяснять, то есть подводить под правила отдельные феномены. Однако интерпретирующее понимание поведения принимает во внимание подобные факты и правила лишь в той мере (и в том смысле), как и любые другие—физические, астрономические, геологические, метеорологические, ге­ографические, ботанические, зоологические, физиологи­ческие, анатомические, субъективно не осмысленные психопатологические факты или естественнонаучные условия технических фактов.

Для других (например, юридических) познавательных целей или для целей практических, может быть, напро­тив, целесообразно и даже неизбежно рассматривать социальные образования («государство», «ассоциацию», «акционерное общество», «учреждение») совершенно так же, как отдельных индивидов (например, как носителей прав и обязанностей или как субъектов, совершающих релевантные в правовом отношении действия). Для понимающей социологии, интерпретирующей поведение людей, эти образования — просто процессы и связи спе­цифического поведения отдельных людей, так как только они являют собой понятных для нас носителей осмыслен­ных действий. Несмотря на это, однако, социология и для своих целей не может игнорировать коллективные мысленные образования, полученные с других позиций. Ибо толкование поведения связано с этими коллективны­ми понятиями следующим образом:

а) Социология также часто вынуждена пользоваться подобными коллективными понятиями (нередко совер­шенно одинаково обозначая их), для того чтобы вообще обрести понятную терминологию. Так, например, в юри­дической и повседневной речи под «государством» пони­мают как понятие, так и фактическое социальное поведение, для которого должны быть значимы правовые установления. Для социологии в понятие «государство» необязательно входят только релевантные в правовом отношении компоненты или именно они. И уж во всяком случае, она не занимается «действиями» коллективных субъектов. Если в социологии речь идет о «государстве» или «нации», об «акционерном обществе» или о «семье», о «воинском подразделении» и других «образованиях» такого рода, то имеется в виду только определенный тип поведения отдельных людей, конкретный или конструиро­ванный в качестве возможного. Другими словами, в юри­дическое понятие, которое здесь используется из-за его  точности и распространенности, вводится совсем иное смысловое содержание.

б) При толковании поведения необходимо принимать во внимание тот основополагающий факт, что коллектив­ные образования, заимствуемые социологией из повсед­невного, юридического (или любого другого специального по своему характеру) мышления, являют собой опреде­ленные представления в умах конкретных людей (не только судей и чиновников, но и «публики») о том, что отчасти реально существует, отчасти должно было бы обладать значимостью: на эти представления люди ориентируют свое поведение, эти коллективные образова­ния имеют огромное, подчас решающее каузальное зна­чение для поведения людей. В первую очередь как пред­ставления о том, что должно (или не должно) иметь значимость. Современное государство в значительной степени функционирует как комплекс специфических совместных действий людей потому, что определенные люди ориентируют свои действия на представление, что оно существует или должно существовать, потому, следо­вательно, что юридически ориентированные установления сохраняют свою значимость. Подробнее об этом будет сказано ниже.

Если бы в рамках чисто социологической термино­логии и можно было полностью исключить (что было бы проявлением излишнего педантизма, осложняющего исследование) эти понятия — используемые в повсед­невной речи не только там, где они должны иметь юри­дическую силу, но и в применении к реальным собы­тиям — и заменить их новыми терминами, то для дан­ного важного явления даже это, безусловно, исклю­чено.

в) Метод так называемой «органической» социологии (классическим примером может служить интересная кни­га Шеффле «Структура и жизнь социального тела») направлен на то, чтобы объяснить совокупность социаль­ных действий, отправляясь от «целого» (например, «на­родного хозяйства», в рамках которого индивид и его поведение толкуются подобно тому, как в физиологии объясняется функция «органа» тела в «системе» организ­ма, то есть с точки зрения «сохранения» организма в целом). (Ср. знаменитое изречение в лекции одного фи­зиолога: «

 X. Селезенка. О селезенке, господа, мы ничего не знаем. Вот все о селезенке!» Конечно, этот физиолог достаточно много «знал» о селезенке — ему было известно, где она находится, известна ее величина, форма и т. п.; он не мог только определить ее «функцию», и отсутствие такой возможности он называл «незнанием». ) Здесь мы не будем касаться того, в какой мере в других дисциплинах функциональный метод, рассмотрение час­тей некоего «целого» считается (вынужденно) исчерпы­вающим; известно, что в биохимическом и биомеханичес­ком анализе указанный метод признан недостаточным. В интерпретирующей социологии такой метод может служить следующим целям:

1. Практической наглядности и предварительной ориентации. В этой его функции он бывает чрезвычайно полезен, даже необходим; однако переоценка его позна­вательной ценности и излишняя его реификация может принести большой вред.

2. В ряде случаев только указанный метод позволяет нам выявить тот тип социального поведения, интерпрети­рующее понимание которого важно для объяснения опре­деленных связей. Однако на этой стадии социологичес­кое исследование (в нашем понимании) только начина­ется. Ведь, изучая «социальные образования» (в отличие от «организмов»), мы способны выйти за пределы просто­го установления функциональных связей и правил («за­конов») и дать то, что совершенно недоступно всем «естественным наукам» (устанавливающим для событий и образований каузальные правила, на основании кото­рых затем «объясняются» отдельные события). Мы понимаем поведение отдельных индивидов, участвующих в событиях, тогда как поведение клеток мы «понять» не можем, а можем только постигнуть его фукционально. а затем установить привила данного процесса. Преимущество интерпретирующего объяснения по сравнению с объяснением, основанным на наблюдении, достигается. правда, за счет большей гипотетичности и фрагментар­ности полученных выводов, но тем не менее именно оно является специфическим свойством социологического по­знания.

Мы оставляем в стороне вопрос, в какой мере пове­дение животных может быть нам «понятным» по своему смыслу, а также обратное: в какой мере смысл наших действий «понятен» животным — то и другое очень не­определенно по своему значению и своим границам,— другими словами, мы не ставим здесь проблему, в какой мере теоретически мыслима социология, изучающая отно­шение человека к животным (домашним и диким). Мно­гие животные «понимают» приказание, гнев, любовь, агрессивность и часто реагируют на них совсем не только механически и инстинктивно, но и в какой-то степени сознательно, осмысленно и ориентируясь на свой опыт. По существу, и наша способность вчувствоваться в поведение «первобытных людей» не многим больше. Для понимания субъективного смысла в поведении животного мы либо вообще не располагаем верными средствами, либо располагаем ими в очень незначительной степени: известно, что проблемы психологии животных столь же интересны, сколь трудны. Мы знаем, что в животном мире существуют сообщества — моногамные и полигамные «семьи», стада, стаи, даже «государство» с разделением функций. (Степень дифференцирования функций в сооб­ществах животных отнюдь не параллельна степени диф­ференцированности органов или морфологического раз­вития у данного вида животных. Так, дифференцирован­ность функций у термитов, а вследствие этого и их артефакты, значительно превышает таковую у муравьев и пчел.) Само собой разумеется, что в настоящий момент очень часто решающим является чисто функциональный подход, то есть выявление главных функций в сообще­ствах животных — добывание пищи, защита от нападе­ния, забота о потомстве, образование новых сообществ, — функций, которые выполняют отдельные типы этих сооб­ществ — «трутни», «матки», «рабочие», «солдаты», поло­вые особи, самки-заменительницы и т. д.: таким выявле­нием функций исследование должно удовлетвориться. Все то, что до сих пор выходило за пределы таких дан­ных, было либо просто спекуляциями, либо исследованием степени, в какой развитие этих «социальных» свойств определялось, с одной стороны, наследственностью, с другой — средой. (Такой характер носят контроверзы .между Вейсманом, в значительной степени оперирующим внеэмпирическими дедукциями в своей книге «Allmacht der Naturzuchtung», и Гетте.) Впрочем, все серьезные исследователи единодушно полагают, что применение одного функционального метода в данной области лишь временное, как они надеются, явление, вызванное не­обходимостью удовлетвориться доступным науке в данный момент. (Так, например, для состояния исследо­вания термитов в работе Эмериха 1909 г.) Цель, конечно, состоит не только в том, чтобы понять достаточно легко постижимую «важность для сохранения вида» тех функ­ций, которые выполняют упомянутые дифференцирован­ные типы, или как объясняют эту дифференциацию те, кто отвергает наследственные признаки, и те, кто прини­мает данную точку зрения (а в последнем случае и характер ее толкования), мы хотим также знать: 1) ка­кие решающие факторы определяют первичную диффе­ренциацию типов внутри нейтрального недифференци­рованного вида: 2) что заставляет дифференцировавший­ся вид действовать (в среднем) именно таким образом, чтобы дифференцированная группа продолжала сущест­вовать. Повсюду, где в решении перечисленных вопро­сов наблюдался известный прогресс, знание достигалось экспериментальным путем посредством выявления (или предположения) роли химических раздражителей или моментов физиологического процесса (факторов, связан­ных с питанием, с ролью насекомых-паразитов и т. д.) у отдельных индивидов. В какой мере можно надеяться на весьма проблематичную возможность того, что удаст­ся экспериментально установить также наличие «психо­логической» и «смысловой» ориентации у животных, вряд ли может определить даже специалист.

Контролируемые данные о психике подобных социаль­ных индивидов животного мира, допускающие «понима­ние» ее смысла, представляются нам даже в качестве идеальной цели доступными лишь в самых узких рамках. Совершенно очевидно, во всяком случае, что это не будет способствовать нашему «пониманию» социального пове­дения людей. Наоборот, в психологии животных мы пользуемся и должны пользоваться аналогиями с психи­кой людей. Можно, пожалуй, ожидать, что когда-нибудь такие аналогии окажутся полезными для постановки вопроса: как оценивать на ранних стадиях социальной дифференциации в человеческом обществе значение чисто механической инстинктивной дифференциации в ее отношении к субъективно понятному по своему смыслу, а затем к сознательно, преднамеренно рациональному поведению? Исследователи в области понимающей социо­логии должны, конечно, отчетливо представлять себе, что на ранней стадии человеческого общества — и здесь безусловно — преобладал первый компонент и что на более поздних стадиях его воздействие (причем чрезвы­чайно важное воздействие) также сохранилось. Всякое «традиционное» поведение (

 2) и глубокие пласты «ха­ризмы» в качестве зародыша психической «инфекции» и тем самым носителя «раздражителей» социологического «развития» очень близки в своих незаметных градациях подобным лишь биологически постигаемым процессам, которые недоступны отчетливо интерпретирующему пони­манию (или доступны ему лишь частично) и мотивационному объяснению. Однако все это не освобождает пони­мающую социологию от задачи, которая заключается в том, чтобы, сознавая тесные границы своих возможно­стей, она совершала то, что только ей дано совершить.

Когда Отмар Шпанн в ряде своих работ (где наряду с некоторыми заблуждениями часто встречаются интерес­ные мысли, но, к сожалению, используется аргументация на основе чисто оценочных суждений, недопустимая в эмпирическом исследовании) акцентирует значение для социологии — никем, впрочем, серьезно не оспаривае­мое — предварительной функциональной постановки воп­роса, называя это «универсальным методом», он, без­условно, прав. Мы, конечно, должны прежде всего знать, какое поведение функционально важно с точки зрения «сохранения» (но также, и прежде всего, культурного своеобразия!) типа социального действия и его опреде­ленным образом направленного развития, чтобы затем иметь возможность поставить вопрос, как возникает подобное действие и какие мотивы его определяют. Сна­чала надо знать, что делает «король», «чиновник», «пред­приниматель», «сутенер», «колдун», то есть какое действие  индивида данного типа (которое только и позволяет подвести его под одну из таких категорий), следователь­но, важно для анализа и должно быть известно, прежде чем мы перейдем к такому анализу. (Риккертовское понятие «отнесения к ценности».) Однако только посредством этого анализа социологическое понимание дает то, что оно может и должно дать в вопросе о поведении людей, дифференцированных по различным типам (и только в человеческом обществе). Что касается невероятного за­блуждения, будто «индивидуалистический» метод означа­ет (в каком бы то ни было смысле) индивидуалистиче­скую оценку, то его следует отвергнуть столь же реши­тельно, как и мнение, согласно которому неизбежный (относительно) рационалистический характер образова­ния понятий свидетельствует о вере в преобладание рациональных мотивов или, более того, о политической оценке «рационализма». Социалистическая экономика должна быть социологически исследована, то есть интер­претирована и понята, совершенно так же «индивидуали­стично», то есть исходя из поведения отдельных людей, из действующих в ней типов «функционеров», как явле­ния товарно-денежного обмена интерпретируются с по­мощью теории предельной полезности (или какого-либо другого «лучшего» — если таковой будет найден, — но в этом пункте аналогичного метода). Исследование основных проблем эмпирической социологии всегда начи­нается с вопроса: какие мотивы заставляли и заставляют отдельных «функционеров» и членов данного «сообще­ства» вести себя таким образом, чтобы подобное «сооб­щество» возникло и продолжало существовать? Любое функциональное (отправляющееся от «целого») образо­вание понятий служит здесь лишь предварительной стадией, польза и необходимость которой не вызывают никакого сомнения, если оно проведено правильно.

10. «Законы», как обычно называют некоторые поло­жения понимающей социологии, например, «закон Грешема», являют собой подтвержденную наблюдением ти­пическую вероятность того, что при определенных усло­виях социальное поведение примет такой характер, ко­торый позволит понять его, исходя из типических мотивов и типического субъективного смысла, которыми руковод­ствуется действующий индивид. Понятны и однозначны эти «законы» могут быть при оптимальных условиях постольку, поскольку типический наблюдаемый процесс основан на чисто целерациональных мотивах (или же последние мотивы из соображений методической целесо­образности положены в основу конструированного типа), а отношение между средством и целью эмпирически определено как однозначное (при «неизбежности» сред­ства). В этом случае можно утверждать, что при строго целерациональном характере поведения оно должно быть именно таким, а не иным (так как преследующие опре­деленную однозначную цель индивиды могут по «техни­ческим» причинам располагать только этими средства­ми). Данный случай показывает также, насколько невер­но считать основой понимающей социологии какую бы то ни было «психологию». Психологию теперь каждый понимает по-своему. Определенные методологические цели оправдывают в ряде случаев применение естествен­нонаучного по своему характеру деления на «физиче­ское» и «психическое», совершенно чуждое в этом смысле наукам о поведении. Результаты психологической науки, которая исследует средствами естественных наук и есте­ственнонаучной методики действительно только «психи­ческое» и, следовательно, не стремится — что уж совсем другое — истолковать человеческое действие с точки зре­ния его предполагаемого смысла, могут, конечно, в от­дельных случаях (совершенно независимо от методов психологического анализа), так же как выводы любой другой науки, иметь значение для социологии; и действи­тельно, значимость их часто очень высока. Однако со­циология не находится в более близком отношении к ней, чем ко всем другим наукам. Ошибка связана с понятием «психическое»: все то, что не есть «физическое», есть якобы «психическое». Но ведь смысл математической задачи, который индивид имеет в виду, не относится к области «психического». Рациональные размышления человека о том, соответствуют ли определенные действия определенным интересам по ожидаемым последствиям, и принятое в соответствии с полученным результатом ре­шение ни в коей мере не становятся нам понятнее в результате «психологических» изысканий. Между тем именно на таких рациональных предпосылках социология (включая и политическую экономию) основывает боль­шинство своих «законов». При социологическом объяс­нении иррациональных моментов поведения понимающая психология в самом деле может оказать серьезную по­мощь. Однако такая возможность ничего не меняет в методологическом отношении.

11. Социология конструирует—мы уже многократно указывали на данное обстоятельство как на само собой разумеющуюся предпосылку — типовые понятия и устанавливает общие правила явлений и процессов. Этим она отличается от истории, которая стремится дать кау­зальный анализ и каузальное сведение индивидуальных, обладающих культурной значимостью действий, инсти­тутов и деятелей. Для образования своих понятий социо­логия берет в качестве парадигм материал в значитель­ной степени (хотя и не исключительно) из тех же реаль­ных компонентов поведения, которые релевантны также с точки зрения истории. Социология разрабатывает свои понятия и выявляет закономерности также и под тем углом зрения, поможет ли это историческому каузально­му сведению важных культурных явлений. В социологии, как и во всякой генерализующей науке, своеобразие социологических абстракций ведет к тому, что ее понятия по сравнению с конкретной реальностью истории неиз­бежно (относительно) лишены полноты содержания. Вместо этого социология дает большую однозначность понятий. Такая однозначность достигается наивыс­шей — по возможности — смысловой адекватностью, что и является целью образования социологических понятий. Указанная цель может быть с наибольшей полнотой реализована — и на этом мы преимущественно фиксиро­вали внимание в предыдущем изложении — в рациональ­ных (ценностно-рациональных и целерациональных) понятиях и обобщениях. Однако социология пытается выразить в теоретических, адекватных смыслу понятиях и иррациональные (мистические, пророческие, духовные, эмоциональные) явления. Во всех случаях, как рацио­нальных, так и иррациональных, она отходит от действи­тельности и служит познанию этой действительности, показывая, что при определении степени приближения исторического явления к одному или ряду социологиче­ских понятий оно может быть подведено под них. Одно и то же историческое явление может быть, например, в одних своих составных частях «феодальным», в дру­гих — «патримониальным», в третьих — «бюрократиче­ским», в некоторых — «харизматическим». Для того что­бы перечисленные слова имели однозначный смысл, социология должна в свою очередь создавать «чистые» («идеальные») типы такого рода, чтобы в них могла быть выражена наибольшая смысловая адекватность; однако именно потому они столь же редко встречаются в реаль­ности в абсолютно идеальной чистой форме, как физиче­ская реакция, полученная в условиях полного вакуума.

Лишь с помощью чистого («идеального») типа возможна социологическая казуистика. Само собой разумеется, что социология сверх того в ряде случаев пользуется и средним типом, эмпирико-статистическим по своему характеру; это понятие не требует особого методологи­ческого разъяснения. Однако когда в социологии гово­рится о «типических» случаях, всегда имеется в виду идеальный тип, который сам по себе может быть рацио­нальным или иррациональным, в большинстве случаев (в политической экономии, например, всегда) он рацио­нален, но всегда, независимо от этого, конструируется адекватно смыслу.

Надо ясно отдавать себе отчет в том, что в области социологии «среднее», а следовательно, и «средние типы» можно в некоторой степени однозначно образовать толь­ко там, где речь идет о различии в степени качественно однородных, определенных по своему смыслу поведений. Это иногда встречается. В большинстве случаев, однако, исторически или социологически релевантное поведение испытывает воздействие гетерогенных мотивов, свести которые к некоему «среднему» в подлинном смысле слова совершенно невозможно. Названные идеально-типические конструкции социального поведения, создаваемые, напри­мер, экономической теорией, в том смысле «далеки от действительности», что их значение находит свое выра­жение в следующем вопросе: каким было бы поведение при идеальной и чисто экономически ориентированной целерациональности? Тем самым поведение, в котором какую-то роль, безусловно, играют также традиции, аффекты, заблуждения, воздействие внеэкономических целей и соображений, может быть понято, во-первых, в той мере, в какой оно в данном конкретном случае определяется также и экономически целерационально, или — если речь идет о поведении в среднем — обычно именно так и определяется: во-вторых, понимание его подлинных мотивов облегчается именно установлением отличия реального процесса от идеально-типической конструкции. Совершенно так же следовало бы констру­ировать идеальный тип последовательного мистически обусловленного акосмического отношения к жизни (на­пример, к политике и экономике). Чем отчетливее и одно­значнее конструированы идеальные типы, чем дальше они, следовательно, от реальности, тем плодотворнее их роль в разработке терминологии и классификации, а также их эвристическое значение. Конкретное каузальное сведение отдельных событий в историческом исследова­нии, по существу, носит такой же характер. Так, напри­мер, объясняя, как проходила кампания 1866 г., необхо­димо сначала (мысленно) установить, как в случае идеальной целерациональности расположили бы свои войска Мольтке и Бенедикт, если бы каждый из них был полностью осведомлен не только о той ситуации, в которой находится он, но и о ситуации противника. Затем с этой конструкцией сравнивается фактическое расположение войск в упомянутой кампании, чтобы по­средством такого расположения каузально объяснить отклонение от идеального случая, которое могло быть обусловлено ложной информацией, заблуждением, логи­ческой ошибкой, личными качествами полководца или не­стратегическими факторами. Таким образом, и здесь (ла­тентно) используется идеально-типическая конструкция.

Конструированные социологические понятия идеаль­но-типичны не только в применении к внешним событиям, но и к явлениям внутренней жизни людей. «Предполага­емый смысл» реального поведения в подавляющем боль­шинстве случаев сознается смутно или вообще не созна­ется. Действующий индивид лишь неопределенно «ощу­щает» этот смысл, а отнюдь не знает его, «ясно его себе не представляет»; в своем поведении он в большинстве случаев руководствуется инстинктом или привычкой. Очень редко люди, а при массово-однородном поведении лишь отдельные индивиды отчетливо осознают его (ра­циональный или иррациональный) смысл. В реальной действительности подлинно эффективное, то есть пол­ностью осознанное и ясное по своему смыслу, поведе­ние — всегда лишь пограничный случай. Об этом необхо­димо помнить при исследовании реальности в историче­ской и социологической науке. Однако последнее обстоя­тельство не должно препятствовать образованию социо­логических понятий посредством классификации возмож­ных типов «предполагаемого смысла», то есть исходя из того, что поведение действительно ориентировано на его субъективно осознанный смысл. В социологическом ис­следовании, объектом которого является конкретная ре­альность, необходимо постоянно иметь в виду ее отклоне­ние от теоретической конструкции; установить степень и характер такого отклонения — непосредственная задача социологии.

Исследователю очень часто приходится делать выбор между методологически неясными и ясными, но нереаль­ными «идеально-типическими» процессами. При такой альтернативе в научном анализе следует отдавать пред­почтение вторым.

2. ПОНЯТИЕ СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ

1. Социальное действие (включая невмешательство или терпеливое приятие) может быть ориентировано на прошедшее, настоящее или ожидаемое в будущем пове­дение других. Оно может быть местью за прошлые обиды, защитой от опасности в настоящем или мерами защиты от грозящей опасности в будущем. «Другие» могут быть отдельными лицами, знакомыми или неопределенным множеством совершенно незнакомых людей. (Так, на­пример, «деньги» служат средством обмена, которое действующее лицо принимает потому, что ориентирует свои действия на ожидание готовности со стороны много­численных незнакомых и неопределенных «других» в свою очередь принять их впоследствии в процессе обме­на.)

2. Не все типы действия — в том числе и внешнего — являются «социальными» в принятом здесь смысле. Вне­шнее действие не может быть названо социальным в том случае, если оно ориентировано только на поведение вещных объектов. Внутреннее отношение носит социаль­ный характер лишь в том случае, если оно ориентировано на поведение других. Так, например, действия религиоз­ного характера несоциальны, если они не выходят за пределы созерцания, прочитанной в одиночестве молитвы и т. д. Хозяйствование (отдельного индивида) социально только тогда и постольку, если и поскольку оно принима­ет во внимание поведение других. В самом общем и формальном выражении, следовательно, — если в таком хозяйствовании отражено признание третьими лицами фактических прав данного индивида распоряжаться своим хозяйством по своему усмотрению. В материальной сфере подобная ситуация может быть выражена, например, в том, что в таком хозяйствовании при потреблении при­нимается во внимание также и будущая потребность треть­их лиц, и «запасы» отчасти ориентируются на это; или если при производстве продуктов в основу ориентации положен предполагаемый спрос на них третьих лиц в будущем.

3. Не все типы взаимоотношения людей носят соци­альный характер; социально только то действие, которое по своему смыслу ориентировано на поведение других. Столкновение двух велосипедистов, например, не более чем происшествие, подобное явлению природы. Однако попытка кого-нибудь из них избежать этого столкнове­ния — последовавшая за столкновением брань, потасовка или мирное урегулирование конфликта — является уже «социальным действием».

4. Социальное действие не идентично ни а) единооб­разному поведению многих людей, ни б) тому, на которое влияет поведение других, а) Если многие люди на улице открывают во время дождя зонты, то это (как правило) не означает, что действие человека ориентировано на поведение других; это просто однотипные действия для защиты от дождя, б) Известно, что на поведение челове­ка оказывает сильное влияние просто тот факт, что он находится среди столпившейся «массы» людей (предмет «массовой психологии», исследуемой в работе Лебона); такое поведение определяется как поведение, обусловлен­ное массовостью. Индивид может также оказаться объек­том массового воздействия со стороны рассеянных масс людей, если они влияют на него одновременно или после­довательно (например, через прессу), и он воспринимает их поведение как поведение многих. Реакции определен­ного типа становятся возможны только благодаря тому факту, что индивид ощущает себя частью «массы», дру­гие реакции, напротив, этим затрудняются. Вот почему какие-либо события или действия могут вызвать у чело­века в толпе самые разнообразные чувства — веселость, ярость, воодушевление, отчаяние и любые другие аффек­ты, которые не возникли бы в результате тех же причин у индивида в одиночестве (или не возникли бы с такой легкостью), при этом (во многих случаях по крайней мере) между поведением индивида и фактом его причаст­ности к толпе может не быть осознанной связи. Подобное поведение, обусловленное (или отчасти обусловленное) только фактом присутствия в толпе как таковым, выра­жающееся в простой реакции на данное обстоятельство и не соотнесенное с ним по своему смыслу, не входит в понятие «социального действия» в установленном нами значении. Правда, различие здесь с уверенностью провести трудно. Так, например, не только демагог, но и сама массовая аудитория может в различной степени и с различной отчетливостью осмысливать свою связь с фак­том «массовости». Далее, просто «подражание» поведе­нию других (чему Г. Тард с полным основанием придает большое значение) не является специфически «социаль­ным поведением», если оно только реактивно и не ориен­тировано на поведение другого лица. Граница и в данном случае настолько размыта, что в ряде случаев едва ли можно провести должное различие. Однако тот факт, что индивид заимствует у других что-либо показавшееся ему целесообразным, не составляет социального действия в нашем понимании. Ориентация здесь не на поведение другого; индивид посредством наблюдения ознакомился с известными объективными возможностями, и на них он ориентируется в своем поведении. Его действие каузаль­но, но не осмысленно определено поведением другого лица. Напротив, если поведению других подражают пото­му, что оно «модно», считается традиционным, образцо­вым, «престижным», или из каких-либо иных соображе­ний такого рода, то такое подражание по своему смыслу соотнесено либо с поведением того, кому подражают, либо с поведением третьих лиц, либо с поведением тех и других. Между этими типами есть, конечно, множество промежуточных стадий. Феномен обусловленности массо­востью и феномен подражания не разделяются четкими границами, являют собой пограничные случаи социально­го действия и будут еще неоднократно встречаться в нашем изложении, например в разделе о традиционном действии (р. II). Причина недостаточной четкости границ объясняется в данном, как и в других случаях, тем, что ориентация на поведение других и смысл собственного действия далеко не всегда могут быть однозначно уста­новлены или даже осознаны, а еще реже — осознаны полностью. Уже по одному тому далеко не всегда можно уверенно разграничить простое «влияние» и осмысленную «ориентацию». Однако концептуально их разделять необ­ходимо, хотя чисто «реактивное» подражание имеет по крайней мере такое же социологическое значение, как «социальное поведение» в собственном смысле слова. Социология занимается отнюдь не одним «социальным действием», но оно являет собой (во всяком случае, для той социологии, которой мы здесь занимаемся) ее цент­ральную проблему, конститутивную для нее как для нау­ки. Впрочем, тем самым мы отнюдь не утверждаем, что эта проблема вообще важнее других.

II. МОТИВЫ СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ

Социальное действие, подобно любому другому пове­дению, может быть: 1) целерациональным, если в основе его лежит ожидание определенного поведения предметов внешнего мира и других людей и использование этого ожидания в качестве «условий» или «средств» для дости­жжения   своей    рационально    поставленной  и  продуманной  цели,  2) ценностно-рациональным, основанным на вере в безусловную — эстетическую, религиозную или любую другую — самодовлеющую ценность определенного пове­дения как такового, независимо от того, к чему оно приве­дет; 3) аффективным, прежде всего эмоциональным, то есть обусловленным   аффектами   или   эмоциональным   со­стоянием  индивида; 4) традиционным; то есть основан­ным на длительной привычке.

1. Чисто традиционное действие, подобно чисто реак­тивному подражанию (см. предыдущий параграф), нахо­дится на самой границе, а часто даже за пределом того, что может быть названо «осмысленно» ориентированным действием. Ведь часто это только автоматическая реакция на привычное раздражение в направлении некогда усвоен­ной установки. Большая часть привычного паффектом, находит свое выражение в сознательной эмоциональной разрядке, мы говорим о сублимации. В таком случае этот тип уже почти всегда близок к «ценностной рационализа­ции», или к целенаправленному поведению, или к тому и другому.

3. Ценностно-рациональная ориентация действия от­личается от аффективного поведения осознанным опре­делением своей направленности и последовательно пла­нируемой ориентацией на нее. Общее их свойство заклю­чается в том, что смысл для них состоит не в достижении какой-либо внешней цели, а в самом определенном по свое­му характеру поведении как таковом. Индивид действует под влиянием аффекта, если он стремится немедленно удовлетворить свою потребность в мести, наслаждении, преданности, блаженном созерцании или снять напряже­ние любых других аффектов, какими бы низменными или утонченными они ни были.

Чисто ценностно-рационально действует тот, кто, не­взирая на возможные последствия, следует своим убеж­дениям о долге, достоинстве, красоте, религиозных пред­начертаниях, благочестии или важности «предмета» лю­бого рода. Ценностно-рациональное действие (в рамках нашей терминологии) всегда подчинено «заповедям» или «требованиям», в повиновении которым видит свой долг данный индивид. Лишь в той мере, в какой человеческое действие ориентировано на них — что встречается доста­точно редко и в очень различной, большей частью весьма незначительной степени, — можно говорить о ценностно-рациональном действии. Как станет ясно из дальнейшего изложения, значение последнего настолько серьезно, что позволяет выделить его в особый тип действия, хотя здесь и не делается попытка дать исчерпывающую в ка­ком-либо смысле классификацию типов человеческого действия.

4. Целерационально действует тот индивид, чье пове­дение ориентировано на цель, средства и побочные ре­зультаты его действий, кто рационально рассматривает отношение средств к цели и побочным результатам и, на­конец, отношение различных возможных целей друг к другу, то есть действует, во всяком случае, не аффектив­но (прежде всего не эмоционально) и не традиционно. Выбор между конкурирующими и сталкивающимися це­лями и следствиями может быть в свою очередь ориенти­рован ценностно-рационально — тогда поведение целе­рационально только по своим средствам. Индивид может также включить конкурирующие и сталкивающиеся це­ли — без ценностно-рациональной ориентации на «запо­веди» и «требования» — просто как данные субъективные потребности в шкалу по степени их сознательно взвешен­ной необходимости, а затем ориентировать свое поведе­ние таким образом, чтобы эти потребности по возможно­сти удовлетворялись в установленном порядке (принцип «предельной   полезности»).   Ценностно-рациональная ориентация действия может, следовательно, находиться в различных отношениях с целерациональной ориента­цией. С целерациональной точки зрения ценностная рациональность всегда иррациональна, и тем иррацио­нальнее, чем больше она абсолютизирует ценность, на которую ориентируется поведение, ибо она тем в меньшей степени принимает во внимание последствия совершае­мых действий, тем безусловнее для нее самодовлеющая ценность поведения как такового (чистота убеждения. красота, абсолютное добро, абсолютное выполнение своего долга). Впрочем, абсолютная целерациональность дей­ствия тоже в сущности лишь пограничный случай.

5. Действие, особенно социальное, очень редко ориен­тировано только на тот или иной тип рациональности, и самая эта классификация, конечно, не исчерпывает типы ориентаций действия; они являют собой созданные для социологического исследования понятийно чистые типы, к которым в большей или меньшей степени приближается реальное поведение или — что встречается значительно чаще — из которых оно состоит. Для нас доказательст­вом их целесообразности может служить только резуль­тат исследования.

III. СОЦИАЛЬНОЕ ОТНОШЕНИЕ

Социальным «отношением» мы будем называть пове­дение нескольких людей, соотнесенное по своему смыслу друг с другом и ориентирующееся на это. Следовательно, социальное отношение полностью и исключительно состо­ит в возможности того, что социальное поведение будет носить доступный (осмысленному) определению харак­тер: на чем эта возможность основана, здесь значения не имеет.

1. Тем самым признаком данного понятия служит— пусть даже минимальная — степень отношения одного индивида к другому. Содержание этого отношения может быть самым различным: борьба, вражда, любовь, друж­ба, уважение, рыночный обмен, «выполнение» соглаше­ния, «уклонение» или отказ от него, соперничество эконо­мического, эротического или какого-либо иного характе­ра; сословная, национальная или классовая общность (в последнем случае — если такие отношения выходят за рамки простых совместных действий и являются социаль­ным поведением; см. об этом ниже). Таким образом, поня­тие «социальное отношение» как таковое ничего не говорит о том, идет ли речь о «солидарности» действующих лиц или о прямо противоположном.

2. Речь здесь идет о предполагаемом участниками эмпирическом смысле — о действительном или усреднен­ном в конкретном случае, о конструированном в «чистом» типе, но никогда — о нормативно «правильном» или ме­тафизически «истинном». Социальное отношение имеется даже в тех случаях, когда речь идет о таких социальных образованиях, как «государство», «церковь», «сообщест­во», «брак» и т.д., и полностью и исключительно состоит в возможности того, что доступное определению действие, соотнесенное с действием другого по своему смыслу, было, есть и будет.

Об этом следует всегда помнить во избежание суб­станциального толкования указанных понятий. «Государ­ство», например, перестает «существовать» в социологи­ческом смысле, как только исчезает возможность функ­ционирования определенных типов осмысленно ориенти­рованного социального действия. Такая возможность может быть очень большой или минимальной. Однако только в этом смысле и в той мере, в какой она действи­тельно (приближенно) существовала или существует, существовало или существует и данное социальное отно­шение. Никакого другого ясного смысла утверждение, что какое-либо «государство» существует или уже не существует, не может иметь.

3. Мы никоим образом не утверждаем, что индивиды, соотносящие свое поведение друг с другом, вкладывают в социальное отношение одинаковый смысл или что каж­дый из них внутренне принимает смысл установки своего контрагента, что, следовательно, в этом смысле здесь существует взаимность. «Дружба», «любовь», «уваже­ние», «верность договору», «чувство национальной общности», присущие одной стороне, могут наталкивать­ся на прямо противоположные установки другой. Если данные индивиды связывают со своим поведением раз­личный смысл, социальное отношение является объек­тивно «односторонним» для каждого из его участников. Однако и в этом случае их поведение соотнесено, по­скольку действующий индивид предполагает (может быть, ошибаясь или в какой-то степени неверно), что определенная установка по отношению к нему (действую­щему лицу) присуща и его партнеру, и на такое ожида­ние он ориентирует свое поведение, что может в свою очередь иметь (и обычно имеет) серьезные последствия как для его поведения, так и для дальнейших отношений между данными индивидами. Объективно «двусторон­ним» отношение может быть лишь постольку, поскольку его содержание соотнесено таким образом, что оно со­ответствует ожиданиям партнеров; так, например, если установка отца соотносится с установкой его детей хотя бы приближенно так, как того ожидает (в отдельном или типическом случае) отец. В реальной действительности социальное отношение, полностью покоящееся на обоюд­ных соответствующих друг другу по своему смыслу уста­новках, — есть пограничный случай. Однако отсутствие обоюдности лишь тогда исключает (по нашей термино­логии) «социальное отношение», когда в результате этого исчезает взаимная соотнесенность поведения сторон. Здесь, как и всегда, есть множество самых разнообраз­ных промежуточных стадий.

4. Социальное отношение может быть преходящим или длительным, то есть основанным на возможности того, что повторяемость поведения, соответствующего смыслу этого отношения (то есть считающегося таковым и ожидаемого), существует. Следовательно, только нали­чие такой возможности, то есть вероятности повторения соответствующего данному смыслу поведения, — и ничто иное — означает, что социальное отношение в данном случае «существует»; об этом всегда следует помнить во избежание неверных представлений. Утверждение, что «дружба» или «государство» существует, означает, таким образом, только одно: мы {наблюдающие) предполагаем наличие в настоящем или прошлом возможности, которая заключается в том, что на основании определенного рода установки определенных людей поведение их обычно про­ходит в рамках усреднение предполагаемого смысла. Ни­чего другого в приведенном утверждении не заключается (см. № 2). Неизбежная в юридическом мышлении альтер­натива, согласно которой правовое положение определен­ного содержания либо значимо (в юридическом смысле), либо нет, а правовое отношение либо существует, либо нет, в социологическом понимании, следовательно, не при­сутствует.

5. Содержание социального отношения может изме­няться: так, например, в политических отношениях соли­дарность может превратиться в коллизию, вызванную столкновением интересов. Следует ли в подобных случаях

говорить о возникновении «новых» отношении или о но­вом содержании, которое теперь обрели прежние, — не более чем вопрос терминологической целесообразности, зависящий от продолжительности наступившего измене­ния. Содержание социального отношения может быть также частично неизменным, частично меняющимся.

6. Смысловое содержание, констатирующее социаль­ное отношение на длительное время, может быть сформу­лировано в «максимах», следования которым, усреднен­ного или приближенного по своему смыслу, стороны ждут от своих партнеров и на которые они в свою очередь (усредненно или приближенно) ориентируют свое поведение. Чем рациональнее — по цели или ценности — ориенти­ровано данное поведение, тем более применим такой метод. Очевидно, что в случае эротических или вообще аффективных отношений (например, основанных на ува­жении) возможность рациональной формулировки пред­полагаемого смыслового содержания значительно мень­ше, чем, скажем, при заключении делового контракта.

7. Содержание социального отношения может быть сформулировано по взаимному соглашению. Это означа­ет, что все его участники дают определенные заверения (то ли друг другу, то ли вообще) по поводу своего пове­дения в будущем. В этом случае каждый участник согла­шения рассчитывает - в той мере, в какой он рассужда­ет рационально,— прежде всего обычно на то (с различ­ной степенью надежности), что другой будет в своем пове­дении ориентироваться на смысл соглашения так, как он (то есть первое действующее лицо) этот смысл понимает. Свое поведение он ориентирует частично на подобное ожидание целерационально (в зависимости от степени его лояльности), частично ценностно-рационально—на «долг», который он усматривает в том, чтобы в свою очередь «соблюдать» соглашение в соответствии с тем, как он понимает его смысл. На этом мы здесь остановимся.

IV. ТИПЫ СОЦИАЛЬНОГО ПОВЕДЕНИЯ. НРАВЫ. ОБЫЧАИ

В области социального поведения обнаруживается фактическое единообразие, то есть последовательность действий с типически идентично предполагаемым смыс­лом повторяется отдельными индивидами или (эвентуаль­но одновременно) многими. Такими типами поведения занимается социология в отличие от истории, исследующей каузальное сведение важных, имеющих решающее зна­чение, единичных связей.

Фактически существующую возможность единообра­зия в установках социального поведения мы будем на­зывать нравами, в том случае, если (и в той мере, в ка­кой) их существование внутри определенного круга лю­дей объясняется просто привычкой. Нравы мы будем называть обычаем, если фактические привычки укореня­лись в течение длительного времени. Обычай мы будем оп­ределять как «обусловленный интересами-», если (и в той мере, в какой) возможность его эмпирического наличия обусловлена только чисто целерациональной ориентацией поведения отдельных индивидов на одинаковые ожидания.

1. К нравам относится и «мода». «Мода» будет при­числяться к нравам в том случае (обратном тому, что было сказано об обычае), если причиной ориентации ста­новится нечто новое в поведении. 'Мода близка «услов­ности», так как, подобно «условности», она (большей частью) связана с сословными престижными интересами. Подробнее этим вопросом мы здесь заниматься не будем.

2. «Обычаем» в отличие от «условности» и «права» мы будем называть не гарантированное внешним образом правило, которым действующее лицо фактически руко­водствуется добровольно — то ли просто «не задумыва­ясь», то ли из «удобства» или по каким-либо другим при­чинам — и вероятного следования которому оно из тех же соображений может ждать от людей того же круга. В этом смысле обычаи не являются чем-то «значимым»; ни от кого не «требуют» их соблюдения. Переход от этого к условности и праву, конечно, точно установлен быть не может. Традиции повсюду стали источником значимости. В настоящее время «принято» завтракать более или ме­нее определенным образом, однако никто не «обязан» следовать данной традиции (разве что посетители ресто­ранов); однако это не всегда было принято. Напротив, манера одеваться, даже в той мере, в какой она связана с нравами, теперь в значительной степени уже преврати­лась в условность.

3. Многочисленные бросающиеся в глаза проявления единообразия в социальном поведении, прежде всего (но не только) в экономическим поведении, объясняются от­нюдь не ориентацией на какую-либо считающуюся «зна­чимой» норму, но и не обычаем, а просто тем фактом, что данный тип социального поведения, по существу, больше всего в среднем соответствует, по субъективной оценке индивидов, их естественным интересам и что на эти взгляды и знания они ориентируют свое поведение. В ка­честве примера можно привести ценообразование на «свободном» рынке. Индивиды, интересы которых связа­ны с рынком, ориентируют свое поведение, рассматривае­мое ими как «средство», на собственные типические субъ­ективные хозяйственные интересы в качестве «цели» и на столь же типические ожидания предполагаемого поведе­ния других в качестве «условий» для достижения этой цели. По мере того как они действуют таким образом — чем более целерационально их поведение, тем более сход­ны их реакции на данные ситуации, — возникают едино­образие, регулятивность и длительность установки и по­ведения, которые часто обладают значительно большей стабильностью, чем поведение, ориентированное на нор­мы и обязанности, считающиеся «обязательными» в опре­деленном кругу. Тот факт, что ориентация только на собственные и чужие интересы достигает эффекта, кото­рого обычно пытаются — и очень часто тщетно — добить­ся с помощью норм, привлек пристальное внимание ис­следователей, прежде всего в области экономики. Можно даже считать, что именно это наблюдение явилось одним из факторов, определивших возникновение политической экономии как науки. Однако значимость указанного явле­ния распространяется и на все остальные сферы чело­веческого поведения. В своей неосознанности и внутрен­ней свободе оно представляет собой полярную противо­положность, с одной стороны, всем видам внутренней связанности привычными «обычаями», с другой — под­чинению нормам, которые считаются рациональными по своей ценности. Одним из существенных компонентов «ра­ционализации» поведения является замена внутреннего следования привычным обычаям планомерной адаптацией к констелляции интересов. Конечно, понятие «рационали­зации» поведения подобной заменой не исчерпывается. Ибо, помимо этого, «рационализация» поведения может — позитивно — идти в направлении сознательной ценност­ной рационализации или — негативно — вытеснять не только обычаи, но и аффективное поведение и, наконец, двигаться в направлении чисто целерациональном, от­вергающем ценностную рациональность поведения. С та­кой многозначностью в истолковании понятия «рационализации» поведения мы еще не раз встретимся в дальней­шем. (Концептуализация этого явления будет дана ниже.)

4. Стабильность обычая (как такового) основана, в сущности, на том, что индивид, не ориентирующийся на него в своем поведении, оказывается вне рамок «приня­того» в его кругу, то есть должен быть готов переносить всякого рода мелкие и крупные неудобства и неприятно­сти, пока большинство окружающих его людей считается с существованием обычая и руководствуется им в своем поведении. Стабильность констелляции интересов осно­вана сходным образом также на том, что индивид, не ориентирующийся в своем поведении на интересы дру­гих — не «считающийся» с ними, — вызывает их противо­действие или приходит к не желаемому и не предпола­гаемому им результату, вследствие чего может быть на­несен урон его собственным интересам.

V. ПОНЯТИЕ ЛЕГИТИМНОГО ПОРЯДКА

Поведение, особенно социальное поведение, а также социальные отношения могут быть ориентированы инди­видами на их представление о существовании легитимного порядка. Возможность такой ориентации мы будем называть «значимостью» данного порядка.

1. Под «значимостью» порядка следует понимать не­что большее, чем простое единообразие социального поведения, обусловленное обычаем или констелляцией интересов. Если агентства по транспортировке мебели регулярно предлагают свои услуги ко времени предпола­гаемых переездов, то такая регулярность основана на их заинтересованности. Если мелочной торговец обходит свою клиентуру в определенные дни месяца или недели, то это либо результат длительной привычки, либо также проявление его заинтересованности (товарно-денежный оборот в районе). Однако если чиновник ежедневно явля­ется в бюро в определенный час, то такое его поведение вызвано не только привычкой (обычаем) и не только собственными интересами, которые он мог бы принимать или не принимать во внимание (хотя отмеченные мо­менты играют здесь известную роль); как правило, это вызвано «значимостью» для него системы (служебной регламентации), выражающейся в требовании, наруше­ние которого не только принесло бы ему вред, но и (в большинстве случаев) несовместимо (в большей или меньшей степени) с его «чувством долга» как рацио­нальной ценностью.

2. Содержание социальных отношений мы будем на­зывать «порядком» только в тех случаях, когда поведе­ние (в среднем и приближенно) ориентируется на отчет­ливо определяемые максимы. Говорить о «значимости» порядка мы будем только в тех случаях, когда факти­ческая ориентация на эти максимы происходит хотя бы отчасти (то есть в той степени, в какой она может иг­рать практическую роль) потому, что они считаются значимыми для поведения индивида, то есть обязатель­ными для него, или служат ему образцом, достойным подражания. В действительности в основе ориентации действующих лиц на систему лежат различные мотивы. Однако тот факт, что наряду с другими мотивами тре­бования системы хотя бы для ряда людей служат об­разцом и обязательным условием их деятельности, то есть сохраняют для них значимость, увеличивает — и часто в очень значительной степени — вероятность ори­ентации поведения на данный порядок.

Порядок, устойчивость которого основана только на целерациональных мотивах, в целом значительно лабиль­нее, чем тот порядок, ориентация на который основана только на обычае, привычке к определенному поведе­нию (наиболее распространенный тип внутреннего отно­шения). Однако последний еще несравненно более ла­билен, чем порядок, обладающий престижем, в силу ко­торого он диктует нерушимые требования и устанавлива­ет образец поведения, то есть чем порядок, обладающий «легитимностью». Совершенно очевидно, что в реальной действительности нет четких границ между чисто традици­онно или чисто ценностно-рационально мотивированной ориентацией на порядок и верой в его легитимность.

3. «Ориентировать» поведение на «значимость» по­рядка можно, конечно, не только «следуя» его (усред-ненно понятому) смыслу. Даже в тех случаях, когда этот (усреднение понятый) смысл «обходят» или созна­тельно «нарушают», на поведение в ряде случаев про­должает оказывать действие возможность того, что поря­док в какой-то мере сохраняет свою значимость (в ка­честве обязательной нормы). Прежде всего из чисто целерациональных соображений. Вор, скрывая свой поступок, ориентируется на значимость законов уголов­ного права. Он вынужден скрывать его именно потому, что в определенной среде порядок сохраняет свою «зна­чимость». Однако, оставляя в стороне этот пограничный случай, очевидно следующее: очень часто нарушение по­рядка ограничивается более или менее многочисленными частичными проступками или этому нарушению пыта­ются с большей или меньшей убедительностью придать облик легитимности. Но бывает, что в самом деле сосу­ществуют различные понимания смысла данной систе­мы; тогда каждое из них «значимо» для социологии в той мере, в какой оно определяет реальное поведе­ние. Социологу не представляет труда признать сосуще­ствование значимости различных противоречащих друг другу систем внутри одного и того же круга людей. Ведь даже отдельный индивид может ориентировать свои действия на противоречащие друг другу системы. И не только последовательно, как это случается каждо­дневно, но и в рамках одного действия. Человек, участ­вующий в дуэли, ориентирует свое поведение на кодекс чести; скрывая же свои действия или, наоборот, пред­став перед судом, он ориентируется на уголовное зако­нодательство. Правда, если обход или нарушение (в среднем принятого) смысла какого-нибудь порядка пре­вращается в правило, то значимость такого порядка становится уже ограниченной или вообще утрачивается. Следовательно, значимость и отсутствие значимости определенного порядка не являются в социологии абсо­лютной альтернативой, подобно тому как это имеет ме­сто в юриспруденции с ее непреложными целями. На­против, здесь границы между обоими случаями стерты; «значимы», как мы уже указывали, могут быть одно­временно противоположные друг другу системы, каждая из них — в той мере, в какой существует вероятность того, что поведение действительно будет ориентировано на нее.

Тот, кто знаком с литературой по данному вопросу, вспомнит о понятии «порядка» у Р. Штаммлера в ци­тированной нами в предварительных замечаниях книге, блестяще написанной, как и все его работы, в которой, однако, он совершенно неверно и путано рассматривает эту проблему. Штаммлер не только не разделяет эмпи­рическую значимость и значимость нормативную, но, более того, не понимает, что социальное поведение ори­ентируется не только на «порядок»; и прежде всего по­рядок превращается у него, логически совершенно не­правомерно, в «форму» социального поведения, а затем ему приписывается та роль по отношению к «содержа­нию», которую играет «форма» в теоретико-познава­тельном смысле. (Других ошибок мы здесь касаться не будем.)

Действительно, хозяйственная деятельность, напри­мер, ориентируется (в первую очередь) на представле­ние о скудости определенных, имеющихся в наличии средств удовлетворения потребностей по сравнению с (предполагаемыми) потребностями, и на предполагаемое в настоящем и будущем поведение третьих лиц, распо­лагающих теми же средствами. Однако при этом хозяй­ственная деятельность в выборе своих средств, конечно, ориентируется, кроме того, на те «порядки», значимость которых в качестве законов и условностей известна дей­ствующему лицу; то есть ему известно, что их наруше­ние вызовет определенную реакцию третьих лиц. Это чрезвычайно простое эмпирическое положение дел Штам­млер безнадежно запутал и, в частности, объявил, что каузальное отношение между системой и реальным по­ведением концептуально невозможно. Между юридиче­ски догматической, нормативной значимостью системы и эмпирическим явлением действительно нет каузаль­ного отношения; здесь возможны только такие вопросы: «относится» ли юридически данное эмпирическое явле­ние к {правильно интерпретируемому) порядку? Должен ли он считаться для него (нормативно) значимым? И если да, то что он в качестве нормативно значимого от него требует? Между возможностью того, что пове­дение ориентируется на представление о значимости так или иначе усреднение понятого порядка, и экономиче­ским поведением, безусловно, существует (при извест­ных условиях) каузальное отношение в самом обычном смысле слова. Для социологии именно такая возмож­ность ориентации на это представление и есть значимый порядок как таковой.

VI. ТИПЫ ЛЕГИТИМНОГО ПОРЯДКА: УСЛОВНОСТЬ И ПРАВО

1. Легитимность порядка может быть гарантирована только внутренне, а именно:

1) чисто аффективно: эмоциональной преданностью:

2) ценностно-рационально: верой в абсолютную зна­чимость порядка в качестве выражения высочайших непреложных ценностей (нравственных, эстетических или каких-либо иных);

3) религиозно: верой в зависимость блага и спасения от сохранения данного порядка.

II. Легитимность порядка может быть гарантирована также (или только) ожиданием специфических внеш­них последствий, следовательно, интересом, причем это ожидание особого рода.

Порядком мы будем называть: а) условность, если ее значимость внешне гарантиро­вана возможностью того, что любое отклонение натолк­нется внутри определенного круга людей на (относи­тельно) общее и практически ощутимое порицание; б) право, если порядок внешне гарантирован возмож­ностью (морального или физического) принуждения, осуществляемого особой группой людей, в чьи непосред­ственные функции входит охранять порядок или предот­вращать нарушение его действия посредством приме­нения силы.

1. Условностью мы будем называть «обычай», кото­рый считается в определенном кругу людей «значимым» и невозможность отклонения от которого гарантиру­ется порицанием. В отличие от права (в принятом нами смысле слова) здесь отсутствует специальная группа людей, осуществляющая принуждение. Если Штаммлер видит критерий различия между условностью и правом в совершенно «добровольном» подчинении, то это не соответствует обычному словоупотреблению и не под­тверждается его собственными примерами. Следование «условности» (в обычном смысле слова), то есть необ­ходимость придерживаться принятой манеры приветст­вия, одежды, определенных границ в общении по форме и содержанию, весьма серьезно «ожидается» от инди­вида как обязательное соответствие принятым образцам и отнюдь не предоставляется его свободному решению на манер того, как обычай позволяет индивиду по своему усмотрению выбирать свои трапезы.

При нарушении условности (например, «профессио­нальной этики») социальный бойкот со стороны людей одной профессии часто оказывается значительно более действенной и ощутимой карой, чем та, которую мог бы вынести судебный приговор. Здесь отсутствует только специальная группа людей, гарантирующая повинове­ние (у нас это судьи, прокуроры, чиновники, судебные исполнители и т.д.). Однако граница эта не может быть точно очерчена. Пограничным случаем конвенцио­нальной гарантии, переходящей в правовую гарантию системы, является угроза подлинного организованного бойкота. В нашей терминологии это уже средство юри­дического принуждения. В данном случае нас не инте­ресует то обстоятельство, что гарантией условности может быть не только порицание, но и другие средства (как, например, использование права хозяина дома при поведении, нарушающем условность, принятую в данном кругу людей). Решающим здесь является то, что такие (часто жесткие) меры принуждения применяет отдель­ный человек именно в качестве конвенционального по­рицания, а не специально предназначенная для этого группа людей.

2. Мы в данном случае считаем решающим для поня­тия «права» (которое для других целей может быть определено совершенно иным образом) наличие специ­альной группы принуждения. Она, разумеется, совсем не должна быть всегда похожа на то, к чему мы при­выкли теперь. Прежде всего, совсем не обязательно на­личие «судебной» инстанции. Такой группой может быть, например, «род» (в вопросах кровной мести и «фай-ды»), если для его реакции действительно значимы установления какой-либо системы. Впрочем, это крайний случай того, что можно еще считать «юридическим при­нуждением». Как известно, международное право часто не признавалось «правом», ввиду того, что оно не гаран­тировано наличием надгосударственной принудитель­ной власти. Для принятой здесь (из соображений целе­сообразности) терминологии порядок, гарантированный извне только ожиданием порицания и репрессий — сле­довательно, конвенционально и констелляцией интере­сов, — где отсутствует группа людей, действия которых специально направлены на его сохранение, не может быть определен как «право». Вполне вероятно, что в рамках юридической терминологии определение это мо­жет быть противоположным.

Средства принуждения здесь иррелевантны. Сюда от­носится даже «братское предупреждение», принятое в ряде сект в качестве первичной меры мягкого воздей­ствия на грешников, при условии что оно основано на определенном правиле и совершается специальной груп­пой людей. То же можно сказать о порицании, высказанном цензорами, если оно служит средством гаранти­ровать «нравственные» нормы поведения, а тем более о моральном принуждении, которое осуществляет церковь. Следовательно, «право» может быть иерократическим и политическим, может быть гарантировано статутами какого-либо объединения или авторитетом главы дома, сообществами или ассоциациями. Свод правил поведе­ния студентов в рамках данного концептуального опре­деления также имеет значение «права». Само собой разумеется, что сюда относятся и не обеспеченные пра­вовой санкцией случаи, предусмотренные в секции 888

 2 свода процессуальных норм гражданского права. «Leges imperfectae» и категория не караемых судом обязательств суть формы юридического языка, в кото­рых косвенным образом определены границы или усло­вия применения принуждения. Насильственно введен­ные правила дорожного движения в этом смысле — право (см.

 157, 242 свода гражданских законов).

3. Значимый порядок не обязательно должен быть общим, абстрактным по своему характеру. Значимое «правовое положение» и «судебное решение» в конкрет­ном случае совсем не всегда были так резко отграни­чены одно от другого, как нам представляется вполне естественным сегодня. «Система» может поэтому приме­няться к отдельному конкретному случаю. Все остальное относится уже к социологии права. Наиболее целесооб­разно, как мы полагаем, пользоваться (если особо не оговорено обратное) современным представлением об отношении правовых положений к судебным решениям.

4. «Внешне» гарантированные системы могут быть гарантированы и «внутренне». Взаимоотношения между правом, условностью и этикой не составляют проблемы для социологии. «Этическим» социология считает тот критерий, для которого специфическая ценностно-ра­циональная вера людей служит нормой человеческого поведения, пользующегося предикатом «хорошего» в нравственном отношении, так же как поведение, при­меняющее предикат «красивый», прилагает к своему определению эстетический критерий. В этом смысле этические нормативные представления могут очень силь­но влиять на поведение людей, без какой-либо внеш­ней гарантии. Подобное обычно происходит в тех слу­чаях, когда нарушение указанных норм серьезно не за­трагивает чужих интересов. Однако часто соблюдении норм гарантируется религией; они могут гарантиро­ваться и конвенционально (в смысле используемой здесь терминологии) посредством вынесения порицания при их нарушении или бойкота, а также юридически посредством санкций уголовного и гражданского права или вмешательства полиции.

Подлинно значимая в социологическом смысле этика в большинстве случаев обычно гарантируется тем, что ее нарушение может вызвать неодобрение, то есть гаран­тируется конвенционально. Однако не все (во всяком случае, не обязательно) конвенционально или юридиче­ски гарантированные системы претендуют на этическую нормативность, причем правовые, в ряде случаев чисто целерациональные по своему характеру, претендуют еще в значительно меньшей степени, чем конвенцио­нальные. Следует ли относить к сфере «этики» распро­страненное в определенном кругу представление о значи­мости или не следует (то есть рассматривать его в по­следнем случае «просто» как условность или «просто» как норму права), решается для эмпирической социологии только в соответствии с тем, какое понятие «этического» фактически определяло или определяет поведение в дан­ном кругу людей. Поэтому никакого обобщения здесь быть не может.