4.4. В.Парето

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ  СИСТЕМЫ

Введение

Эта книга пишется исключительно в научных целях. Я не намерен ни отстаивать какое-либо учение или направление, ни бороться с иными учениями и направлениями. У меня нет ни малейшего же­лания убеждать кого бы то ни было; моя задача — заниматься ис­ключительно объективным выяснением истины.

Наука занимается только констатацией связей вещей, явлений, обнаружением единообразий, которые раскрывают эти связи. Изу­чение того, что называют причинами, если под ними действитель­но имеются в виду определенные отношения, связи одних фактов с другими, принадлежит к области науки и входит в содержание вы­шеупомянутой категории единообразия. Но тс причины, которые именуют первопричинами, и вообще все сущности, выходящие за пределы опыта, оказываются вне области науки именно в силу их недоступности опыту.

Часто мы слышим рассуждения о либеральной, христианской, социалистической политэкономии и т. д. С научной точки зрения это бессмыслица. Научное положение бывает верным или ошибоч­ным и не должно рассматриваться с иных позиций; оно не может быть либеральным или социалистическим. Стремление дополнять уравнения небесной механики введением католического или атеи­стического условия было бы совершенным абсурдом.

Однако то, что такого рода посторонние добавления совершен­но неприемлемы в естественнонаучных теориях и должны быть устранены, отнюдь не означает, что их влиянию не подвергаются люди, эти теории развивающие.

Человек не является абсолютно рациональным существом, у него есть также и чувства, и вера. Даже самый здравомыслящий человек не может избежать влияния партийных пристрастий, возможно, даже не осознавая этого, по отношению, по крайней мере, к тем проблемам, для решения которых он вынужден вый­ти за пределы области науки. Нет католической или атеистиче­ской астрономии, но есть астрономы-католики и астрономы-ате­исты.

Наука не имеет никакого отношения к выводам, продиктован­ным чувствами и выходящим за рамки научных или, что то же самое, экспериментальных исследований. Каждый раз, когда она пыталась выйти за пределы своей области, результатом были одни словопрения. Итак, чувствам не место в научных исследо­ваниях, и когда, что, к сожалению, происходило чересчур часто, они вторгались в область науки, это сильно затрудняло поиск истины и становилось источником ошибок и фантастических концепций. Пытаться доказывать теорему о квадрате гипотену­зы, апеллируя к «бессмертным принципам 1789 года» или к «вере в будущее Родины» было бы полным абсурдом. Столь же нелепо ссылаться на социалистическую веру для того, чтобы доказать закон, которому в нашем обществе подчинено распре­деление доходов. Католичество, в конце концов, смирилось с ре­зультатами, полученными в астрономии и геологии; и пускай теперь вера марксистов и моралистов смирится с результатами экономической науки. Здесь открывается широкое поле деятель­ности для толкователей. Они уже открыли, что Маркс никогда не стремился создавать теорию стоимости, и при желании могли бы сделать немало других открытий того же рода. Однако все это мало занимает науку.

Проникновение эмоций в область физических наук всегда за­медляло их прогресс, а порой и совсем останавливало его. Только совсем недавно эти науки смогли почти полностью избавиться от этого пагубного влияния, и тогда началось то необычайно быстрое их развитие, каким отличается наша эпоха. Социальные науки, напротив, все еще подвержены сильному воздействию чувств и эмоций1, влияние которых, столь же пагубное в них, как и в физи­ческих науках, даже усилилось во второй половине XIX в. в связи с подъемом «этических» чувств и благодаря прогрессу социалисти­ческой веры.

Этот феномен легко объясним. Человеку легче отвлечься от эмоций в вопросах, относящихся к астрономии, нежели в тех воп­росах, которые затрагивают его социальные интересы и возбужда­ют в нем страсти. Огюстен Коши был пламенный католик и роя­лист; можно вполне обоснованно полагать, что ему очень легко удавалось не погружаться в эмоции, совершая те удивительные от­крытия, за которые ему благодарны математики; однако ему было бы намного труднее избавиться от эмоций, если бы он занялся со­циальными или политическими исследованиями.

Выяснение места разума и места чувства в социальных фено­менах, четкое установление областей, занимаемых разумом и чув­ствами вовсе не означает недооценку одного или другого. Когда я пишу научный труд, то естественно и неизбежно я вступаю в об­ласть логических рассуждений, но это не означает, что я не при­знаю существования области чувств и веры. Напротив, читатель увидит, что я им уделяю немалое внимание, которое многие, возмож­но, сочтут чрезмерным. Чего я стараюсь избежать, так это широко распространенного в общественных науках способа рассмотрения материала, при котором логическое рассуждение переплетается с чувствами в странной мешанине.

Этого добиться нелегко. В каждом человеке скрыт его тайный противник, который препятствует ему следовать этим путем и не примешивать чувства к логическим выводам из фактов. Предуп­реждая об этом общем недостатке, я прекрасно понимаю, что и сам не застрахован от него. Мои чувства влекут меня к свободе, и поэтому я старался противостоять им, но, делая это, я, возможно, не соблюдал меру, и, боясь придать слишком большое значение аргументам в пользу свободы, мог не придать им необходимого веса. Итак, вполне возможно, что, опасаясь недооценить те чув­ства, которых не разделяю, я, напротив, переоценил их. Во всяком случае, я не могу с полной уверенностью сказать, что этот источ­ник ошибок устранен, и считаю своим долгом предупредить об этом читателя. Всегда надо отличать конкретное объективное явление от той фор­мы, в какой наш ум его постигает. Эта форма представляет собой иное явление, которое мы можем назвать субъективным. Проиллю­стрируем это с помощью тривиального примера.

Прямая палка, опущенная в воду, - это объективное явление, однако мы видим ее так, словно она согнута, и если бы мы не ведали о нашей ошибке, то описывали бы ее как согнутую, - это субъектив­ное явление. Тит Ливий видит согнутой на самом деле прямую пал­ку, когда излагает нам одну занимательную историю для объясне­ния некоторых фактов, свидетельствующих о восхождении к власти семей плебеев. Как он повествует, произошло одно ничтожное со­бытие, имевшее, как порой бывает, серьезные последствия. Сопер­ничество между двумя дочерьми Фабия Амбуста, одна из которых была замужем за патрицием, а другая — за плебеем, привело к тому, что плебеям удалось добиться почета, которого они раньше были лишены.

Однако рассмотрение этой темы современными историками позволяет увидеть палку выпрямленной. Нибур одним из первых вполне понял, что в Риме тогда происходило возвышение новой элиты, т. е. плебейской знати. Он руководствовался, прежде всего, аналогией ее возвышения с борьбой между буржуазией и народом в наших странах. Такая аналогия имеет реальные основания, по­скольку все эти частные случаи есть проявления одного общего феномена.

Концепция, в соответствии с которой при анализе крупных ис­торических событий особое значение придается мелким причинам личного характера, теперь повсюду отвергается, но вместо этого часто допускается другая ошибка: отрицается всякое влияние на эти события со стороны отдельного индивида. Битва под Аустерли­цем, несомненно, могла быть выиграна не только Наполеоном, но и другим генералом, если бы таким генералом оказался великий пол­ководец, однако французы наверняка проиграли бы это сражение, если бы ими командовал неспособный генерал. Чтобы избежать ошибки, не обязательно впадать в противоположную ошибку. Если прямые палки мы порой видим изогнутыми, то не следует считать что в природе не встречается изогнутых палок. Субъективное явле­ние отчасти совпадает с объективным и отчасти отлично от него. Наше незнание фактов, наши страсти, предрассудки и предубежде­ния, идеи, распространенные в обществе, в котором мы живем, события, сильно затрагивающие и волнующие нас, и тысячи иных обстоятельств скрывают от нас истину и не позволяют нашим ощу­щениям точно воспроизвести порождающее их объективное явле­ние. Мы оказываемая в положении человека, который видит отра­жения предметов в кривом зеркале: часть их пропорций искажена. Здесь необходимо отметить, что чаще всего нам известно только субъективное явление, т. с. объективное явление, подвергшееся де­формации. О нем мы узнаем либо непосредственно в ходе исследо­вания душевных состояний людей, в присутствии которых событие совершалось, либо опосредованно — по свидетельству историка, проводившего такое исследование. Проблема, которую надлежит решать исторической критике, выходит, следовательно, далеко за пределы критики текстов. В основном она состоит в том, чтобы по данному деформированному изображению объекта реконструиро­вать сам объект. Это трудная и тонкая операция. Ее сложность еще более возрастает из-за одного обстоятельства. Очень часто люди не осознают тех сил, которые их побуждают к действию, они связы­вают свои поступки с воображаемыми причинами, очень далекими от реальных. Было бы ошибкой полагать, что человек, который та­ким образом вводит в заблуждение других, всегда неискренен. На­против, это довольно редкий случай; чаще всего такой человек сперва сам ввел себя в заблуждение; совершенно искренне поверил в существование таких воображаемых причин и затем стал считать, что они определяют его действия. Свидетельства людей, которые поддерживали определенное социальное движение или даже уча­ствовали в нем, не всегда следует принимать безоговорочно при вы­яснении реальных причин и обстоятельств этого движения. Рыцарь, отправляясь в крестовый поход, зачастую искренне верил в то, что движет исключительно религиозное чувство. Он даже не подо­зревал, что попадал под влияние одного из инстинктов своей расы, который описывал еще Тацит, рассказывая о древних германцах: «Когда в их родном городе царят мир и спокойствие, многие стремятся предложить воюющим племенам свои услуги, поскольку покой тяготит эти народы, и они желают проявить себя в смелых предприятиях» (Очерк «Германия», 14).

Опасаясь вторжения персов, афиняне обратились за советом к Дельфийскому оракулу, который ответил им: «...все видящий Зевс из Тритогении сделает так, что только деревянная стена останется неразрушенной... О божественный Саламин, ты погубишь детей и женщин...». Что этим хотел сказать бог? Таков был вопрос, кото­рый, согласно рассказу Геродота, задали афиняне, и даже не похо­же, чтобы они обсуждали его в практической плоскости, т. е. для поиска наилучшего способа уберечь себя и сохранить свое имуще­ство. Одни утверждали, что «деревянная стена» — это палисад, ибо Акрополь был с древних времен огорожен терновником, другие говорили, что это флот. Фемистокл присоединился к последнему мнению и добавил, что бог предсказал победу афинянам, потому что если бы им предстояло потерпеть поражение у Саламина, то Пифия не сказала бы: «О божественный Саламин», но применила бы какое-нибудь выражение типа: «О несчастный Саламин».

Будем надеяться, что сегодня уже нет людей, верящих в Апол­лона, Афину Тритогенийскую или в Зевса, и потому мы можем сво­бодно обсуждать этот факт и утверждать, что рассматривавшийся тогда вопрос отнюдь не был только вопросом истолкований. В нем присутствовало нечто гораздо более реальное, а именно — суще­ствование сильного флота. Геродот (VII, 144) отмечает данный факт как простое совпадение: «Езде раньше этого совета Фемистокла другое его мнение одержало верх». Он советовал афинянам выде­лить из городской казны средства на строительство двухсот воен­ных кораблей. Геродот описывает исключительно субъективное явление, и многие люди того времени, скорее всего, разделяли его воззрение. Предсказание оракула Аполлона выступало как основ­ной факт, к которому он с помощью ряда логических дедукций сво­дил причину победы, одержанной у Саламина. Заслуга афинян в нахождении правильной интерпретации была такой же, как и за­слуга Эвклида в открытии теорем геометрии.

Трудно поверить в то, что практические мотивы, направлявшие Фемистокла на мысль о подготовке боевых кораблей, не могла ока­зать влияния на афинян, когда они приступили к обсуждению воп­роса о том, следует ли использовать их у Саламина. Итак, можно выдвинуть вполне вероятное предположение, заключающееся в том, что Фемистокл предложил свое толкование слов оракула толь­ко для вида и ради того, чтобы афиняне его послушались. Разуме­ется, это возможно, и мы никогда не узнаем о том, как тогда в дей­ствительности думал Фемистокл, но, судя по тому, что происходит в наше время, возможно также и то, что он совершенно искренне предлагал свою интерпретацию. Люди с легкостью и даже не подо­зревая о том, интерпретируют в желательном для них направлении не только слова оракулов, но и научные положения. Фемистокл должен был желать принятия решения об указании на флот, кото­рый ему удалось подготовить, и более или менее инстинктивно он интерпретировал слова оракула именно в таком смысле. Наверное, он вначале убедил в этом себя самого, а потом совершенно искрен­не стал убеждать и других людей.

Мы ежедневно наблюдаем аналогичные факты. От человека, живущего в определенных условиях, зачастую можно ожидать го­товность выражать определенные мнения, хотя сам он обычно не осознает этой связи и пытается объяснять свои мнения совершенно иными соображениями.

Многие люди являются социалистами не потому, что опреде­ленные доводы оказали на них убеждающее действие, но, и это совершенно не одно и то же, они придерживаются таких взглядов потому, что они социалисты.

Источники иллюзий, возникающих у людей относительно моти­вов, определяющих их поступки, многообразны. Один из главных таких источников заключается в том, что громадное число челове­ческих действий не есть результат доводов разума'0. Эти действия чисто инстинктивные, однако человек, который их совершает, ис­пытывает чувство удовлетворения, когда находит, обычно произ­вольно, их логические причины. Как правило, он не очень-то стро­го относится к логике таких объяснений, его вполне удовлетворяет видимость рассуждений, но он не чувствовал бы себя спокойно, если бы вовсе не приводил их.