Глава девятая БОЛЬ НАВСЕГДА?

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 

9.1. Подобно маятнику

Различные формы контроля над преступностью, по­добно тяжелым волнам, появляются, исчезают и появ­ляются вновь. Быть может, еще выразительнее будет сравнение с маятником. Маятник движется от одной крайней позиции к другой — от классицизма к позити­визму, а затем от неоклассицизма к неопозитивизму. Ни одна из крайних позиций не отличается абсолютной определенностью. Каждая из них таит в себе возмож­ность модификаций. Классицизм и неоклассицизм оза­бочены проблемой равенства, определяемого степенью тяжести совершенного деяния, а не более широким по­нятием справедливости, Ни тот, ни другой не в силах создать механизм контроля над малозначительными преступлениями и отклоняющимся поведением. Пози­тивизм и неопозитивизм дают превосходную основу для контроля над мелкими правонарушениями, а так­же над такими феноменами, как привычный или опас­ный преступник. Недостатки этих подходов становятся заметными в те периоды, когда потребность в такого рода контроле ощущается не особенно остро или когда его потенциальные объекты пользуются поддержкой либо обладают политической силой.

Наступает ли в таком случае спокойная и уравно­вешенная ситуация, когда движение маятника прекра­щается и устанавливается гармония? Это случается, конечно, но не в теории, а на практике и является ре­зультатом сомнительных компромиссов. Всего поне­многу. Немного от равенства, определяемого степенью тяжести совершенных правонарушений; немного от контроля над мелкими правонарушителями, исходяще­го из их предполагаемых потребностей; немного неоп­ределенных приговоров, постановляемых на базе гипо­тезы об опасности преступника. Контроль над преступ­ностью не имеет в основе своей четких принципов. Во всяком случае, не больше, чем контроль над пороком или контроль над международной экономикой. Это во­прос повседневной жизни, разрешаемый посредством компромиссов, достижимых именно в силу неопреде­ленности исходных позиций. Немногие социальные си­стемы смогли бы выжить, если бы участники взаимо­действия полностью понимали друг друга и в полной мере руководствовались провозглашенными основными принципами своих систем.

Одна из причин легкого достижения компромис­сов в рамках системы контроля над преступностью, возможно, состоит в том, что крайние положения маят­ника, в конце копцов, не столь уж различаются между собой. Быть может, между позитивизмом и классицизт мом (равно как между неопозитивизмом и неокласси­цизмом) больше сходства, нежели различий.

Я уже говорил о том, что теория некарательного воздействия и теория общего предупреждения, или удержания, имеют принципиальное сходство. Теперь я хотел бы пойти еще дальше. Я утверждаю, что пози­тивизм и классицизм в том виде, в каком они пред­стают в сфере контроля над преступностью, также об­наруживают некое фундаментальное сходство. Бекка-риа наказывал с определенной целью. Доклад фон Хир-ша устанавливает уровень раздачи боли таким обра­зом, чтобы это предотвратило преступление. В обоих случаях речь идет о равенстве в раздаче боли. Но за этим стоит очевидная цель — контроль над преступно­стью. Неоклассицизм не только активизирован возрож­дением интереса к общему предупреждению. Оба под­хода находятся в гармоническом взаимодействии. Справедливое воздаяние было бы всего лишь пустой фразой, если бы оно не рассматривалось в качестве ре­гулятивного механизма намеренного причинения боли.

Колебания маятника между классицизмом и пози­тивизмом дают действительную картину, когда задача состоит в том, чтобы определить основные и практиче­ски значимые позиции в спорах о контроле над пре­ступностью. Но эти колебания не дают правильного представления, когда речь идет об анализе фундамен­тальных различий в данной области. Сравнение с ма­ятником, к которому я все время прибегаю, раскрывает только одну сторону вопроса. Существует и другая, обычно игнорируемая творцами уголовной политики и отрицаемая — или по меньшей мере неодобряемая — как социологами, так и либерально настроенными по­литическими деятелями. Позвольте мне попытаться приблизить нас к этой альтернативной позиции. Но за­дача зта трудна, и здесь нельзя проявлять торопли­вость.

9.2. Когда нужны эксперты

Произошло убийство. Это случилось в современном городе обычных размеров с населением, скажем, в 300 тыс. жителей. Вы читаете об этом в газете и ис­пытываете настоящее потрясение. Еще позапрошлым вечером вы слушали лекцию предполагаемого убийцы. Вы не заметили ничего необычного ни в самом ораторе, ни в его речи. Вся зта история выглядит непостижи­мой. Судьи, по-видимому, тоже находят дело непонят­ным. Они заявляют, что для объяснения будут при­званы психиатры.

Теперь давайте представим себе другое убийство. Совершенное 200 лет назад. Чтобы облегчить работу нашего воображения, допустим, что убийство произо­шло в Хилтауне, пришедшем в упадок городке в Новой Англии, которому принесло известность его проникно­венное описание Дж. К. Хомансом (1951). Живи мы в то время в Хилтауне, мы нашли бы смехотворным об­ращение к экспертам с просьбой объяснить, почему убийца убил. Смехотворным, потому что мы все знали, почему он это сделал. Возможно, не заранее и не столь определенно, чтобы мы отважились вмешаться с целью предотвратить убийство. Но после того, как это совер­шилось, мы не стали бы удивляться, и в кругу друзей все высказали бы единодушное мнение, что это именно то, чего мы всегда могли ожидать.

Разница в восприятии этих двух убийств обуслов­лена объемом и характером информации, которой рас­полагают друг о друге участники взаимодействия. Так много людей живет в современном городе обычных раз­меров, что невозможно их всех знать. В дополнение к этому жизнь организована таким образом, что позволя­ет нам иметь о других людях только сегментарное представление. Мы знаем коллег по работе только как коллег, друзей как друзей, членов семьи как членов семьи... Мы располагаем слишком ограниченными сведениями, чтобы прогнозировать поведение людей за пределами той группы, где мы с ними общаемся. В Хилтауне довольно хорошо известно все о каждом.

Обращение к психиатру во многих отношениях представляет собой попытку воссоздать утраченный Хилтаун. Хороший психиатр воссоздаст личность убийцы во всей ее полноте; он ликвидирует границы между сегментами его существования и тем самым даст возможность схватить пепостижимос. Поступая таким образом, психиатр выполнит на уровне индивида ту са­мую работу, которую социолог пытается выполнить на уровне общества. Мы стали чужими друг другу (а вследствие этого часто и самим себе). Мы нуждаем­ся в экспертах, чтобы воссоединиться. То же самое про­исходит и с обществом. Мы нуждаемся в помощи, что­бы воссоздать тотальность.

Есть основания для развития института экспертов в различных сферах. Серьезные научные основания. Мы нуждаемся в экспертах, как мы нуждаемся в большинстве других услуг, предоставляемых в совре­менном обществе. Нам нужны врачи, сестры милосер­дия, больницы, школы. Но и они нуждаются в нас. Это обстоятельство привлекает внимание к другой стороне вопроса. Эксперты нуждаются в клиентах и могут со­здавать их по ходу дела. Это в значительной степени будет способствовать тому, чтобы мы забыли, что мы вовсе не такие чужие друг другу, как нас пытаются убедить некоторые писатели. Одни еще живут в сель­ской местности, а другие никогда не покидают своего района внутри мегаполиса.

9.3. Скрытые структуры

Позвольте мне рассказать здесь один случай из жизни наших долин. Он похож на сказку, но это впол­не правдивая история, которую наблюдала и описала проницательная исследовательница (Бьеркан, 1977). Ее задача состояла в том, чтобы изучить древний, но все еще жизнеспособный норвежский институт ленс-манна. Это своего рода шериф, наделенный множест­вом дополнительных гражданских функций. Ленсманн живет в своем округе. Очень часто эта должность пере­ходит от отца к сыну. В старину ленсманн отличался плохим характером, был богат и высокомерен. В сказ­ках это был персонаж, которого нужно перехитрить, тогда как король оказывался более добрым и глупым. В наши дни ленсманн находится под большим контро­лем, он проще, популярнее, и от степени его популяр­ности зависит его возможность осуществлять свои функции. Он руководит проведением аукционов, следит за тем, чтобы незамужние женщины получали деньги от сбежавших отцов их детей, и осуществляет контроль над преступностью. Здесь мы приходим к основному наблюдению, сделанному Бьеркан. В ходе интервью с ней каждый ленсманн утверждал, что в его округе не совершается преступлений. За некоторыми исключе­ниями. Иногда случалось, что посторонние опустошали кассу бензоколонки или магазина. Но местные жители? Никогда.

Однако Бьеркан, как уже отмечалось, была внима­тельным наблюдателем. Во время одного из интервью произошло Несколько событий. Позвонил телефон: ка­кая-то особа потеряла свой кошелек. Ленсманн поручил своему помощнику поехать в ближайшее кафе, коше­лек был найден и возвращен хозяйке. Кошельком вос­пользовался некий молодой человек. Оказалось, что зто ее сын.

Другой эпизод. Поступило сообщение о том, что похищено оружие со склада отрядов местной оборо­ны. Ленсманн тут же сел в свой автомобиль, поехал в горы в том направлении, где находился склад, высоко в горах встретил машину, остановил ее и обнаружил в ней пьяного, как обычно, Оле с оружием, похищенным, чтобы доставить неприятность отцу. Ленсманн отправил Оле домой, а оружие — в более безопасное место. Какой сенсационный случай упустили средства массовой ин­формации! Вертолеты и специальные отряды полиции по борьбе с террористами могли бы быть вовлечены в дело в связи с преступлением века. Теперь это был всего лишь Оле. И старая история о семейных неуря­дицах и ссорах.

Преступление — это не «вещь». Преступление — это понятие, применяемое в определенных социальных ситуациях, когда зто возможно и соответствует инте­ресам одной или нескольких сторон. Мы можем созда­вать преступления созданием систем, которые требуют этого понятия. Мы можем ликвидировать преступления, создавая системы противоположного типа.

9.4. Контркультуры

Дания — страна сообществ. Не только тех, которые создаются функционерами, но и реальных сообществ, создаваемых простыми гражданами. То, что техниче­ский прогресс разъединяет, человек может собрать вое­дино. Христиания является самым большим сообщест­вом. Она расположена п прекрасном месте, недалеко от центра Копенгагена, которое раньше использовалось военными. После ухода военных его захватили бунта­ри, выселенные из близлен«ащих домов; затем к ним присоединились другие жители трущоб. Число прожи­вающих здесь людей неизвестно: они достаточно дале­ки от системы регистрации и государственной стати­стикн. Но во всяком случае, их больше тысячи, и они занимают несколько больших каменных здавдй и мно­жество деревянных. Уровень их жизни, как правило, чрезвычайно низок. Здесь можно выжить, имея очень мало денег. Одни работают за пределами общины, в Копенгагене, Другие получают какое-то пособие по со­циальному обеспечению. В самой Христиании также есть некоторые возможности добывать себе средства к существованию. Имеется несколько мастерских, ресто­раны, булочная, центр здоровья на базе «народной медицины». Здесь же находится основная сцена одного из наиболее интересных датских театров. Все зто в це­лом напоминает громадный, пародийно-возвышенный спектакль.

В то же время это место вселяет ужас: грязь, бес­порядок, открытая продажа наркотиков, множество пьяных, преобладание людей странного вида — некото­рые из них явно страдают душевной болезнью и почти все как будто сошли с картины средневекового худож­ника. Множество детей. Часть их живет в Христиании со своими родителями, часть бежала в «свободный го­род» из других районов Дании и создала здесь органи­зацию под названием «Держава детей». Повсюду много собак, есть несколько лошадей. Однажды в уединенном месте мне встретился бурый медведь. Я не сразу понял, что медведь на цепи; по стандартам Христиании это было несправедливо.

Христиания знает свои взлеты и падения. Мое по­следнее переживание здесь связано с Серым залом. Две тысячи человек собрались, чтобы начать борьбу против потребления сильных наркотиков в Христиании и по всей Дании. В дальнейшем было оказано очень серьез­ное давление на торговцев и потребителей наркотиков. Возникло национальное движение, и Христиания взмы­ла вверх. Однако речь идет об обществе, которое весьма скептически относится к лидерству, любому лидер­ству. На расстоянии это выглядит так, будто с возник­новением кризисов снова и снова появляются прирож­денные лидеры. Принимая на себя ответственность, они становятся известными как в самой Христиании, так и за ее пределами. Но тем самым они нарушают требо­вание равенства и утрачивают возможность действо­вать. То же самое можно наблюдать в феминистском движении. Таким образом, Христианией нельзя управ­лять. Но ее и нелегко уничтожить. Каждый раз, когда предпринимается такого рода попытка, Христиания активно встает на свою защиту, и правительство в не­решительности останавливается.

У Христиании много друзей. Как удачно подметил Б. Кутчинский (1981), либерализм играет в Дании важную роль. А Христиания сама — важная часть Дании. Помимо скверны, греха и нищеты, средоточи­ем которых она является, Христиания служит выраже­нием основных ценностей датского общества. В хоро­шие времена — но бывают и плохие — это место, где люди живут сообща. Поскольку так много людей так мало работают, они имеют больше времени, чем обычно, для бесед, общения, культурной жизни. Но в то же вре­мя существуют убедительные доказательства того, что в Христиании процветает торгашество (Медсен, 1979).

Христиания бросает вызов Дании, но внутри самой Христиании, возможно, в конечном счете возьмет верх ординарная Дания.

Христиания — это своего рода средневековый го­род, жизнь в котором зиждется на сочетании мелкого частного предпринимательства и уравнительного рас­пределения.

На другом конце Дании есть иное сообщество, ос­нованное по преимуществу на упорном труде и социа­листических идеях. Оно называется «Твинд-школа», его символ — самая большая в Дании ветряная мельница, построенная членами сообщества. Это сообщество вы­росло из движения за народную школу, очень влия­тельного в Дании и имеющего сильно выраженный ре­лигиозный характер, — школу, предназначенную для общего развития и образования молодежи, прошедшей курс обязательного обучения. Учителя в Твинде скла­дывают все свои заработки в один котел и делят по­ровну. Это весьма эффективный метод, применяемый меньшинством в капиталистическом обществе всеоб­щего благоденствия. Твинд-система разбогатела, она скупает фермы и превращает их в школы.

Существенно, что как ученики, так и учителя одно­временно и учатся и работают. Они построили свои собственные здания, изобрели собственную систему ка­нализации, которую теперь применяют во многих дру­гих местах, и свою собственную систему обеспечения электроэнергией. Ветряные мельницы дают излишки электроэнергии, которая продается электрокомпаниям. Если вы не знаете, как починить разбитое окно или карбюратор, нужно только постараться. Вы, конечно, можете это сделать. Они покупают старые автобусы, превращают их в классные комнаты. Они путешеству­ют по Европе и Азии с тем, чтобы изучить тамошние условия жизни, и в результате могут дома рассказы­вать об этом не по книгам, а основываясь на реаль­ных фактах. Находясь за границей, они стараются при­общиться к жизни простых людей, нередко участвуют в совместных проектах, осуществляемых в деревнях или городах. Помимо «передвижных народных школ», действуют школы для подготовки учителей. Основная ценность — это работа. Дисциплина очень строга. Ал­коголь и наркотики абсолютно запрещены, даже во время каникул. Нарушение этих правил влечет за со­бой изгнание.

Будучи составными частями окружающего их обще­ства, Христиания и Твинд в то же время находятся в противоречии с ним. При этом Христиания и Твинд сами стоят на противоположных позициях. Избыток времени в Христиании и дефицит его в Твинде. Отсут­ствие дисциплины в Христиании и чрезмерная дисцип­лина в Твинде. Опасность Христиании, по-видимому, заключается в позиции невмешательства, в такой сте­пени терпимости, что это может угрожать самой жизни. Опасность Твинда — в существующей в нем коллек­тивной установке, которая столь сильна, что может по­давлять индивида. Однако нечто более важное объеди­няет эти две системы: принцип доверия человеку. Хри­стиания и Твинд представляют собой сообщества, отри­цающие подход к человеку как к клиенту. Всей своей жизненной практикой они утверждают, что человек мо­жет стать тем, кем он действительно хочет стать. Чело­век — это творец, а не просто потребитель.

Этой весной 30 человек собрались на западном по­бережье Норвегии. Они встретились, чтобы обсудить не только этические и философские, но самые что ни на есть практические вопросы — например, как орга­низовать свою повседневную жизнь и выполнять необ­ходимую работу. Они провели вместе три дня. За иск­лючением нескольких приглашенных ораторов, все соб­равшиеся были, согласно официально принятой классификации, умственно отсталыми.

Таковы ли они на самом деле? Не это важно. Они провели свою встречу. Их дис­куссии были интересными. После встречи они разъеха­лись по четырем деревням, где постоянно живут. Все они работают. Все участвуют в принятии решений. Все вовлечены в культурную жизнь. Это полнота су­ществования, превышающая обычную.

Считается, что они недостаточно развиты. Я думал об этом на следующий вечер во время ужина в одной из деревень. За столом нас было примерно десять чело­век. Только двое или трое не имели официально уста­новленных физических недостатков, остальные имели по нескольку. Видар спросил, не хотим ли мы чаю, и обслужил нас всех — спокойно, ничего не пролив и не разбив. Он был признан умственно отсталым и к тому же был слеп. Но главное в этом не то, что слепой и признанный умственно отсталым Видар напоил нас чаем. Главным было поведение других людей, сидев­ших за столом. Само собой разумелось, что Видар на­поит нас чаем. Царила атмосфера доверия. Правда, мне показалось, что человек, ответственный за это чае­питие, был несколько насторожен; но никто не вмеши­вался, и потом не последовало никаких комментариев. Как сказал мне на следующий день мой старый знако­мый, происшедшее не планировалось заранее и никог­да не обсуждалось в сообществе.

Насколько я мог судить, для людей, сидевших за сто­лом, угроза заключалась только в том, что вокруг было слишком много помощников. Не профессионалов — они запрещены в этом сообществе, по крайней мере в пла­не проявления их профессиональных качеств, — а про­сто благодетелей. Это весьма реальная угроза. Сообще­ство, о котором идет речь, очень сильно привлекает к себе молодых людей. Они стоят в очереди, чтобы при­нять участие. Если их слишком много, то это значит, что у Видара отберут чайную чашку и, быть может, даже вытеснят с основной работы, какой является мытье посуды. Он делает это раз в день в дополнение к другой работе вне стен дома. В целях защиты таких, как Видар, в сообществе не разрешается использовать посудомоечные машины. С той же целью установлено, что молодежь, склонная к оказанию чрезмерной помо­щи, питается отдельно — там, где пет лиц, признанных умственно отсталыми, нет душевнобольных, слепых и калек. Другими словами, ситуация как бы перевернута вверх дном: организована защита от желающих по­мочь. Молодые люди знают это. Тем не менее они стре­мятся получить доступ к сообществу, слиться с ним, Получить ответы на жизненно важные вопросы от раз­ных учителей, то есть вобрать все разнообразие челове­ческого опыта. Это не просто контркультура, как ска­зал бы Т. Розак (1969). Это контробщество, более ра­дикальное, чем все, которые я знаю, включая Твинд, Христианию или любое политическое движение. Даже внутри нашего хорошо отрегулированного, весьма бо­гатого общества, обеспечивающего всякого рода услу­ги, есть контрсилы, сообщества антиклиентов, места, где неясно, кто дает, а кто получает.

Сообщество, в котором живет Видар, называется Видарасен. (Сходство имени и названия является, ско­рее всего, совпадением.) Официально Видарасен — это учреждение для умственно отсталых. Оно получает деньги от государства. Как и в Твинде, все заработки складываются в один котел и поровну делятся на всех. Сообщества такого рода впервые были созданы в Шот­ландии немецким эмигрантом К. Кёнигом. Они пользу­ются международной известностью под именем «Кемп-хилл вилиджз» и обнаруживают заметное сходство с французскими поселениями типа «Ларш», созданными Ж. Ванье (Кларк, 1974). Условия для таких поселений, по-видимому, особенно благоприятны в Норвегии. Здесь их уже четыре и предполагается образовать еще два. Как раз сейчас добиваются того, чтобы власти пре­образовали учреждения для умственно отсталых в ком­муны для людей, которые по тем или иным причинам не могут жить в атмосфере городской скученности и отчуждения. Видарасен не может функционировать без государственных субсидий. Будучи реакцией на доми­нирующие черты общества всеобщего благоденствия, эта форма жизни зависит от государства и в то же вре­мя обладает возможностями для его обновления.

Как и все мы, сообщества, о которых идет речь, имеют определенные ценностные представления. В Ви-дарасене и Кемпхилле господствуют представления о душе, которые можно найти во многих религиозных системах. Здесь считают, что, когда тело умирает, ду­ша йереселяется в другое тело. Это предположение имеет важное значение для социальной жизни. Оно делает людей более внимательными. Внешние признаки вроде нечеткости речи, двигательных расстройств, обильных выделений из носа еще не исчерпывают со­бой существенных показателей того, кто вы есть. В увечном теле может жить благородная душа. Когда мы внимательно вглядываемся, то убеждаемся в этом.