ТЕОРИЯ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 

Н.И. Матузов,

доктор юридических наук, профессор,

заслуженный деятель науки РФ

ПРАВОВОЙ ИДЕАЛИЗМ КАК «РОДИМОЕ ПЯТНО»

РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ

В практической жизни люди чаще всего сталкиваются с различными проявлениями

правового нигилизма. Этот термин не сходит со страниц газет и журналов, постоянно звучит

с экранов телевизоров. К нему даже в какой-то мере привыкли. Гораздо меньше говорят и

пишут о правовом идеализме, который не столь глубоко проник в массовое сознание и по-

вседневный быт. Большинство российских граждан, наверное, и не подозревают о его су-

ществовании, не знают, что это такое. Между тем вред от правового идеализма ничуть не

меньше, чем от правового нигилизма.

Надо сказать, что само понятие «правовой идеализм» до некоторой степени условно.

Термин «идеализм» употребляется здесь не в сугубо философском смысле (определенное

мировоззрение), а в значении «идеализация», «идеалист», «идеальный», под которыми

обычно подразумеваются отрыв от действительности, наивность, непрактичность, прекрас-

нодушные мечтания о будущем, о чем-то совершенном, но не реальном. Это те случаи, когда

о ком-то говорят: «Он — неисправимый идеалист».

Подобного рода идеализм так или иначе проявляется во всех сферах жизни общества,

в т.ч. правовой, что и дает основание называть его правовым, или юридическим в противо-

положность правовому (юридическому) нигилизму. Разумеется, можно говорить также о

политическом, моральном и других видах идеализма. Что все это означает на практике, по-

кажем на конкретных примерах из нашей недавней советской и постсоветской истории.

Известно, что в коммунистические времена излюбленным методом руководства «широки-

ми трудящимися массами» было провозглашение громких политических лозунгов и починов,

принятие «исторических», «судьбоносных», «эпохальных» решений и постановлений — о

дальнейшем развитии, повышении, усилении, укреплении чего-либо. Насаждался своего рода

культ всевозможных пятилетних и более отдаленных планов и программ (общество-то было

плановым), безоглядная вера в их магическую силу. И все они, как правило, переводились на

язык законов, которые из-за этого сильно напоминали съездовские партийные резолюции.

Устанавливались даже сроки окончательного достижения мечты о светлом будущем, т.е.

идеальном счастливом обществе. Дутые лозунги, инициативы, обещания призваны были

вдохновлять людей «на подвиги». Говоря словами Герцена, идеология ставилась выше

фактологии. Строительство воздушных замков (точнее, бумажных) помогало жить в мире

иллюзий. Однако действительность быстро разрушала эти эфемерные храмы и возвращала

в мир суровых реальностей.

Инерция политического и правового идеализма была затем продолжена и даже в из-

вестной мере усилена форсированными, но бессистемными планами «перестройки» страны

во второй половине 80-х гг. и столь же сумбурными, во многом авантюрными прожектами

мгновенного реформирования России в 90-х гг. минувшего столетия. В этих планах стави-

лись цели, для достижения которых западным странам понадобились столетия. Хотелось

сделать все сразу и как можно быстрее.

Существовала даже весьма популярная в то время программа под названием «500

дней». Именно за такой срок предполагалось трансформировать «развитой социализм» в

«развитой капитализм», обеспечить переход от плановой экономики к рыночной. А заодно

сломать через колено менталитет упомянутых «народных масс», привыкших жить в другой

системе и по другим правилам. Как ни удивительно, находились люди, которые верили в

эти чудеса. Поистине, блажен, кто верует... Идеализм в чистейшем виде, помноженный на

волюнтаризм!

И все это пытались осуществить не в последнюю очередь с помощью права, законов,

указов, правительственных постановлений, словом — «декретов». При этом в период

правления Б.Н. Ельцина доминирующим среди всех нормативных актов было т.н. «указное

право», основанное на единоличной, ничем не связанной воле1. Поскольку романтическим

планам в намеченные сроки не суждено было сбыться, то и «романтическое право» вместе

с ними потерпело фиаско — оно оказалось чисто бумажным, вера в него была утрачена или

во всяком случае подорвана.

Конечно, жизнь не оставалась вне всякого правового регулирования. Действовали ко-

дексы, Конституция, старые и новые (относительно реальные) юридические нормы. Но в

целом законодательство того периода представляло собой «лоскутное одеяло», сотканное

из сплошных противоречий. Бушевала война законов и властей, союзные и российские

структуры находились в перманентном противоборстве. Советская система распалась, но

на ее месте ничего устойчивого еще не сложилось. Реформы шли трудно и бестолково2.

То же самое происходило и в общественном сознании, в частности правовом, которое было

крайне неоднородным, деформированным, незрелым. В нем содержались как прежние, уста-

ревшие стереотипы, так и новейшие веяния и тенденции, отражались неустоявшиеся умона-

строения различных слоев и групп населения, которые не успевали «переваривать» возникшие

в стране катаклизмы. Смена вех, социальных и идеологических ориентиров для большинства

граждан оказалась неожиданной и болезненной. Отсюда — эклектика, «мешанина» в сознании.

Таким оно по сути и остается до сих пор — брожение умов продолжается.

Среди множества противоречий, раздирающих сегодня российское общество, наблюда-

ется и такое, как парадоксально-причудливое переплетение, с одной стороны, тотального

правового нигилизма, а с другой — наивного правового идеализма. Как ни странно, оба

эти явления, казалось бы, разновекторные и несовместимые, мирно уживаются и образуют

вместе общую безрадостную картину политико-юридического бескультурья.

В первом случае законы откровенно не уважаются, игнорируются, нарушаются; во втором,

напротив, им придается значение некой чудодейственной силы, способной одним махом

разрешить все наболевшие проблемы. Массовое сознание требует принятия все новых и

новых законов чуть ли не по каждому вопросу. Указанные крайности — следствие многих

причин, без преодоления которых идея правового государства неосуществима.

Если правовой нигилизм в самом общем плане означает отрицание или недооценку права,

то правовой идеализм — его переоценку, идеализацию. Оба эти явления питаются одними

корнями — юридическим невежеством, незрелым правосознанием, дефицитом политико-

правовой культуры. Указанные крайности, несмотря на их, как уже отмечалось, противо-

положную направленность, в конечном счете смыкаются и образуют как бы «удвоенное»

общее зло. Иными словами, перед нами две стороны «одной медали».

Хотя внешне правовой идеализм менее заметен, не так бросается в глаза, явление это

причиняет такой же вред государству, обществу, гражданам, как и правовой нигилизм. Он

крайне деструктивен по своим последствиям. Осознается это, как правило, «потом», когда

итог становится очевидным. Вот почему, борясь с правовым нигилизмом, не следует впадать

в другую крайность — правовой фетишизм, волюнтаризм, идеализм.

На право нельзя возлагать несбыточные надежды, оно не всесильно. Наивно требовать

от него большего, чем оно заведомо может дать, ему необходимо отводить то место и ту

роль, которые вытекают из объективных возможностей данного института. Непосильные

задачи могут только скомпрометировать право. Поэтому его нельзя возводить в абсолют.

От этого рудимента («родимого пятна») новому российскому общественному сознанию не-

обходимо избавляться.

Между тем в условиях возникшей у нас еще в период «перестройки» правовой эйфории

у многих сложилось убеждение, что достаточно принять хорошие, мудрые законы, как все

сложнейшие и острейшие проблемы общества будут решены. «Вот примем пакет законов — и

жизнь улучшится». Но чуда не происходило, законы принимались, а дела стояли на месте или

даже ухудшались. В результате наступило известное разочарование в законах, появились

признаки правового скепсиса.

Помнится, в разгар работы союзного парламента пресса в негативно-иронических тонах

много писала о «магии», «девятом вале», «буме», «каскаде» законотворчества, о «мертво-

рожденных» и полузабытых законах. А один из депутатов мрачно сравнивал законодатель-

ные усилия коллег (и свои собственные) с попытками вырастить сад в жестоких условиях

пустыни.

В какой-то мере это продолжалось затем и в период деятельности бывшего Верховного

Совета России, а также последующих Государственных Дум. Оказалось, что быстрых и легких

решений нет. Правовое «шапкозакидательство» не проходит.

Оно и понятно — ведь законы сами по себе не могут ни накормить, ни одеть, ни обуть

людей, ни улучшить их благосостояние, а могут лишь способствовать либо не способствовать

этому, нечто закреплять, охранять, регулировать, распределять, но не производить. Поэтому

уповать только на «скоростное» правотворчество — значит питать юридические иллюзии.

Нужны прежде всего социальные, экономические, политические, культурные, организаци-

онные и иные меры — плюс законы. Лишь совокупное действие всех этих факторов может

дать желаемый эффект.

Закон, как известно, есть официальное признание факта и не более того. Он лишь оформ-

ляет, «протоколирует» реально сложившиеся отношения. «Право не может быть выше,

чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества» (К. Маркс).

Данный тезис давно стал азбучной истиной и никем пока не опровергнут.

Ясно, что проводимые в нашем обществе преобразования нуждаются в надежном право-

вом обеспечении, но оно не может быть чисто волевым. Бессилие законов порождает все

тот же нигилизм, неверие в реальную значимость принимаемых актов, в их способность

изменить ситуацию. Законы не работают, значит, и отношение к ним безразличное, их пре-

стиж падает вместе с престижем власти.

Правовой идеализм породил у значительной части людей кризис веры в законодательные,

а в более широком плане — в парламентско-конституционные пути решения назревших про-

блем, в новые прогрессивные институты. Идеализмом с самого начала страдали некоторые

лозунги перестройки, а затем и периода реформации (ускорение социально-экономического

развития, искоренение пьянства, резкое повышение жизненного уровня народа, плавное и

безболезненное развертывание демократии, гласность и др.).

Хотелось все это побыстрее воплотить в законах, закрепить юридически, провозгласить

в конституциях. На деле же форсированного перехода общества из одного состояния в

другое не получилось, ожидания затянулись. Наступило «социальное похмелье» — горькое

и мучительное. Идеалистические, скороспелые прожекты, как правило, сурово мстят за

себя. Это тот же нигилизм, только с обратным знаком. Особенно заметно было стремление

сделать все, как у «них».

Ускоренное и, что более существенно, беспорядочное и неэффективное проведение

курса реформ разрушило многие иллюзии — надежду на лучшую жизнь, справедливость,

высокие нравственные идеалы, гуманизм, реализацию основных прав человека. Произошло

отчуждение власти от народа, а народа — от власти.

Новая демократия, освободив общество от тоталитарных пут, не сумела сама по себе

обеспечить его поступательное развитие, а кое в чем произошел откат назад. Было принято

немало бесполезных, пустых, нереальных законов. В то же время многие важные сферы

жизни общества до сих пор остаются вне правовой регламентации, хотя остро нуждаются

в этом.

Заманчивые «рыночные» лозунги не осуществились, ожидания не оправдались. А глав-

ное — для большинства населения с самого начала было неясно, куда идем, чего хотим.

Отсюда журналистские остроты: куда идем, не знаем, но что придем туда первыми, сомнений

нет. Даже сегодня, по данным фонда «Общественное мнение», 46 % россиян полагают, что

в целом мы идем «не туда».

Распространению юридического идеализма способствовало и то, что у нас долгое время

преобладал чисто прагматический подход к праву (орудие, инструмент, средство, рычаг и

т.д.). Его не рассматривали как социальную и культурную ценность, гуманистическую идею,

институт демократии. В соответствии с этим на право взваливали «неподъемный груз», воз-

лагали слишком большие надежды, которые в дальнейшем не оправдывались.

Правовой скептицизм особенно усилился в разгар «шоковых реформ», когда общество

отчетливо осознало, что многие законы, указы, принятые в период обновления, оказались

малоэффективными и не привели к достижению желаемых целей, а некоторые дали отрица-

тельный результат. Глашатай идеи «абсолютной свободы» Ф. Ницше писал: «Не говори мне,

от чего ты свободен; скажи — для чего свободен»3. И в самом деле — для чего?

Еще будучи кандидатом в Президенты России, В.В. Путин констатировал: «В последние

годы мы приняли сотни программ, решений, первоочередных мер. Но раз их так много,

значит, они нереальны. Мы все время шли на поводу у событий, расхлебывая последствия

собственных опрометчивых шагов»4.

Иными словами, выдвигались идеалистические, невыполнимые в данный момент цели

и задачи, действовали наобум, куда кривая выведет. Последствия, результаты никто не

просчитывал. Возник гигантский разрыв между законами и тем, что делалось ради уско-

ренных либеральных реформ. Забыли, что законы не всесильны, что они должны отражать

реальность.

К сожалению, рецидивы прошлых уроков встречаются и сейчас, но уже в форме попу-

лизма, демагогии, посулов, наигранного оптимизма, упований на чудо и т.д. Как и раньше,

принимаются законы, указы, постановления или отдельные юридические нормы, которые

заведомо невыполнимы и отражают лишь стремление их авторов бежать «впереди паро-

воза». Примеров много.

В 1993 г. Правительством РФ была одобрена явно скороспелая общероссийская про-

грамма «Жилье» (по типу успешно провалившейся союзной), которая предусматривала к

2000 г. трехкратное увеличение строительства нового жилья. Сегодня программа «Доступное

жилье» продолжает осуществляться в рамках «нацпроектов». В том же 1993 г. принимаются

Основы законодательства о культуре, затем о молодежи. Судьба та же. Не сработал печально

знаменитый первый Указ Б.Н. Ельцина «О первоочередных мерах по развитию образования

в РСФСР», т.к. не имел под собой никакой материальной основы. Впоследствии этот Указ

был назван «агитпроповским». Таких необеспеченных (идеалистических) решений и про-

грамм набралось более чем достаточно. Грубо говоря, законы принимались, а денег не было.

Желания и действительность расходились.

Нельзя, скажем, с помощью одних только правовых средств, в декретно-волевом по-

рядке побороть бедность, преступность, коррупцию, алкоголизм, наркоманию. Эти средства

должны использоваться в совокупности с другими мерами — экономическими, политиче-

скими, социальными, культурными, нравственными, организационными. Лишь тогда они

могут дать желаемый эффект, а не остаться на бумаге. В России всегда страдала именно

исполнительно-управленческая и контролирующая сторона дела (типичный пример — За-

кон о монетизации льгот).

Широковещательные обещания, раздача «векселей», пусть даже оформленных в виде

законов и указав, означает, мягко говоря, правовой идеализм, а если сказать более резко —

сознательную правовую демагогию, создание иллюзий и «мыльных пузырей». Известно, что

«потемкинские деревни» у нас строить умеют, особенно в период избирательных кампаний.

Решения, послания, программы не должны быть заведомо невыполнимыми, рассчитанными

лишь на «снятие напряженности». Их сиюминутность приводит затем к тяжелым, непопра-

вимым последствиям.

Что касается правовой демагогии, то, как справедливо считает В.М. Баранов, она пред-

ставляет собой «вечный спутник политико-юридической сферы и особенно активно ис-

пользуется в периоды крупных общественных преобразований. ... Правовая демагогия —

разновидность социальной демагогии как родового понятия»5. И хотя правовой идеализм,

правовой популизм и правовая демагогия — понятия не тождественные, на деле они во

многом пересекаются.

В литературе справедливо ставится вопрос: «Сколько еще времени во всех сферах жизни

российского общества будет торжествовать принцип “Все можно?”». Власть не должна быть

многообещающей, лозунговой, устанавливать беспредельные, но ничем не обеспеченные

возможности»6. Как говорится, желать и хотеть никому не возбраняется, однако эти желания

и хотения необходимо соотносить с реальностью. Чисто волюнтаристские, «революционные»

порывы обычно заканчиваются ничем.

Президент РФ в одном из своих выступлений ошеломил российских граждан весьма

откровенным признанием: оказывается, объем социальных обязательств государства до-

стиг к началу 2003 г. 6 трлн руб. Далее он в категорической форме потребовал: «Нужно

прекратить заниматься пустыми обещаниями, демагогией. Надо сказать народу правду, что

государство может, а что не может. Мы уже столько наобещали, что, если бы даже захотели

все исполнить, на это потребовалось бы два консолидированных бюджета страны. Это дис-

кредитирует власть, она теряет доверие»7.

В данной связи лицемерно звучит, с позволения сказать, тезис либерального министра

финансов РФ А. Кудрина, который как-то изрек: «Государство, с точки зрения юридической,

легальной, — всегда право». В том-то и беда, что не всегда. Государство, особенно наше,

российское, постоянно «юридически лжет», обманывает, лукавит, изворачивается, потом

признает свои «ошибки», даже кается. И снова обманывает. Оно, к сожалению, не отличается

честностью и порядочностью по отношению к своим гражданам.

Так было в советское время, так происходит и сейчас. Ваучерная приватизация оберну-

лась грандиозным обманом, как, впрочем, и вся приватизация. Ограблением века называют

«изъятие» многолетних сбережений граждан в начале реформ8. Вторым «нокаутом» явился

дефолт 1998 г., который Б.Н. Ельцин категорически отрицал за два дня до его наступления.

А были еще жульнические залоговые аукционы, другие «жестокие игры» современных

необольшевиков. Право как бы становится заложником официального лицемерия, само

оказывается источником юридического нигилизма, отчуждения и вражды.

В декабре 1990 г. молодым российским парламентом была принята правовая норма, со-

гласно которой «ущерб, нанесенный собственнику преступлением, возмещается государством

по решению суда». Это привело к тому, что иски на каком-то этапе удовлетворялись, но

реально не исполнялись, ибо казна была пуста, а преступлений, как и сейчас, совершалось

великое множество.

Только в 1995 г. с введением в действие первой части нового Гражданского кодекса

указанная статья утратила силу. В данном случае наивность, идеализм проявились особенно

наглядно и причинили огромный моральный вред, который во многих случаях является более

существенным, чем материальный. Ведь за 5 лет «потерпевшие», надо полагать, окончательно

утратили веру в право, суд, закон, власть.

Постоянные дебаты о «крестовых походах» против коррупции, всевозможные указы,

постановления и другие акты о борьбе с этим злом давно охарактеризованы в печати как

пустопорожние разговоры о благих намерениях. Они не только не привели ни к какому

прорыву в данной области, а наоборот усугубили положение, послужили как бы «дымовой

завесой», имитацией борьбы. «Коррупцию невозможно задушить одними изменениями

законов» (Д.А. Медведев)9. В настоящее время через Госдуму проходит очередной закон о

противодействии коррупции. Интересно, сработает?

В народе укоренилось мнение: закон все может. И это несмотря на неуважительное, мягко

говоря, отношение к нему. Данный парадокс еще раз показывает, что правовой нигилизм

и правовой идеализм — два полюса одного явления, которое отражает наш российский

менталитет. Поистине — загадочный феномен.

Ведь ясно, что нельзя, например, декретом сверху ввести мир и согласие в стране, ибо

это напоминало бы предложение известного литературного персонажа установить с по-

мощью закона единомыслие в России. Каждому понятно, что единение и сплоченность

людей достигаются совсем иными путями. Тем не менее попытки административно-волевого

решения данной проблемы в эпоху Б.Н. Ельцина предпринимались и этим сама идея была

дискредитирована. Сегодня данная тема вообще перестала обсуждаться.

Элементы идеализма и правового романтизма содержит российская Декларация прав и

свобод человека и гражданина 1991 г., ибо многие ее положения в нынешних кризисных

условиях неосуществимы. Она еще долгое время будет восприниматься обществом как не-

кий свод мало чем пока подкрепленных общих принципов или своего рода торжественное

заявление о намерениях и желаниях, а не как реальный документ. Впрочем, о ней уже давно

забыли.

Известным забеганием вперед можно считать ст. 1 Конституции РФ, гласящую, что Россия

уже сейчас является правовым государством. Тем самым желаемое принимается за дей-

ствительное. Не случайно еще в президентском Послании Федеральному Собранию 1994 г.

это положение было как бы дезавуировано: «Мы должны признать — в России пока нет

полноценного демократического правового государства».

О заманчивой идее правового государства мечтали даже русские самодержцы: Петр I,

Екатерина II, Александр I. Однако эти красивые мечты так и остались мечтами. В какой-

то мере все наше «перестроечное», а затем «реформаторское» законодательство грешит

идеализмом, прожектерством, популизмом.

Но подлинная беда состоит в том, что даже хорошие и нужные законы не работают. В

одних случаях потому, что отсутствуют необходимые механизмы их реализации, в других

(и это главная причина) — из-за того, что вокруг простирается ненормальная среда их

функционирования. Процветает нравственный, политический и правовой нигилизм, обще-

ственные отношения находятся в состоянии неустойчивости, зыбкости, законы бессильны их

упорядочить, стабилизировать, направить в нужное русло. В этом смысле право испытывает

небывалые «перегрузки», оно не справляется со своими регулятивными и охранительными

функциями.

Прямое влияние на эффективность законов оказывают падение морали, девальвация

духовных ценностей, распущенность, вседозволенность, другие социальные аномалии. Давно

было сказано: бессмысленны законы в безнравственной стране. Многократно обманутый

народ не верит больше власти, т.к. она сама нарушает моральные нормы, свои обещания.

Не верит, даже если у нее благие намерения, объективно верные решения10.

Поэтому, если тот или иной закон не работает, это еще не означает, что он плох. Важны

среда, атмосфера, внешние условия. Не все зависит от самого закона. Проблема сложнее.

Определенные слои населения психологически не готовы к тем или иным переменам, неред-

ко сопротивляются им. Юридические нормы не могут развязать тугие клубки возникающих

противоречий, а в ряде случаев встречают противодействие. Предписания сверху во многих

случаях внутренне не воспринимаются теми, на кого они рассчитаны. В этих условиях за-

коны существуют как бы сами по себе, а жизнь сама по себе.

И это тоже идеализм, ибо законодатели, исходя из своих высоких целей, идей, замыслов,

конвейерно «выдают нагора» законы, заведомо зная, что они не достигают конечных целей.

Нередко важнейшие акты застревают на полпути к своим непосредственным адресатам,

их стопорит чиновничья бюрократия в силу общей разболтанности, бесконтрольности и

коррумпированности. Среди новой номенклатуры есть и те, кто к любым начинаниям от-

носится, как и прежде, по принципу: важно вовремя «прокукарекать», а там пусть хоть не

рассветает.

Конечно, издаются и качественные, полноценные законы, за которыми ум, опыт, старание

их создателей, но, как заметил русский историк В.О. Ключевский, «можно иметь большой ум

и не быть умным, как можно иметь большой нос и быть лишенным обоняния». Ум надо еще

реализовать, поставить на службу обществу, людям. Иначе он мертв и бесполезен. «Умных»

бездельников и советников у нас немало.

Абсолютизация права, наделение его чудодейственными свойствами сродни поклоне-

нию искусственно созданному идолу. Такое обожествление явления — это существование

в мире иллюзий. Отсюда — лавинообразный поток законов и указов за последние 10 лет,

поиск спасения именно в них. Только сейчас общество осознает, что полоса ускоренного

«демократически-романтического» правотворчества прошла. Требуется более трезвый и

реальный подход.

Власть бессильна заставить законы работать, поэтому она их просто издает. Но законо-

датель не вправе идти на поводу у обыденного сознания — надо срочно принять такой-то

закон; он обязан смотреть дальше, предвидеть последствия. Правовое самообольщение

опасно, ибо оно порождает беспочвенные надежды, убаюкивает общество. Попытки «при-

шпорить» социальный прогресс с помощью одних только законов, как правило, заканчи-

вались конфузом.

Примеров тому немало, и из них необходимо извлекать уроки. Прежде всего это ведет к

девальвации законов, которые начинают работать вхолостую, создавая видимость решения

проблем и принося не пользу, а вред. Между тем истинная, а следовательно, эффективная,

правовая норма — это такая норма, которая адекватно отражает действительность11. Жур-

налисты острят: столько законов Дума издает, а народ жалуется на беззаконие.

Еще древние говорили: в наиболее испорченном государстве наибольшее количество

законов. Не случайно один из наших депутатов Госдумы А. Беспалов как-то воскликнул:

«Зачем нам 300 законов в год? Кто их читает?». Сейчас всем ясно: сотней или даже тысячей

законов положения не изменить, если только они не подкрепляются другими мерами. Полоса

«демократического романтизма», а тем более шапкозакидательства прошла.

В прессе и в литературе не раз отмечалось: законодатели, видя, сколь незначительно

влияние их актов на ситуацию в обществе, то и дело пытаются включиться в непосред-

ственное управление страной, расширяя тем самым свою компетенцию. С другой стороны,

исполнительная власть осуществляет экспансию в область законотворчества, создавая

правовые акты под сиюминутные нужды управления. К правовым же идеалистам следует

отнести всех тех, кто полагает возможным навести порядок в стране исключительно с по-

мощью юридических установлений.

Возникает вопрос: что надо делать раньше — создавать условия или принимать законы?

Очевидно, и то и другое. Противопоставление этих двух начал неверно и контрпродуктивно.

Законодательные и общественные процессы должны развиваться синхронно, они взаи-

мозависимы. Между тем нередко наблюдаются ситуации, когда юридические нормы либо

забегают вперед, либо принимаются «вдогонку». Бывает и так, что законы, указы издаются

не в целях их реального воздействия на общественные отношения, а для снятия социальной

напряженности, особенно в социальной сфере.

Подобные акты, заявления носят в основном популистский характер, не решают проблем

по существу, а загоняют их вглубь. Достигается лишь временный и обманчивый эффект.

Потом эти проблемы возникают вновь, но уже в более острой форме. Усилия тратятся на

«гудок», а не на реальное движение. В нашей литературе уже обращено внимание на связь

права и популизма12.

Иллюзии владеют многими, в т.ч. и законодателями, которые убеждены, что с помощью

законов одним махом можно реформировать страну, исцелить общество от болезней. В пре-

зидентском Послании Федеральному Собранию 2000 г. говорилось: «Мы стали заложниками

модели экономики, основанной на популистской политике. Утвердилась государственная ложь.

Мы принимаем многочисленные законы, заранее зная, что они не обеспечены реальным финан-

сированием. Просто из политической конъюнктуры продавливаем те или иные решения».

В печати нередко делят законы на хорошие, плохие и никакие. Никакие — это значит

ненужные, ничего не значащие, не имеющие под собой ни моральной, ни материальной

основы. Соответственно они и не воспринимаются теми, на кого рассчитаны. В лучшем

случае они вызывают сначала какие-то ожидания, потом разочарование, а затем злость на

власть и ее правовую систему. Таких пустых, нереальных законов, к сожалению, много, и

они наносят огромный вред правосознанию людей.

Продолжение реформ в России требует прочной правовой основы, особенно в экономи-

ческой сфере. Однако при этом важно иметь четкое представление о пределах и реальных

возможностях юридических законов, путях их воплощения в жизнь. Давно сказано: чтобы

не разочаровываться, не следует очаровываться. Обществу необходимо преодолеть как

правовой

нигилизм, так и правовой идеализм, которые питают друг друга.