УЧРЕЖДЕНИЕ СОВЕСТНОГО СУДА В РОССИИ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 

Т.Л. Мигунова,

докторант

(Нижегородская академия МВД России)

Цели губернской реформы 1775 г., ставшей значительной вехой в истории XVIII в. и

особенно в период правления Екатерины II, были обширны и многогранны, поэтому спра-

ведлива широко распространенная точка зрения, что «Учреждение для управления Губерний

Всероссийской империи»1, изданное 7 ноября 1775 г., положило начало процессам преоб-

разования российского общества.

В судебных преобразованиях Екатерины II особое место отводилось совестному суду.

В отечественной историографии этот орган оценивался как главная заслуга российской

императрицы (наряду с приказом общественного призрения). В.О. Ключевский говорил

своим слушателям: «Точно так же в прежнем Российском судопроизводстве, как и в судо-

производстве других стран, не было суда по совести…»2 (выделено нами. — Т.М.). Это

суждение именитого историка требует некоторых уточнений.

Сначала сделаем несколько терминологических уточнений: русское слово «совесть»

имело (и имеет сейчас!) эквивалентом английское «conscience», которое является заим-

ствованием из французского3. В Древнем Риме, а затем и средневековые юристы термин

«совесть» заменяли понятием «справедливость»4. Принцип юридической справедливости

(пусть в относительной, а не в абсолютной форме) применялся и в средневековой Европе:

в разных странах, в разные отрезки времени, с разной степенью интенсивности.

В Англии в конце XIV – начале XV в. сложилась своеобразная ситуация: после падения

крепостного права в стране образовался новый социальный слой крестьян — копигольдеры.

Суды общего права не брали иски копигольдеров, считая, что личная свобода землепашца

(при сохранении поземельной зависимости) не освобождала его от манориальной юрисдик-

ции земельного собственника. Крестьяне же защищали свой статус свободного человека и

отказывались обращаться в суды для крепостных держателей маноров. Конфликт был раз-

решен путем передачи дел копигольдеров в особый суд, который осуществлял лорд-канцлер

королевства5. В конце XV в. Генрихом VII Тюдором был образован особый «Суд для бедных»,

позднее названный «Палатой прошений». И канцлерский суд, и палата прошений судили

бесплатно, принимали решения по «доброй» воле, т.е. по справедливости, совести таковых

судий. При подготовке к проведению административно-судебных реформ Екатерина II и ее

советники не могли пройти мимо английского опыта (в частности, известно, что императрица

читала труд Блакстона, увидевший свет в канун появления екатерининских законов).

Теоретическое обоснование судов справедливости (совести) в Новое время дали круп-

ные мыслители-теоретики естественного права. Особенно известна в России была формула

великого Иммануила Канта. Приведем ее в переводе российского ученого XIX – начала XX в.

Г.М. Бараца: «Что касается права, то И. Кант различает в нем три категории: естественное

право, которое имеет своим источником самоочевидные априорные принципы; положитель-

ное право, источником которого является воля законодателя (государства); справедливость

или право справедливости — притязание или спор не предусмотрены законом, а потому не

обеспеченные действовавшими процедурными формами»6.

Подчеркнем еще раз, что у российских юристов западноевропейское понятие «справедли-

вость» стало передаваться как «совесть». В частности, А.Д. Градовский писал: «Что касается

совестного суда, то его должность представляется весьма оригинальной, по крайней мере,

в том виде, в каком хотело его создать Учреждение о губерниях»7. Однако позиция А.Д.

Градовского встретила резкую критику со стороны Г.М. Бараца, который указывал на необо-

снованность и несостоятельность мнений ученых-юристов, утверждая, что губернские законы

Екатерины II «…не составляют оригинальный продукт самостоятельного творчества…»8.

Реформируя судебную систему, императрица в каждом наместничестве учреждала по

одному суду под названием «совестный суд»9. Судью совестного суда губернии выбирали

от «…каждого судебного места той Губернии, один к тому способный, совестный, рассуди-

тельный, справедливый и беспорочный человек…»10. Должность его состояла в шестом

классе. Следует отметить, что в шестом чине находились советники губернского правления,

советники гражданской и уголовной палат, советник казенной палаты, губернский прокурор,

первый и второй председатели верхнего земского суда. Это свидетельствовало о значимости,

которая придавалась на губернском уровне судьям совестного суда и самому совестному суду

в системе губернских судебных учреждений. В состав совестного суда, как определялось в

ст. 396, кроме судьи, входили шесть заседателей: по два члена от каждого сословия11.

Совестный суд должен был служить органом не только правосудия, но и естественной

справедливости. Этим назначением определялась и его компетенция. Сюда, например,

относились преступления, «учиненные безумным или малолетним, и дела колдунов, или

колдовства, поелику в оных заключается тупость, обман и невежество, спорные дела между

родителями и детьми об имуществе...»12. Этими категориями дел компетенция совестного

суда не ограничивалась. В ст. 395 цель совестного суда трактовалась очень четко: подать

руку помощи страждущим в любой ситуации (при несчастном случае, при стечении обстоя-

тельств и т.д.). Это позволяет сделать вывод о том, что спектр дел, который рассматривал

совестный суд, широк и разнообразен. Здесь налицо полное повторение тех функций,

которыми в Англии были наделены канцлер и его суд.

В компетенцию совестного суда входили как дела гражданские, так и уголовные. Статья

400 ставила перед совестным судом задачу примирения сторон — истца и ответчика, т.е. он

являлся как бы судом мировым в буквальном смысле этого слова13. Самое простое и приемлемое

примирение — это согласие сторон без вмешательства посторонних лиц. В случае если прими-

рение не состоялось, то совестный суд требовал от сторон назначения посредников, по одному

или по два человека, которые не проживали на данной территории. После того как решение

совестного суда скреплялось печатью с согласия посредников, истец и ответчик теряли право

апелляции в другое судебное учреждение. Источник рассматривал и другой путь в случае, если

посредники не соглашались с совестным судом и предлагали «свое особое мнение». Причем

это мнение должно отвечать следующим требованиям: посредники должны были «примирить

без разорения, без тяжбы, без спора, ссоры или ябеды истца и ответчика»14.

В компетенцию совестного суда входили и уголовные дела. К юрисдикции совестного

суда по уголовным делам следовало отнести: преступления, совершенные безумными или

малолетними, преступления, которые были совершены в результате несчастного случая, при

отягчающих обстоятельствах.

Эти полномочия российского совестного суда были списаны с аналогичных «прав» и

«обязанностей» английского канцлерского суда. Отметим, что канцлер в островном королев-

стве и его представители взяли на себя правозащиту «незащищенных» от чужой агрессии

лиц — детей, стариков-инвалидов, умалишенных. Причем британские чиновники опирались

в своей деятельности на солидную юридическую основу, складывавшуюся столетиями из

законоприменительной практики многих поколений судебных чиновников, чего в России

екатерининской поры просто не могло быть. Особо следует отметить, что в уголовной сфере

российским совестным судам предлагалось бороться (традиционным образом!) с невеже-

ством, суеверием и колдовством, «поели в оных заключается глупость, обман и невежество».

Не ясно только, как доброе намерение смягчить участь подобных преступников могла быть

осуществлена, т.к. ничего о механизме (технологии) действий совестных судов по данной

тематике в екатерининском законодательстве найти не удалось.

Говоря о функциях совестного суда, следует отметить, что он ни в какое дело сам собою

не вступал: инициатива должна была исходить от частных лиц «по прошению и челобитию,

от других судебных учреждений или от губернского правления». Известны случаи, когда

совестному суду разбор тяжбы поручался самой императрицей.

Действия совестного суда определялись в ст. 401. Всякий гражданин, который был за-

ключен в тюрьму и не допрошен в течение трех дней, имел право подать жалобу в совестный

суд, если не обвинялся в тяжком преступлении. Под тяжким преступлением понималось

оскорбление особы императорского величества, т.е. монарха, измена, убийство, разбой,

воровство. В этом случае совестный суд обязан был потребовать привести арестованного

с объяснением причин содержания под стражей и отсутствия допроса. Решение совестного

суда должно быть исполнено незамедлительно или, как говорилось в источнике, «не мешкав

ни часа». В противном случае на судебное учреждение, где содержался арестант, накла-

дывали штраф: «…под взысканием пени трех сот рублей с Председателя, да по сту рублей

с Заседателей, буде где в судебном месте более суток оставлять оные без исполнения: на

дорогу же кладется срок по двадцати пяти верст на день»15. После того как арестованного

доставляли в совестный суд, рассматривались причины ареста. В случае несоблюдения за-

конодательства, т.е. если обвинение в тяжком преступлении не было предъявлено, то аре-

стованного можно было освободить, передав его на поруки обществу, а дело переносилось

в другой суд по выбору обвиняемого. Вторичный арест освобожденного совестным судом

запрещался. В случае же констатации арестованным в прошении неправды и непредстав-

ления поручительства для освобождения совестному суду «надлежит возвратить просителя

в тюрьму пуще прежней»16.

Статья 401 свидетельствовала о том, что при несправедливых со стороны судейских

чиновников действиях совестный суд имел возможность защитить личность в определен-

ных (не относящихся к категории тяжелых) случаях. Тем самым подтверждается монаршая

мысль о хранении «гражданской свободы» человека. Несомненно, ст. 401 была навеяна

традициями британского правового регулирования.

Но если в Англии контрольно-апелляционной инстанцией являлся высший уголовный

суд страны — Суд королевской скамьи (Kings Bencli), то Екатерина II и ее советники ре-

шила передать защиту личных прав находившемуся в стороне (и желательно в отдалении)

от официальной судебной иерархии органу. Вопреки мнению Г.М. Бараца, это была мысль

оригинальная и смелая, но трудно осуществимая в условиях действовавшего в Российской

империи правового режима. Как бы сказали современные законодатели, правительственное

решение было лишено достаточной законодательной основы, особенно в исполнительной

части или в исполнительно-принудительной.

Учреждение совестных судов приветствовалось и в России, и, так сказать, передовой

общественностью Западной Европы. Даже самые недоброжелательные по отношению к

Екатерине II историки (например, В.О. Ключевский) закон о совестном суде прямо не кри-

тиковали, но обращали внимание на слабые стороны этих судов. Справедливость данной

точки зрения заключалась в том, что русское общество не могло в условиях «усугубленно-

сти» и «утягченности» феодально-крепостнического режима принять и тем более понять

гражданско-правовые институты Великобритании и воспринимало их как нечто несуще-

ственное, очередную праздную выдумку сверхумной петербургской царицы-немки.

В.Г. Григорьев отмечал, что первоначальный замысел Екатерины II, предполагавшей дать

совестному суду исключительные права, не был полностью реализован17. На совестный суд

по «Учреждению» допускалась апелляция в высший совестный суд (ст. 402). Но как должно

было работать это учреждение, неизвестно. В ст. 430 говорилось, что совестный суд не при-

нимал законов и указов, не подчинялся никому, кроме монарха, Сената и высшего совестного

суда. «Совестный суд по основанию своему независим быть долженствует в своих делах и

ни от которого судебного места в Губернии»18.

Однако эти положения, как справедливо отметил Г.М. Барац, носили декларативный

характер. Апелляции, как установил ученый киевский раввин, как правило, проигравшей

или недовольной решением совестного суда стороной подавались в Сенат. Сенат же опи-

рался на действующее рутинное законодательство и старательно глушил любую попытку

выйти за пределы этого прокрустова ложа со стороны «совестных» судей. Ссылаясь на ст.

25 «Учреждения о губерниях», Г.М. Барац делал вывод, что нельзя не заметить крайней не-

выдержанности и противоречивости начал, на коих основан был наш совестный суд. Так,

суду тому предписано было «дела вершить по законам как и прочие суды», но в то же время

не по строгости формального права, а «по требованию совести или справедливости»19. При

такой противоречивости более организованное и мощное формальное судопроизводство

оттесняло совестные суды на периферию правовой деятельности общества. Практически

они вскоре преобразуются в заурядные третейские суды по примирению тяжущихся сторон

в особо деликатных семейных или межсемейных делах знатных лиц (как говорится, дабы

не допустить широкой огласки), причем без обоюдной склонности к компромиссу такое

«советливое» разбирательство не давало эффективного результата.

В качестве примера данного утверждения можно привести одно из дел, которое весной 1796

г. разбиралось в Петербургском совестном суде. Оно представляет особый интерес еще и по-

тому, что в ходе судебного разбирательства произошел конфликт между посредником одной из

тяжущихся сторон Г.Р. Державиным и судьей упомянутого суда А.А. Ржевским, который послужил

поводом для нового разбирательства, производимого под присмотром самой императрицы20. Его

материалы отражают реальный процесс судопроизводства в совестных судах.

Суть «происшествия» заключалась в следующем. Капитан лейб-гвардии Семеновского

полка Дмитриев предъявил исковое требование к ротмистру Конной гвардии Всеволжскому.

Его содержание сводилось к взысканию с последнего 40 000 руб., которые были завещаны

Дмитриеву и его братьям и сестрам покойным дядей Н.А. Бекетовым. Бекетов приходился

тестем Всеволжскому, который, по мнению Дмитриева, незаконно отказался выполнить

последнюю волю покойного. Всеволжский предъявил встречный иск, в котором выставил

следующие требования: 1) наказать Дмитриева за то, что он усомнился в искренности намере-

ния Всеволжского явиться в совестный суд; 2) за нежелание признать супругу Всеволжского

законной дочерью Бекетова; 3) за оскорбление памяти Н.А. Бекетова21.

Из материалов следует, что рассмотреть дело Всеволжского и Дмитриева было высо-

чайше предписано именным указом Екатерины II в Петербургском совестном суде22. После

этого высочайшим же указом были назначены и судебные посредники, которых выбрали

сами тяжущиеся стороны. В качестве посредника со стороны Дмитриева в совестном суде

должен был выступать тайный совестник Г.Р. Державин, со стороны Всеволжского — тайный

советник А.И. Васильев и действительный тайный советник Сушков23.

Как следует из письма Дмитриева к Державину, поводом для обращения именно в совест-

ный суд послужило обманное заверение Дмитриева Всеволжским в том, что упомянутое дело

о наследстве возможно решить миром, не обращаясь в официальную судебную инстанцию.

Обратимся непосредственно к тексту упомянутого письма: «… Едва я (Дмитриев. — Т.М.)

оставил Астрахань, как он (Всеволжский. — Т.М.) объявил в тамошнем судебном месте,

что мы будто не имеем не малейшего права требовать назначенной нам покойным дядей

нашим суммы и тем самым удалил меня от того, что я не начал там формального иска, имея

на моей стороне свидетелями господ Ахматова и Смирнова в том, что дядя мой подлинно

подарил мне с братьями и с сестрами 40 000 рублей. Тогда дело сие могло бы на самом месте

получить скорую развязку: я был бы удовлетворен или доказан в несправедливости моих

требований…»24.

Таким образом, Всеволжский отвлек Дмитриева от намерения заявить официальный иск и,

как в дальнейшем свидетельствует письмо последнего, даже при посредничестве Державина

и Васильева, Всеволжский «…не только ни малейшего повода не подал к миролюбивому

прекращению нашей тяжбы, но и с вами (Державиным. — Т.М.) не искал случая к объяс-

нению по сему делу, не взирая на то, что вы же самые, которых я предавал себя суждению

избранный нами и в совестном суде посредниками и властно решить наше дело»25.

26 февраля 1796 г. тайный советник Г.Р. Державин был приглашен по повестке в со-

вестный суд как посредник со стороны гвардии капитана Дмитриева. После трех дней

слушаний сторон на 29 февраля было назначено вынесение окончательного вердикта. Из

материалов дела: «…Тайный советник А.И. Васильев и действительный статский советник

Сушков подали мнение, несогласные противу Гаврилы Романовича, по прочтении оных и по

предложении от совестного судьи А. Ржевского, что не благоволят ли выслушать учиненное

о том деле положение совестного суда, А.И. Васильев и Сушков на сие согласились, а Гаврила

Романович отказался говоря, что я ехал не к тебе, указывая на совестного судью, а ты здесь

один и нет Крока и Путятина и других заседателей, так тебе не может быть совестный суд»26.

Только после того, как Ржевский убедил Державина в том, что заседатели поставили свои

подписи под решением суда и, следовательно, ознакомлены с его содержанием, последний

согласился выслушать заключение совестного суда. В процессе его оглашения А.А. Ржев-

ским он громко комментировал выступление судьи, «…прерывал его, говоря, что это копия

с мнения посредников Всеволжского и думает, что оно писано тем же пером… Обратясь к

совестному судье … начал кричать изо всех сил голосом, говоря точно так: “Вы, сударь, ни

должности своей не знаете, ни порядка, и совестный суд ни то делает, что ему должно, вы

сами не знаете, что делаете, однако я это до Государыни доведу, вам должно наперед тяжу-

щихся примирять… вы все не то делаете”»27. На вопрос судьи Ржевского, будет ли господин

Державин подписывать заключение совестного суда, тот ответил отказом и заявил, что со-

вестному суду «предписаны осторожность, милосердие, чтобы ничью судьбу не отягощать,

доставить каждому принадлежащее, примирять, а не обвинять тяжущихся…»28.

Очевидно, данный пример можно считать показательным, отражающим общие проблемы

процесса организации слушаний и вынесения решений в совестных судах. Характерно, что,

став в 1803 г. министром юстиции, Державин сделал попытку усилить значение совестного

судопроизводства. Им был представлен проект из параграфов, в котором, как отметил Г.М.

Барац, «…предлагалось соединить совестные суды с третейскими под названием третейских

совестных судов и сделать для совестных судов свое особое всем спорным делам…»29. Иначе

говоря, Державин хотел создать для совестных судов свое особое «рабочее» пространство,

не пересекавшееся с рутиной имперского суда. Проект остался без внимания. Делались и

другие попытки в более позднее время.

Совестный суд в России не принялся отчасти потому, что населению было чуждо юри-

дическое мышление, в течение более чем двадцати столетий формировавшееся в странах

Западной Европы. Однако замысел императрицы благодаря этому историческому обстоя-

тельству не может быть опорочен.