5.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 

Дело Буле-Тэссье началось с того, что утром

8июня 1924 года обнаружили неопознанный труп в Булонском лесу вблизи узкой аллеи Резервуар, которая протянулась по лесу от аллеи л'Ипподром до башни Лоншам. Было воскресенье. Около половины седьмого утра, ничего не подозревая, по аллее ехал на велосипеде Антуан Куртен, слесарь из Нейи. Вдруг он увидел в шести семи метрах от себя лежащий в кустах большой сверток. Остановившись, Куртен подошел поближе и увидел торчащие из свертка две ноги и руку. Вскочив на велосипед, он поспешил к леснику Тори сообщить о своей находке.

Не прошло и получаса, как появился шеф-инспектор Бетюэль в сопровождении нескольких полицейских. Он развязал старую скатерть, в которую был завернут труп и увидел шестидесяти-семидесятилет- него мужчину, скончавшегося, по всей видимости, от тяжких повреждений черепа. На мужчине были белая рубашка с фиолетовыми полосками, серые брюки, темные носки и ботинки. На нем был также черный галстук. Рядом лежали свернутые в узелок пиджак, жилет цвета морской волны и белая соломенная шляпа. Бетюэль констатировал, что карманы пусты. И только к подкладке левого кармана брюк прилипли кусочки угля. Отдельные части рубашки выглядели так, будто они тоже соприкасались с углем, поэтому Бетюэль подумал, не лежал ли труп в каком-нибудь угольном подвале, прежде чем попасть в Булонский лес. Шеф-инспектор приказал отвезти труп в морг и поставить в известность о происшествии судебного медика доктора Поля. Инспекторам полиции Бертену и Бонарди он поручил опросить лесников и тех, кто часто гуляет в этих местах.

В бюро при просмотре сообщений о лицах, пропавших без вести, он обнаружил совпадение описания внешности неопознанного трупа с описанием внешности человека, семидесяти лет, жившего на улице Бассано, 20, пропавшего 30 мая, — Луи Буле. Семнадцать лет он работал служащим фирмы „Бернер и Нильсен" на улице Милан, 24. 30 мая, в 9 часов 30 минут, Буле отправился на почту. Ему было поручено купить почтовых марок на 150 франков и отправить несколько писем. Кроме 150 франков при нем был бумажник и золотые часы с платиновой цепочкой. Письма, которые Буле должен был отправить, адресаты получили. Значит, он выполнил поручение. Но больше его никто не видел. Бетюэль послал полицейского на улицу Бассано за женой Буле для опознания трупа.

Тем временем доктор Шарль Поль направился в морг. В 1905 году, почти одновременно с Бальтазаром, Поль приступил к работе в Париже. Правда, он не избрал для себя академическую карьеру. Родившийся в 1879 году в Булонь-сюр-Мэр в семье юриста, Поль довольствовался работой рядового судебного медика. Его первый учитель, судебный медик Кастье из Лилля, стал жертвой политической борьбы клерикалов и либералов Северной Франции, потому что он осмелился обвинить монаха Фламидье и доказать его вину в убийстве двенадцатилетнего мальчика. Поль тогда поклялся прославить судебную медицину. По всей видимости, он считал, что можно прославить судебную медицину, став бонвиваном и светским львом. Велосипедист, теннисист и любитель гольфа в молодости, он стал круглым, как шар, в пожилые годы. В свои восемьдесят лет он вел себя все еще настолько несерьезно, что, выступая в суде, отказывался назвать дату своего рождения. Ежегодно он производил 2–4 тысячи вскрытий, но проделывал это механически, с беззаботным видом. Зато можно было* надеяться, что в любой день и в любой час он немедленно появится на месте преступления или в морге. Это было делом его чести. Когда он скончался, ему приписывали двести тысяч вскрытий, хотя при жизни он кокетливо утверждал, что не ведет счет проделанным вскрытиям, как повар его второго учителя Бруарделя, всю жизнь подсчитывавший количество выпотрошенных им уток.

Поль незамедлительно произвел вскрытие трупа и установил, что смерть произошла из-за множественных повреждений головы. Орудием убийства был тупой предмет, возможно полено. Но со свойственной ему легкомысленной поспешностью Поль заявил, что убийство произошло дней пятнадцать-двадцать тому назад, что вызвало у Бетюэля сомнение. Если Поль прав, то здесь не может идти речь о трупе Луи Буле, который исчез лишь 30 мая. Поэтому он с нетерпением ждал посланного на улицу Бассано полицейского. Но поездка последнего была безрезультатной, так как мадам Буле уехала к детям и возвратится лишь в понедельник. Поэтому пришлось ждать до понедельника, пока расстроенная старая женщина не появилась в морге. Она опознала труп, узнав в нем своего мужа, Луи Буле. Было очевидно, что Поль ошибся.

Делом занялся следователь Жусселен, а затем в расследование включился также шеф-инспектор Рибуле. Он входил в специальную бригаду, которую в 1913 году создал префект парижской полиции Селест Анньон, занимавшийся расследованием крупных преступлений. Дальновидный и целеустремленный, Анньон, первый кадровый полицейский, достигший ранга префекта полиции, объединил Сюртэ Парижа и относящийся к нему департамент Сены со Службой судебной идентификации, превратив их в инструмент уголовной полиции.

В это же время к расследованию подключился еще один человек: Гастон Эдмон Бэль, сменивший Бертильона на посту руководителя Службы судебной идентификации. С появлением Бэля, которому суждено было стать легендарной личностью, связана слава парижской школы криминалистики в области исследования следов.

3 февраля 1914 г. скончался болевший тяжелой формой анемии и ослепший Альфонс Бертильон. До самой смерти его преследовала мысль, что детище всей его жизни — антропометрию может вытеснить отпечаток пальца — дактилоскопия. Из последних сил он препятствовал тому, чтобы во Франции заменили дактилоскопией его трудоемкий процесс идентификации. Всех окружающих Бертильон считал предателями, которые только ждут его смерти, чтобы перебежать в лагерь приверженцев дактилоскопии. У Бертильона был только один последователь, его заместитель Давид, человек пожилой, посредственных способностей, бесцветный сотрудник, который не имел ни воли, ни желания перестроиться и ввести дактилоскопию или превратить бертильоновскую Службу идентификации в естественнонаучную лабораторию. Может быть, эти радикальные изменения и произошли бы, но уже в сентябре 1914 года Селесту Анньону пришлось уступить свое кресло в префектуре милитаристски настроенным чиновникам. Наступление немецких армий на Париж и воспоминания о 1870 годе вызвали опасения, что вся парижская полиция будет использоваться в военных целях. Когда же угроза миновала, то уже никто не думал о реформах, и один мало разбирающийся в делах полиции префект сменял другого. Именно в этот период в устаревших апартаментах Бертиль- она появился неизвестный ранее химик и физик Бэль, ставший ассистентом и заместителем Давида. Он и принес с собой дух обновления.

Бэль родился в Париже в 1879 году, изучал химию и физику и с начала нового столетия долгое время работал в институте Пастера. До поступления на службу в полицейскую префектуру он работал химиком в управлении железной дороги Париж — Лион. Там он занимался вопросами тайнописи и разработкой химических методов, позволяющих сделать невидимые записи видимыми. Так как французская контрразведка использовала Службу судебной идентификации для решения своих задач, то Бэль был принят в качестве специалиста по тайнописи. Но в процессе знакомства с деятельностью криминальной полиции его покорило, как и Локара и Брюнинга, некое странное и своеобразное очарование научной криминалистики, и он понял, какие многообещающие возможности она открывает для химии. Еще в конце войны Бэль полностью оттеснил Давида и стал упорно обращать внимание префекта Ро на успешную работу Локара в Лионе. Бэль, сорокалетний мужчина маленького роста с золотым пенсне на носу, невзрачный, но упорный и честолюбивый, с нетерпением ожидавший ухода Давида на пенсию, 1 сентября 1921 г., наконец, был назначен шефом Службы судебной идентификации. И тогда страстно, целеустремленно он наверстал все, что создавалось в Лионе и Берлине начиная с 1910 года, и организовал естественнонаучную лабораторию, которая уже в 1924 году имела более современное оборудование, чем лионская и берлинская лаборатории.

Со времен работы в институте Пастера Бэль занимался проблемами быстро развивающегося спектрального анализа не только в видимых лучах, но изучал также спектральные полосы различных химических веществ в невидимых областях спектра. Границы видимых областей спектра определялись длиной волн. С тех пор как шведский физик Ангстрем вывел единицу длины световой волны, которая носит его имя и равна одной стомиллионной доле сантиметра, исследователи научились точно определять границы областей спектра.

Видимыми являются красные, оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие и фиолетовые полосы спектра. Видимые красные лучи имеют длину волны до 8000 А. Все лучи с большей длиной волны — невидимы. Их назвали инфракрасными лучами. По- последние видимые лучи — фиолетовые с длиной волны более 4000 А. Все лучи с меньшей длиной волны также невидимы и получили название ультрафиолетовых лучей. Исследование спектральных линий в этих областях ко времени вступления Бэля на пост шефа Службы идентификации шло полным ходом и с каждым годом приносило все новые и новые открытия, способствовавшие определению неизвестных веществ, а следовательно, и следов преступлений. Бэль стремился использовать спектральный анализ в криминалистике в таком масштабе, в каком его нигде еще никто не использовал.

Сразу после войны он приступил к изучению результатов исследований немецкого ученого Густава Кегеля о люминесцирующем действии ультрафиолетовых лучей. Кегель, с двенадцати лет воспитывавшийся в бразильском монастыре св. Августина, двадцатилетним юношей пристрастился к чтению запрещенных церковью произведений немецкого натуралиста Эрнста Геккеля. Позднее увлекся естествознанием, изучал физику, затем был послан в Рим, где ему предстояло продолжать учебу под наблюдением церкви. Во время первой мировой войны он работал в монастыре в своей собственной лаборатории, но несовместимость его мировоззрения со взглядами духовенства вынудила Кегеля покинуть церковь. Он стал профессором Высшей технической школы в Карлсруэ.

Еще в монастыре при изучении природы ультрафиолетовых лучей Кегель обнаружил их замечательные свойства. Если изолировать их от других лучей и направлять на различные предметы, то многие вещества под их воздействием начинают светиться, или люминесцировать, а другие даже фосфоресцировать, т. е. приобретают способность излучать свет и после того, как прекращалось облучение. Например, краски, казавшиеся при обычном освещении одинаковыми, после ультрафиолетового облучения принимали различные оттенки оттого, что состояли из разных субстанций. Цинковые белила выдавали себя тем, что люминесцировали желто-зеленым светом, литопонные — желтым, свинцовые — желтокоричневым светом. Сорта бумаги, даже под микроскопом выглядевшие одинаковыми, либо люминесцировали, либо нет в зависимости от различий их состава. Кегель исследовал античные письмена, поверх которых монахи, ради экономии, делали новые записи. С помощью воды и песка с них удалялся первоначальный текст, из-за чего подверглись уничтожению многочисленные произведения античного мира. Но благодаря облучению их ультрафиолетовыми лучами появлялась возможность прочесть уничтоженный в средние века первоначальный текст. В 1919 году Кегель выступил в издававшемся Гансом Гроссом журнале „Архив фюр криминологи" с предложением использовать его открытие для криминалистических исследований, и Бэль тотчас подхватил эту идею. Ему удалось сделать видимой подпись Рембрандта на картине, подлинность которой вызывала у специалистов сомнения. Невидимые при нормальном освещении пятна на тканях сразу становились видимыми, если попадали под воздействие ультрафиолетовых лучей.

Даже различные сорта мучной пыли — от пшеничной до просяной — можно было определить по виду люминесценции. Бэль первым стал широко применять метод спектрофотометрии, который впоследствии имел важное значение в естествознании и в промышленности. Метод заключается в том, что, проходя сквозь химические вещества, свет меняет интенсивность в зависимости от определенного вещества. Путем соответствующего измерения можно выявить неизвестные субстанции. Краски и красящие вещества обнаруживали при этом характерные черты, которые не удавалось установить никаким другим методом. Криминалистическое значение этого метода было очевидным. Находчивость Бэля, его многосторонность и честолюбие помогли ему в первые послевоенные годы приобрести большой опыт и создать новые технические вспомогательные средства.

9июня 1924 года, приступив к расследованию дела Буле, он отправился в морг для обследования трупа. Поскольку при первом осмотре следов на теле обнаружить не удалось, Бэль занялся испачканными волосами убитого. Под лупой удалось рассмотреть мельчайшие крошки угля, острые осколки камня, песчинки, опилки и двухмиллиметровый желтый клочок картона. Пинцетом Бэль собрал каждую частицу с волос и упаковал по одной в бумажный пакетик. Одежду Буле, скатерть, в которую был завернут труп, остальные предметы он отдельно упаковал в бумагу и поехал в свою лабораторию на чердаке Дворца Правосудия.

Здесь он разложил все вещи на столе, покрытом листом белой бумаги и первым делом обследовал скатерть. На ней были земля и трава из Булонского леса. На рубашке Буле, как это заметил еще Бетюэль, была угольная пыль, но удивительно то, что на ней не удалось обнаружить ни малейших следов песка или опилок, найденных Бэлем в волосах Буле. Обследуя рубашку сантиметр за сантиметром, Бэль неожиданно увидел двух маленьких бесцветных насекомых, каких можно найти только в неосвещенных помещениях. При обследовании брюк снова удалось обнаружить угольные крошки, песчинки и опилки, такие же, как и в его волосах. Подобные следы имелись на ботинках, правда, в очень небольшом количестве. А на пиджаке, жилете и шляпе, как и на рубашке, ничего подобного не было. Зафиксировав следы, Бэль вычистил каждый предмет одежды щеткой, пока не удостоверился, что все частицы пыли сняты.

Обследование добытой таким образом пыли показало, что в основном это были частички угля, опилок и песка. Их не было на рубашке, жилете и шляпе. Но в пыли из брюк и рубашки помимо двух зеленых шерстяных волокон было несколько странных и необычных фрагментов красного вещества, размер каждого из которых не превышал полмиллиметра.

Тем временем наступил вечер, и Бэль дал Рибуле первый отчет, который сначала лишь подтвердил предположение Бетюэля, что угольная пыль на теле убитого доказывает пребывание трупа в каком-то подвале до того, как его привезли в Булонский лес. Бесцветные насекомые явились в этой версии важным доказательством. Но ведь имелось большое количество подвалов, темных помещений, сараев и пещер. А если подвал был местом убийства или служил временным укрытием трупа, то о каком подвале идет речь? Нет ли каких- нибудь особенных следов, которые характеризовали бы этот подвал? Бэль сказал, что он лишь только начал такую работу, и заверил, что проведет побольше различных исследований, чтобы снабдить Рибуле более точными данными.

В это время перед Рибуле и его сотрудниками стояла масса вопросов, возникающих в начале расследования любого уголовного дела. Никто из них не предполагал, что пройдут долгие пять месяцев, прежде чем они приблизятся к цели. Свое расследование они начали с опроса вдовы потерпевшего и с посещения фирмы „Бернер и Нильсен", где так долго проработал Буле. Мадам Буле оказалась ограниченным человеком, занимавшимся лишь своим домашним хозяйством и совершенно не интересовавшимся делами мужа. Как она сообщила, муж ее в течение десяти лет ежедневно, кроме воскресных дней, уходил из дому в 4 часа 50 минут утра и направлялся к станции метро „Георг V". Отсюда он ехал на работу и возвращался домой в 9 вечера. Обедал в ресторане. О своей работе дома ничего не рассказывал.

Рибуле и инспекторы Леруа и Кост побеседовали с каждым служащим фирмы. От всех они слышали одну и ту же историю о спокойном, честном пожилом человеке, который добросовестно относился к своей работе и ужасная смерть которого для всех — настоящая загадка. Нильсен же утверждал, что у Буле никогда не было с собой больших сумм денег, которые бы могли привлечь грабителей. Фирма имела дело главным образом с чеками и векселями. Правда, 30 мая после обеда Буле имел задание получить в банке наличными

10

000 франков для выдачи зарплаты. Но он их не получил. Следовательно, убийство произошло раньше. Во всей этой информации об уравновешенном, скромном конторском служащем — с характеристикой: надежный, приветливый, честный, прилежный, непьющий, не имеющий страстишек — не было ничего, что могло бы пролить свет на преступление.

Лишь несколько дней спустя непроглядную тьму развеял слабый луч света, когда Рибуле лично осматривал рабочее место Буле и обнаружил на стуле старика ящик. Под ящиком лежала газета, в которой оказалась выигрышная таблица бегов от 27 мая. В ней красным карандашом, каким имел обыкновение пользоваться Буле, были отмечены клички двух лошадей „Вольный пират" и „Сапфировая звезда". Только теперь доверенный фирмы, Илан, вспомнил, что Буле иногда говорил о лошадях и при случае делал ставки в 5 или

10

франков. Но так как каждый может себе в конце концов позволить подобную небольшую роскошь, то он лишь улыбнулся, вспомнив невинные развлечения конторщика, и не хотел верить, что они как-то связаны с происшедшим. Рибуле, которому лучше были известны проявления страстей игроков, придерживался другого мнения и ухватился за эту ниточку.

Он посоветовался с инспектором Мартеном из бригады по надзору за игроками и прочесал многочисленные ресторанчики, бары и кафе, прежде всего на улице Амстердам и в районе вокзала Сен-Лазар, где встречались подпольные букмекеры, их агенты и игроки для заключения своих нелегальных сделок. Рибуле и его сотрудники с фотографией Буле обходили одно заведение за другим и спустя две недели после обнаружения трупа смогли „заприходовать" первый успех. Хозяйка маленького бара вблизи вокзала, Кароль Петри, узнала изображенного на снимке. Да, она уверена, что это „Папаша Луи". Старик почти всегда появлялся в ее баре, чтобы поговорить о лошадях. Он встречался с людьми, тоже желавшими испытать свое счастье на скачках, не отправляясь для этого в Лоншам или Отей. Они делали ставки не у официальных букмекеров, а у людей, которые были посредниками.

В последующие десять дней Рибуле собрал еще много подобных показаний среди мелких коммерсантов, ремесленников и пенсионеров в кварталах, где Буле бывал по служебным делам. Многие знали его как „Папашу Луи". Они пользовались его советами и доверяли ему свои ставки. Они не знали подлинного имени старика, но знали, что лошади были страстью „Папаши Луи" и что тот всегда своевременно и точно выплачивал выигрыши. О том, куда он относил заявочные листы с их именами и деньги, никто не думал. Все они верили в его честность и доверяли ему. По разговорам, о лошадях Буле знал от некоего барона д'Альмеда, герб которого на своих часах, подарке барона, старик часто показывал. Но это была единственная подробность, услышанная от него. Хотя все и удивлялись, что „Папаша Луи" не появлялся с 30 мая, но никому не пришло в голову, что он мог оказаться жуликом. Подумали, что болен. Так у Рибуле стала складываться первая версия преступления. Может быть, одна из темных личностей на задворках конного спорта, знавшая о тайных пристрастиях Буле, подкараулила его, когда при нем были деньги его клиентов? Может быть, его заманили в какую-нибудь засаду, убили, ограбили и спрятали в темном сарае или подвале, пока не появилась возможность подбросить труп в лес? Подозрение Рибуле усилилось, когда он узнал, что обе лошади „Вольный пират" и „Сапфировая звезда", имена которых Буле отметил красным карандашом в выигрышной таблице от 27 мая, оказались победительницами 28 мая и поставившие на них получили 130 франков за каждые 5 франков ставки. Может быть, Буле сам ставил на этих лошадей и 30 мая имел при себе значительный выигрыш, что и могло привлечь убийцу?

При поддержке Мартена шеф-инспектор предпринял новую серию поисков. Имелось множество мелких букмекеров, с которыми мог иметь дело Буле. Рибуле и его люди ходили из одного бюро в другое. Ни один из опрошенных не знал „Папашу Луи" или, по крайней мере, не признавался, что видел его или имел с ним дело. Но были сотни подпольных подозрительных посредников, многие из которых уже имели судимости и поэтому были известны бригаде по надзору за игроками. Рибуле не мог надеяться, что кто-нибудь из них добровольно сознается, что обслуживал потерпевшего. И все же он не видел другой возможности раскрыть тайну убийства Буле, иначе как проверить всех ранее судимых, находящихся под подозрением и наблюдением, и в первую очередь тех, кто зарегистрирован в районах, где работал Буле. Вполне возможно, что Буле доверился одному из таких букмекеров и 30 мая получил от него выигрыш за „Вольного пирата" и „Сапфировую звезду". Если найти посредника, то можно было бы, по крайней мере, проследить последний путь Буле. Но шеф-инспектор переживал одно разочарование за другим. Даже подпольные букмекеры, откупившиеся от полиции тем, что согласились работать на нее, по всей очевидности, не могли добыть нужной информации.

В середине июля, в момент полного отчаяния, о результатах своих тщательных исследований сообщил Бэль. К более точному анализу обнаруженных им частиц (угольных крошек, песка, осколков камня, опилок, кусочка картона, засохших насекомых, зеленых волокон и частиц красной краски) он приступил 10 июня. Чтобы определить вид угля, он опирался помимо всего прочего на тот факт, что виды угля различаются своей плотностью, т. е. соотношением веса и объема. Плотность неизвестного вещества определяется так: вещество помещают в пробирку, содержащую жидкости известной плотности. Из-за различной плотности они не смешиваются, и испытуемое вещество опускается до тех пор, пока не достигнет слоя, который соответствует ему по плотности. Так Бэль установил, что плотность найденного угля в частицах равна 1, 5. Это был антрацит.

Что касается песка, который под микроскопом выглядел кремнием, то он оказался неоднородным. Бэль обнаружил смесь кварца с кремнием. Ему удалось также объяснить происхождение маленьких осколков камня. Это был точильный камень. Трудней было определить вид древесины по найденным опилкам.

До 1924 года в криминалистике имелся опыт определения видалревесины по мельчайшим ее частицам размером в доли миллиметра — позднее появился новый метод. Если раньше при установлении вида древесины требовались для рассмотрения под микроскопом более крупные куски древесины в их продольном и поперечном разрезе, то теперь можно было довольствоваться частичками в виде порошка и пыли. Более грубое различие между дубом и сосной можно было определить по цвету (темно-коричневый и желто-светло-коричневый). Бэль поместил древесные частички в парафин и с помощью микротома изготовил срезы, которые можно рассматривать при большом увеличении. Он увидел, что одни частички имеют клетки, типичные для дуба, а другие — для сосны. Бэль установил, что перед ним смесь опилок дуба и сосны.

Больше времени пришлось потратить на двухмиллиметровый кусочек желтого картона. Под микроскопом Бэль размельчил его и увидел длинные тонкие волокна, среди которых находились характерной формы клетки. Это означало, что сырьем для целлюлозы, из которой состоял картон, была солома. Бэль проделал еще ряд микрохимических анализов, которые указали на низкое качество исследуемого материала.

Бесцветные насекомые при ближайшем рассмотрении оказались жучками, не имевшими органов зрения — признак их обитания в темноте. Оба зеленых волокна оказались овечьей шерстью с типичной структурой кутикулы. И наконец, Бэль попытался установить природу и происхождение двух странных красных частиц, обнаруженных на брюках Буле. Когда их подвергли облучению ультрафиолетовыми лучами, они ярко засветились. Последовало измерение спектрофотометром, и стало ясно, что речь идет о частицах краски — родамина.

Как бы подробны ни были отдельные заключения, сделанные Бэлем, все же по ним нельзя было установить место пребывания трупа до того, как он попал в Булонский лес. Бэль мог только предположить, что это совершенно темное помещение, видимо подвал, где можно встретить дубовые и сосновые опилки, антрацит и антрацитную пыль, кварцевый песок и осколки точильного камня, различных насекомых, какую-нибудь зеленую шерсть и, возможно, что-то деревянное, покрашенное родаминовой краской. Встал вопрос, нельзя ли установить еще какие- нибудь подробности, которые дополнили бы картину преступления? Бэль решил вырезать из каждого предмета одежды по куску, замочить их в стерильной воде, поместить в центрифугу и таким образом добыть микроорганизмы, которые, может быть, окажутся в одежде. При исследовании осадка, оставшегося в центрифуге, он обнаружил на пиджаке, жилете и соломенной шляпе микрофлору, состоявшую в основном из грибков. На рубашке, брюках и галстуке тоже были микроорганизмы, но не те, что находились на остальных предметах верхней одежды. Для точного определения микробов Бэль поместил культуры на питательную почву и поставил в специальный шкаф. Затем он снова их исследовал и пришел к следующему выводу: микроорганизмы с пиджака, жилета и шляпы являются грибками, которые встречаются прежде всего в местах брожения или хранения вина. Микроорганизмы с рубашки, брюк и галстука принадлежат к диплококкам, обитающим обычно в сырых подвалах. Теперь Бэль был уверен, что убийство произошло в подвале или, по крайней мере, там хранили труп. Кроме того, в нем должны быть различные помещения, так как пиджак, жилет и шляпа находились не в той части подвала, где был спрятан сам труп.

Когда этот отчет попал в руки Рибуле, то он смотрел на него разочарованно и в первый момент не знал, чем данные Бэля могут помочь ему в расследовании дела. Может быть, ему облазить все подвалы города? Но потом он понял, что у него в руках средство для проверки легальных или нелегальных букмекеров и их посредников, опросом которых он занимается вот уже несколько недель. Может быть, среди них кто-нибудь проводит свои нелегальные операции в подвале, имеет квартиру в подвальном этаже или хотя бы посещает подвалы? Так началась вторая фаза расследования, которая, впрочем, несколько месяцев не приносила никакого успеха. И вот, когда Рибуле уже почти потерял всякую надежду, в середине ноября к нему неожиданно явился служащий фирмы, Бернер и Нильсен" по имени Берже и заявил, что вспомнил об одном событии, случившемся в мае. В то время на улице Милан, 24, над бюро фирмы, Бернер и Нильсен" жил некий Пьер Булэ, т. е. человек, имя которого походило на имя убитого. В один из майских дней Булэ обнаружил в своем почтовом ящике письмо, адресованное Буле. Вскрыв письмо, Булэ прочитал: „Приходи ко мне. Жокей кое-что скажет". Когда Булэ передал письмо Буле, тот сказал: „Ах, это письмо от… " Но Берже уже не помнил точно названное имя, кажется, Тэссье. Вспомнив об этом случае, Берже поговорил с доверенным Иланом, который, в свою очередь, вспомнил о разговоре с Буле. Как-то, по-приятельски болтая, Буле сказал, что делал раньше ставки на бегах через Тэссье или что-то в этом роде с улицы Могадор, но теперь у него другой адрес…

Рибуле поспешил на улицу Милан, поговорил с Иланом, и тот подтвердил сказанное Берже. Желая узнать что-нибудь еще о неожиданно всплывшей личности месье Тэссье, Рибуле упомянул, что убийство, видимо, произошло в подвале. И тут Илан вдруг вспомнил еще об одном обстоятельстве. Буле сказал, что оставил месье Тэссье, потому что на улице Могадор обслуживают в подвале, а ему это не нравится… И добавил, что будет делать свои ставки на улице Шоссе д'Антен.

Спустя час, вечером 19 ноября, Рибуле уже знал, что консьерж Лазар Тэссье с Могадор, 30, является подпольным букмекером, которого еще задолго до этого спрашивали относительно Буле. В ноябре 1923 года Тэссье поймали на месте преступления, его карманы были набиты листами со ставками и инспектор Мартен арестовал его. Когда в начале июля с Тэссье беседовали сотрудники Рибуле, то он заявил, что раньше встречал „Папашу Луи", но давно не видел его, так как после ареста не занимался больше букмекерством. Он направил Буле к другому букмекеру и консьержу по имени Дезибур с улицы Шоссе д'Антен. Ему поверили и отправились к Дезибуру, но тот решительно заявил, что никогда не занимался скачками. Хотя он давно уже находился под подозрением, однако уличить его на этот раз не удалось,

Рибуле подождал до утра 20 ноября. Затем приказал доставить к себе Дезибура и его жену, а во время их отсутствия обыскать подвальные помещения дома № 56 на Шоссе д'Антен. Он припугнул Дезибура, будто есть свидетели, которые могли бы поклясться, что убитый Буле 30 мая посетил Дезибура и последний взял у него выигрышные листы со ставками. Не желая быть подозреваемым в убийстве, Дезибур предпочел признаться в своей нелегальной деятельности. Он показал, что много раз брал у старого Буле листы со ставками, потому что у старика с Тэссье, который долгое время был его букмекером, появились трудности при расчетах. Да, Буле посетил его 30 мая, в день своего исчезновения, и передал ему в четверть одиннадцатого несколько листов со ставками, но тотчас ушел, не сказав куда. Дезибур клялся, что больше ничего не знает. Это была последняя встреча с убитым, но к убийству он отношения не имеет. Узнав во время допроса, что в подвальных помещениях под квартирой Дезибура ничего не обнаружено, Рибуле отпустил его и занялся Лазаром Тэссье.

Он стал тщательно изучать акты бригады по наблюдению за игроками и установил наблюдение за консьержем на улице Могадор. Главный инспектор верил, что осведомители дадут больше сведений, если поставить перед ними конкретную цель. И не ошибся. К 28 ноября он уже знал о Тэссье такие подробности, которые позволяли судить о нем как о весьма подозрительной личности. Ему было 52 года, и уже 20 лет он проживал со своей женой на улице Могадор, работая консьержем. За это время Тэссье перепробовал множество профессий: был служащим, билетером в театре, официантом. Причину такого усердия нетрудно разгадать. Из-за пристрастия к скачкам он проигрывал много денег и не вылезал из долгов. В своей деятельности букмекера он неоднократно прибегал к жульническим приемам: подделывал выигрышные листы, оставлял у себя выигрыши, обманывал своих клиентов. Много раз утверждал, что у него украли портмоне со всеми выигрышами. В конце мая кредиторы так насели на него, что пришлось просить взаймы денег даже у служанок. Обманутые им клиенты сообщили, что Тэссье принимал у них ставки в подвале на улице Могадор. Но, несмотря на все это, людям Рибуле не удалось найти ни одного свидетеля, знавшего об отношениях между Тэссье и Буле. Никто никогда не видел потерпевшего в квартире Тэссье. Никто не видел его 30 мая или несколькими днями раньше или позже не только у Тэссье, но даже вблизи дома последнего.

Подозрения Рибуле не стали от этого меньше. Если Буле ставил на лошадей „Вольный пират" и „Сапфировая звезда", то 28 мая он имел большие выигрыши. И если предположить далее, что ставки делались через Тэссье, то 30 мая Тэссье должен был Буле значительную сумму денег. Может быть, под нажимом кредиторов Тэссье использовал эту сумму на покрытие своих долгов? Или же Тэссье и старик поспорили, и Буле требовал свои деньги, пригрозив Тэссье заявить в полицию, а последний заставил его замолчать навсегда?

Все это были вопросы без ответа, и Рибуле понимал, что хоть какой-нибудь шанс получить ответ содержится в данных Бэля и в тщательном осмотре подвала на улице Могадор. 28 ноября Рибуле представил отчет начальнику своей бригады Фаралику и следователю Жусселену и предложил официально допросить Тэссье, произвести обыск его квартиры и подвальных помещений дома, а научную сторону проведения обыска поручить Бэлю. Утром 29 ноября Бэль получил санкцию на допрос и обыск.

Когда Жусселен, Рибуле, Фаралик и Бэль около часа дня встретились в комнате консьержа на улице Могадор, 30, следователь уже закончил длившийся несколько часов допрос Тэссье. У следователя осталось двойственное впечатление: он имеет дело либо с невинным человеком, либо с самым коварным и хитрым из убийц, каких ему доводилось встречать.

Тэссье признался, что знал Буле и считал старика почти своим другом. До ноября 1923 года оказывал ему кое-какие услуги. Относительно подвала не исключено, что он раз, другой болтал там с Буле, попутно исправляя что-нибудь в отопительной системе дома. Но с ноября, т. е. с тех пор как он прекратил играть на скачках, „Папаша Луи" больше не появлялся в его доме.

Теперь Лазар Тэссье стоял перед пришедшими полицейскими. Не считая легкого румянца на его лице, ничто не свидетельствовало о его внутреннем волнении. На нем была белоснежная рубашка и безупречно завязанный галстук. На носу — благородное пенсне. И лишь непомерно большие красные уши несколько портили портрет „порядочного" человека. На вопросы он отвечал с приветливой улыбкой. Спокойно, без суеты проводил пришедших сотрудников полиции в подвальное помещение. Вход в подвалы находился около двери его квартиры, ключи от подвалов № 15 и 30, куда он мог входить, висели в небольшой нише в стене.

Подвал № 15, который, по словам Тэссье, принадлежал лично ему, показался Бэлю, когда он в него вошел, слишком светлым, чтобы там могли водиться насекомые, обнаруженные на рубашке убитого. Во двор выходило вентиляционное окошечко, которое, правда, было прикрыто задвижкой. Но в задвижке имелось много дыр, пропускавших в подвал достаточное количество света. Вряд ли в этом помещении могли находиться жучки. Пол был покрыт смесью опилок, угля и пыли. Там находились пустые ящики, но один был пирамидальной формы высотой почти в 150 см. Внутренние стенки ящика были черны от угольной пыли, на дне лежали остатки угля. Бэль сумел скрыть разочарование, охватившее его при осмотре этого помещения. Прямо противоположные чувства появились у него, едва он вошел во второе помещение, в подвал № 30. Здесь помещался котел центрального отопления. Тэссье объяснил, что в его обязанности входит обслуживать котел и поэтому у него имеется ключ от этого подвала. Бэль с первого взгляда обнаружил множество следов, которые напомнили ему о его многодневных исследованиях. Пол, очевидно, не убирали уже много лет. Он был покрыт грязью в несколько слоев: кусочки угля, песок и опилки. В подвале лежало большое бревно, часть которого была отпилена и наколота, видимо, для растопки. Бревно покрашено красной краской, напоминавшей ту, частицы которой Бэль нашел при осмотре трупа Буле. Отслойки этой же краски были видны и в опилках.

У входной двери стоял ящик, в котором лежали обрывки картона. Часть их валялась в пыли. Картон имел такой же желтоватый цвет, что и клочок картона с одежды Буле. В это время Рибуле сделал еще одну находку. За пустым ящиком среди старых газет он обнаружил листы бумаги, которые оказались выигрышными листами, заполненными после ноября 1923 года и опровергавшими утверждение Тэссье, будто после своего ареста он не занимался скачками. Приветливо улыбаясь, Тэссье заявил, что эту бумагу он получил для растопки котла. А так как листы были заполнены не Тэссье, то трудно было опровергнуть его объяснение, сколь странно оно ни звучало.

Этот инцидент не остановил Бэля. Он собрал пробы в пакетики, упаковал покрашенный краской кусок дерева, другие частицы красной краски и желтого картона, а затем стал обследовать лестницу, ведущую в подвал. Так как было уже поздно, следователь велел опечатать оба подвала и доставить Тэссье в свое бюро для дальнейшего допроса. Бэля он попросил поторопиться с исследованием собранных проб и доложить ему о результатах.

Работа Бэля продолжалась несколько дней, но уже вечером 29 ноября он сообщил Жусселену, что обнаруженные на одежде Буле частицы красной краски идентичны частицам краски, найденным на полу подвала и на бревне, находящемся там же. Он установил и идентичность песка из подвала, который также состоит из кварца, кремния и пыли антрацита, песку с брюк и волос трупа. Желтые клочки картона тоже совпали с картоном из ящика подвала.

Тэссье арестовали и поместили в тюрьму предварительного заключения. К 2 декабря Бэль закончил все анализы. Они показали, что и опилки из подвала № 30 представляли собой смесь опилок дуба и сосны. Бэль попросил разрешения продолжить обследование подвала.

В эти же дни, с 24 ноября по 2 декабря, Рибуле предпринял все возможное, чтобы добыть доказательства виновности Тэссье, на которого не производили впечатления ни арест, ни ежедневные допросы, проводившиеся Жусселеном. Рибуле наводил справки о Тэссье у жильцов дома, у соседей, у родственников, у его жены. Но оказалось, что никто близко не общался с Тэссье и не знал о его закулисной деятельности. Лишь от его шурина, владельца кафе Тиссье, Рибуле услышал, что консьерж обратился к нему в конце мая или в начале июня с просьбой о ссуде в 12 500 франков и грозил в случае отказа броситься в Сену. Это сообщение подтверждало уже имевшиеся данные о том, что Тэссье испытывал нужду в деньгах. Более интересным показался тот факт, что второй шурин Тэссье работал шофером и так волновался во время допроса, что возникло подозрение, не он ли помог Тэссье в ночь с 7 на 8 июня перевезти труп. Некоторые свидетели утверждали, что Тэссье часто околачивался летом на площади Будапешта, где стоит много такси, хозяева которых часами просиживают в баре, так что их машину можно угнать на некоторое время незаметно и воспользоваться ею для транспортировки груза. Странным было также упорное молчание жены Тэссье. Будто она боялась проговориться. Она утверждала, что Тэссье никогда не уходит из дому после 21 часа и в ночь с 7 на 8 крепко спал в своей постели.

На утро 3 декабря следователь назначил вторичное обследование подвальных помещений, о котором просил Бэль. Все утро до обеда Бэль и два его ассистента обследовали подвалы. На этот раз лестницу осветили мощной ацетиленовой лампой и вскоре обнаружили на боковой стене на высоте' около восьмидесяти сантиметров большое пятно, которое пытались закрасить серой краской. Но сделали это так неловко, что можно было различить и пятно и брызги. Бенцидиновая проба дала основания предполагать кровь. Рассматривая каждую ступеньку через лупу при ярком освещении, Бэль обнаружил внизу лестницы пятно крови с прилипшим к ней волоском. Закончив осмотр лестницы, Бэль приступил к поискам жучков и микроорганизмов. В подвал проникал свет, следовательно, здесь бесполезно было искать обнаруженных на одежде Буле насекомых, и это не давало покоя Бэлю. Сначала он находил только одно объяснение противоречию: угольный ящик в подвале № 15. Но все его усилия и попытки найти насекомых не увенчались успехом. Лишь влажное дно ящика казалось подходящей почвой для грибков, подобных тем, какие обнаружили на одежде Буле. Бэль подумал, не мог ли ящик служить местом, где прятали труп. Может быть, во время спора в подвале № 30 Буле сбили с ног, и при этом он испачкался в пыли на полу, но, найдя в себе силы, поднялся и попытался убежать по лестнице? Может быть, на лестнице его убили и поместили в угольный ящик в личном подвале Тэссье? Чтобы тщательней обследовать ящик и попытаться обнаружить в нем следы крови и грибковых культур, Бэль вызвал машину, велел разобрать этот большой ящик и доставить его в лабораторию судебной идентификации.

Как только следователь получил сообщение Бэля об обнаружении крови на лестнице, он возобновил допрос. Но Тэссье без заминки объяснил, что, во-первых, на лестнице недавно окотилась кошка, а, во-вторых, прачки носят в корзинах грязное белье и могут при этом испачкать стены кровью. Бэль возразил ему, что речь идет о крови человека и что брызги не могут возникнуть в ситуации, которую описал Тэссье. След крови внизу лестницы мог образоваться от того, что кровь капала из раны, а прилипший к крови волосок идентичен волосам Буле. Но как ни важны были обнаруженные следы крови, Бэль все же не мог отделаться от мысли, что основные улики надо искать в другом месте. Поэтому вечером 3 декабря Жусселен решил провести третий обыск в подвалах. Работу продолжали, осветив подвалы лампами и прожекторами. Бэль и два помогавших ему инспектора искали в слоях грязи насекомых, которые могли попасть сюда, в заброшенный подвал, из какого- нибудь другого места, может быть, даже мертвыми. Бэль на этот раз захватил с собой сито, и грязь просеивалась, но поиски опять не увенчались успехом. Нашли только кусочек от билета метрополитена и не обратили бы на эту находку внимания, если бы на клочке бумаги не значилось: „Георг V", т. е. название станции, где Буле каждое утро садился на поезд метро, чтобы ехать на работу. До глубокой ночи продолжались поиски остальных частей билета в надежде обнаружить на них дату его приобретения, но безуспешно.

Все утро 4 декабря Бэль посвятил тщательному обследованию угольного ящика, загромоздившего теперь его лабораторию. Но все попытки обнаружить на его черных стенках следы крови или насекомых оказались безуспешными. В конце исследований Бэль поместил часть влажного слоя пыли со дна ящика на питательную почву и поставил в шкаф, чтобы посмотреть, вырастут ли грибковые культуры, и если да, то какие. Как раз в тот момент, когда он закрывал дверцу шкафа, ему сообщили совершенно потрясающую новость. Оказывается, на улице Могадор обнаружили еще один подвал, ключи от которого находились у Тэссье, но о существовании которого он до сих пор молчал. Утром 4 декабря из командировки вернулся жилец дома по имени Фидлер. Узнав об аресте Тэссье, он сообщил Рибуле, что консьерж занял у него в апреле 2000 франков и обещал вернуть их до 31 мая. И действительно, долг был погашен с небольшим опозданием 4 июня. Это сообщение лишь только подтверждало, что у Тэссье были финансовые трудности.

Однако Фидлер сделал еще одно сообщение. Он вспомнил, что в начале июня пожаловался Тэссье на сладковатый запах, который исходил из подвала № 13. Этот подвал принадлежал Фидлеру, но он им никогда не пользовался. Ключи были у Тэссье, и он ответил Фидлеру, что запах исходит от поврежденной трубы туалета.

Услышав это, Бэль поспешил на улицу Могадор. Там он застал Жусселена и нескольких инспекторов, которые спускались по винтовой лестнице в подвал. Впервые Бэль не смог скрыть своего волнения, когда очутился перед дверью подвала, потолок которого образовывала лестница. Когда открыли дверь, он понял, что нашел то, что искал: абсолютно темное, покрытое угольной пылью помещение, в котором спокойно можно было спрятать человека. При первом же луче света на стене все увидели трех бесцветных маленьких насекомых. Бэль сам забрался в кладовку и собрал насекомых, а также пробы угольной пыли и слоя грязи с пола. Обследуя каморку сантиметр за сантиметром, Бэль обнаружил много зеленых волокон и осколки камня. Хотя работа была очень утомительной, он ни разу не передохнул, пока не собрал все, что вызывало сомнения, и тотчас отправился во Дворец Правосудия, чтобы приняться за исследования. Он делал одно открытие за другим: обнаружил кровь человека, угольная пыль оказалась антрацитом, осколки камня — частицами шлифовального диска, идентичными частицам, обнаруженным в волосах потерпевшего. Зеленые волокна оказались шерстью и, за одним исключением, были идентичны волокнам, собранным с рубашки Буле. Маленькие насекомые — слепые жучки, а микроорганизмы — которые были найдены на рубашке и брюках Буле.

Разве оставались еще сомнения, что убитого спрятали в том темном таинственном закутке, ключ от которого Тэссье скрывал не без причины? Был только один невыясненный вопрос: откуда на пиджак и шляпу Буле попали дрожжевые грибки? Но к 6 декабря все стало ясно. На питательной почве собранные Бэлем пробы из угольного ящика дали грибковые культуры. Речь шла о таких же грибках, как на пиджаке, жилете и шляпе. Теперь Бэль был уверен, что пиджак, жилет и шляпа хранились в угольном ящике подвала № 15, а труп — в каморке под лестницей.

Получив доклад Бэля, Жусселен, дивизионный комиссар Бартелеми, Рибуле и несколько других сотрудников полиции поехали на улицу Могадор. Там к ним присоединился Бэль. Теперь они произвели тщательный обыск в квартире Тэссье и возобновили поиски недостающих кусочков билета метро. В квартире они нашли только зеленое шерстяное трико, волокна которого совпадали с зелеными волокнами, обнаруженными на одежде Буле. Работа в подвале № 30 привела к полному успеху. Инспекторы Леруа и Кост, просеивая много часов подряд пыль с пола подвала и сотрясаясь от кашля, нашли, наконец, недостающие обрывки билета. На верхней половине разорванного билета стояла надпись: 15124–05. Это означало: 151-й день 1924 года,

5 часов утра, т. е. 30 мая 1924 г., день, когда исчез Буле, и время, в которое он ежедневно садился в поезд метро.

Когда год спустя, 13 декабря 1925 г., суд присяжных в Париже приговорил Лазара Тэссье за убийство к десяти годам тюрьмы, то произошло это без признания консьержа, сохранявшего спокойствие на протяжении всего процесса. Рибуле за год не смог найти дополнительных свидетелей преступления и доставки Луи Буле в Булонский лес. Поэтому естественнонаучная работа Бэля и его анализ пыли оказались на переднем плане расследования и процесса. Это привело к ожесточенным и бесплодным спорам с представителями старой криминалистической школы, которые пытались доказать, что Тэссье можно было найти и доказать его виновность и без помощи науки. Бэль в своем личном отчете о деле дал единственно возможный ответ: „Наша работа доказала, что потерпевший был убит в подвале и что его тело хранилось там некоторое время… Она ничего не сказала об отдельных обстоятельствах его смерти. Запланированное ли это убийство или результат мгновенной эмоции? Наносились ли удары с целью убить его? Имелся ли в подвале сообщник и какую играл он роль? Ответы на эти вопросы могли дать только свидетели… Истина всегда лежит между новыми теориями, которые слишком быстро сменяются, и рутиной, которая слишком упорна и неподвижна. Как бы ни был велик научный прогресс в будущем, лаборатория одна никогда не сможет решать проблемы, связанные с преступлением, да это и не может быть целью. Но многое останется невыясненным, если не прибегнуть к помощи лаборатории… Я убежден, что лаборатория сможет решать большие задачи, значение которых трудно сегодня предвидеть… "

Так дело Буле — Тэссье стало историческим,, нашумевшим делом" в развитии исследований пыли во всех аспектах. Правда, Бэлю довелось следить за этим развитием не более пяти лет, на протяжении которых успех сопутствовал его работе, росло признание. Можно сказать, что это был триумф. Но в конце концов Бэль не избежал не только высокомерия, которое приходит обычно вместе с легким успехом, но и ошибок, излишне доверившись научным достижениям и поспешно используя их. Вероятно, парижская газета „Эксельсиор" правильно охарактеризовала Бэля, когда писала: „Он… не говорил ни о чем другом, кроме как о своих реакциях, пробах, реагентах, историях с отпечатками пальцев и случаях исследования пыли. Он вращался в мире мельчайших частиц… Для него не было ни грязи, ни чистоты. Для него существовало только одно: материал исследования и непредвзятый анализ… Однажды в суде защитник пытался его уличить: „Итак, этот человек убийца!? " Бэль возразил: „Я этого не знаю. Утверждать — это не моя обязанность. Но ботинки, которые фигурируют в качестве вещественного доказательства под номером 930 МО, покрыты грязью из сада участка по улице № 17". Адвокат Кампенши однажды возмутился: „Ах, господин Бэль, вы все знаете. Вас можно сравнить со спустившимся на землю богом, который воплощает в себе нашу безгрешную науку. Вы никогда еще не ошибались… " Бэль ответил, и этот ответ наилучшим образом характеризует его: „Наверняка я ошибался, но только не сегодня".

Таким был Бэль в конце двадцатых годов, незадолго до своей трагической гибели. 15 сентября 1929 г. к нему в лабораторию приезжал Эдмон Локар из Лиона. Несколько десятилетий спустя в своих воспоминаниях Локар писал: „В тот вечер к Бэлю пробрался сумасшедший, один из тех, кто часто обременяет полицию своими предложениями и проектами, и стал морочить ему голову. Бэль потерял терпение и закричал: „Сударь, вы сошли с ума. Я не могу тратить свое время на сумасшедших. Ваше место в доме умалишенных… " Посетитель удалился, мягко говоря, с удивленным выражением лица. Я подумал, а если бы на месте добродушного умалишенного оказался злобный, агрессивный, и сказал ему: „Бэль, вас убьют…". Бэль самоуверенно рассмеялся".

А на следующий день, 16 сентября, в 10 часов утра в парижском Дворце Правосудия прозвучали три револьверных выстрела. Инспекторы Герэн и Ристори, которые дежурили в здании суда, выбежали и увидели на лестнице, ведущей в лабораторию Службы судебной идентификации, лежащего на ступеньках человека. Один глаз и рана в груди кровоточили. Приблизившись, они увидели мертвого Бэля. Дворник указал им направление, в котором убийца пытался скрыться. Когда его догнали, тот без сопротивления сдался и, будучи доставлен к следователю Бенуа, заявил: „Да, это я убил господина Бэля. Я не умалишенный. Я пришел, чтобы убить нечестного человека, который нанес мне ущерб своим неверным экспертным заключением. Меня зовут Жозеф Эмиль Филиппонэ. Я родился 19 августа 1886 г. в Лионе… "

Пока это невероятное сообщение распространялось по Парижу, Бенуа установил подоплеку преступления. С января 1926 года Филиппонэ судился с владельцем дома по имени Дишам. Последний, ссылаясь на заключенный с Филиппонэ договор о сдаче внаем квартиры, требовал от него уплатить 30 000 франков, а Филиппонэ утверждал, что договор подделан и что его долг составляет только 3 500 франков. Во время конфликта частный эксперт- графолог Виньерон дал заключение, что действительно имеет место подделка с помощью средства для удаления чернил. В более высокой инстанции экспертизу поручили Бэлю, и он на основании химического анализа пришел к выводу, что документ подлинный и ни о каком средстве для выведения чернил не может быть и речи.

Бэль не встречался с Филиппонэ и, подписав заключение экспертизы, подписал тем самым собственный смертный приговор. Убийца изложил Бенуа историю своего преступления в словах, характеризующих его натуру лучше, чем все расследование дела: „Вопреки истине и справедливости господин Бэль дал нанесшее мне вред заключение. Я решил отомстить ему. Я поджидал виновника моего несчастья около его бюро. Он уже был на середине лестницы, когда я заговорил с ним. Он обернулся, и я выстрелил. Отвратительный поступок господина Бэля заставил меня стрелять, и я стрелял бы, даже если бы знал, что он, как вы утверждаете, отец пятерых детей".

Филиппонэ убил человека, без которого просто немыслима история судебной химии и биологии. Бэль оставил Парижу лишь фундамент для самой значительной естественнонаучной криминалистической лаборатории Франции, создание которой легло на плечи его последователей — Саннье и Секкальди.