Права человека

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 

Как определить базовую совокупность тех лиц, с которыми

должны быть легитимно соотнесены гражданские

права? По Канту, каждый человек может пользоваться равными

свободами, открыто провозглашенными принудительными

законами. Однако это формальное условие не определяет,

кто с кем объединится на этой основе. Как можно

быть уверенным в том, что другой будет поступать так, как

и ты, всякого ли другого признают равным себе? Так американцы

признавали европейцев, но боялись и ненавидели

индейцев, за скальп которых выдавалось сто долларов РЖ до

1860 г. Но даже в рамках своего мира народ определялся по

отношению к чужому. Прежде чем говорить о формальном

праве на участие в демократическом процессе, следует решить

более важный вопрос о том, как совокупность людей

превращается в народ. В ходе французской и американской

революций граждане боролись за свои республиканские

свободы либо с собственным правительством, либо с колониальным

режимом, что и задавало границу своего и чужого.

Наиболее естественным ответом на поставленный вопрос

является ссылка на существование национального государства,

в контексте которого, собственно, и может быть осуществлен

демократический процесс. Та или иная народность

применяет право на национальное самоопределение. Однако

такой путь опасен для мультинациональных государств, которые

будут вынуждены устраивать этнические чистки. Но

и национальное гомогенное государство формировалось не

в пустоте, а в борьбе с соседями, охватывало и ассимилировало

другие этносы. Репрессии приводили к протесту, но

добившиеся самостоятельности этнические нации сами начинали преследовать чужих и прибегали к насилию вплоть

до физического уничтожения.

Очевидно, что с целью преодоления подобных эксцессов

следует во главу угла поставить права человека, которые

нарушаются не только в многонациональных, но и в гомогенных

национальных государствах. Отсюда возникает вопрос

о границах права наций на самоопределение. Пока

граждане пользуются равными правами и никто не подвергается

дискриминации, не существует нормативных оснований

для отделения. Однако на практике обнаруживается,

что нередко именно демократический процесс, осуществляемый

большой нацией по отношению к малой, разрушает

ее культурную идентичность. Право вовсе не нейтрально,

оно радикально меняет личный образ жизни, затрагивает

семью, брак, воспитание детей, язык, образование и т. д.

Как могут быть урегулированы подобные вопросы, если отказаться

от скрытого насилия? Очевидно, что их нельзя

решить путем бесконечной фрагментации общества. Выход

видится в различии не только культуры большинства и

меньшинства, но и в формировании такой общей политической

культуры, которая не навязывала бы меньшинствам

традиции, ценности и права большой нации. Согласно принципу

мультикультурализма, члены каждой культурной группы

должны разделять общий политический язык и сформулировать

правила участия в борьбе за реализацию собственных

интересов. И в рамках бывшего СССР, который

объявляют чуть ли не тюрьмой народов, на самом деле (задолго

до канадского конфликта) было найдено решение,

сохранявшее как территориальную целостность, так и культурную

автономию.

После военной кампании в Югославии даже российская

интеллигенция начала несколько подозрительно относиться

к борьбе за права человека, ранее считавшихся вековой мечтой свободомыслящей части общества. Дело в том, что под

лозунгом осуществления этих прав проходила Перестройка

, результатом которой стало резкое падение уровня

жизни людей и нарушение основных, завоеванных после Октября

1917 г., прав человека на труд, образование, жилье,

лечение и т. п. Свобода без социальной защиты обернулась

для многих законопослушных, наделенных моральным сознанием

граждан зависимостью от беспринципных дельцов,

эксплуатирующих с целью личного обогащения ресурсы родины.

Точно так же аргумент о нарушении прав человека в

Югославии расценивается как политический прием, вуалирующий

подлинную причину войны. Многие видные советские

диссиденты выражают раскаяние в связи с тем, что их

борьба и их имя были использованы для начала демократических

преобразований в России.9 Основной недостаток

покаяния в том, что оно хоть и примиряет, но мало что

меняет в мире, В этой связи позиция Хабермаса является

более мужественной. Он тоже не может не видеть, что борьба

за права человека становится своеобразной политической

и даже военной дубинкой для наказания стран, не способ-

пых до конца осуществить демократические преобразования,

тем не менее он отстаивает правильность классического

демократического проекта.

Взгляд на человека как на гражданина мира характерен

для Канта, который, исходя из универсальности морали,

стремился преодолеть узкое определение свободы границами

национального государства. Он искал способ избежать

войны между суверенными государствами, в конституциях

которых она не только не исключается, а даже предполагается. Государственное право прекращает естественное состояние

войны среди индивидов. Чтобы преодолеть его на

уровне отношений между государствами, Кант предлагает

переход к всемирно-гражданскому состоянию. Главный вопрос,

возникающий при этом: как обеспечить постоянное

самоограничение суверенных государств? Сдерживающей

междуусобицу силой могла бы стать некая сверхдержава.

Например, Россия или Турция обеспечивали бы мирную

жизнь на весьма обширных территориях. Теперь роль мирового

жандарма могла бы играть Америка. Однако недостатки

такой модели вечного мира достаточно хорошо известны,

и вряд ли кто-либо решится ее повторить.

На самом деле современное состояние открывает новую

возможность. Во-первых, после второй мировой войны возникли

новые формы пацификации, порожденные глобализацией.

Транснациональные компании, банки, издательства,

информационные концерны существенно ограничивают амбиции

правительства тех или иных национальных государств,

разрушают их классическую державную политику.

Во-вторых, после Нюрнбергского процесса в декларациях

международных надгосударственных организаций, и прежде

всего в декларациях ООН, движение за мир во всем мире

приобрело конструктивный характер. В-третьих, мировая

общественность институализировалась в форме разного

рода негосударственных организаций наподобие Гринпис

или Международной амнистии.

Союз народов, как о нем мечтал Кант, и современное

мировое сообщество —конечно, разные вещи. Разбирая

их достоинства и недостатки, Хабермас видит преимущества

кантовской модели, в которой мирное сосуществование достигалось

не неким мировым правительством, а общест ценностью. Высказывая критику в адрес международной бюрократии,

Хабермас всячески поддерживает комиссию по

правам человека, которая рассматривает индивидуальные

жалобы и располагает эффективными инструментами для

наказания тех, кто нарушает основные права.

Миротворческие интервенции, проводимые ООН, вызывают

подозрение, что универсалистский проект, на словах

Стирающий границу между своими и чужими, оказывается

формой морального ханжества и, более того, следует стратегии

маленькой победоносной войны, которая считается

политиками вроде Шмитта хорошим средством для поддержания

боеспособности населения первого мира.

Итак, проблема с правами человека состоит в том, что

она может быть переведена в чисто моральную плоскость,

ибо основанная на ней политика окажется аналогичной

любой другой фундаменталистской политике. Чтобы этого

избежать, Хабермас прибегает к теории коммуникативного

действия, главной заслугой которой является не разделение,

а сближение морального, политического и юридического.

Это не простая задача. Хорошо известно, что, если справедливость

прибегает к силе, она утрачивает моральный характер.

В каком случае интервенция, направленная на защиту

прав человека, может быть одновременно морально, политически

и юридически легитимной? Ответ Хабермаса вполне

определенен: при переходе от естественного состояния

между государствами к правовому состоянию при помощи

права всемирного гражданства.

Нет никакого логичного способа соблюдения прав человека.

Особенно страны, которые обрели независимость

после распада Советского Союза, с одной стороны, тянутся

за поддержкой к международным организациям, а с другой стороны, видят в них угрозу своему с таким трудом завоеванному

суверенитету. С тех пор как ООН прибегла

к праву интервенции против стран, создающих угрозу международной

безопасности, суверенитет национальных государств

оказался под вопросом. Что касается риска, связанного

с экологическими катастрофами, эпидемиями, торговлей

оружием массового поражения, наркотиками, ни у кого

нет сомнений в необходимости сотрудничества. Но далеко

не столь однозначен вопрос о правах человека. Не так давно

А. И. Солженицин призвал к восстановлению смертной

казни в отношении террористов. На фоне борьбы за смягчение

наказаний, гуманизацию мест изоляции преступников

это можно расценить как нарушение прав человека и даже

возврат к ГУЛАГу. В порядке мысленного эксперимента

можно предположить, что последуют серьезные международные

санкции. Очевидно, что террористов и продавцов наркотиков

необходимо наказывать более жестоко, чем остальных

правонарушителей. Однако открыто об этом никто не

может заявить, так как это антигуманно и ущемляет права

человека.

Положительным результатом полемики Хабермаса и Лу-

мана можно считать реабилитацию политического, которое

немцы, как и русские, склонны подчинять морали. Люди

разделялись на хороших и плохих, а последние воспринимались

как чужие, по отношению к которым допускались

репрессии. И нам давно пора освободиться от утопии, что

проблема построения хорошего общества сводится исключительно

к тому, чтобы собрать всех, ведущих аморальный

образ жизни, в одно место и приставить к ним строгого надзирателя.

Кажется, что с хорошими иметь дело легко, а проблема

состоит в том, как жить с плохими другими. Приходится мириться со злом прежде всего потому, что оно неизбежно.

Перевод проблемы другого в сферу политического,

беспринципность и инструментальность которого Хабермас

цивилизует на основе своей теории коммуникативного

действия, открывает возможность практического решения.

Суть его состоит в реалистическом признании такого Другого,

который не является романтической выдумкой философов

или антропологов, а живет и работает рядом с нами

В рамках современного мультикультурного многонационального

общества. В силу этого он уже понимает наш язык,

разделяет общие установки и принимает некоторые ценности.

Он не может стать абсолютным скептиком или террористом,

если, конечно, его не загонять в угол, например,

урезая его социальные права, зарплату и заставляя думать,

пить, есть и одеваться так, как это делают представители

государствообразующей нации. Хабермас считает, что

включенность другого осуществима лишь в плоскости рациональных

переговоров, т. е. коммуникации.

Границы либерально-коммуникативного проекта

Либеральный проект хорош, пока его защитники с иронией

относятся к попыткам его абсолютизации и не отвергают

других форм жизни. Взамен натуралистического или

онтологического обоснования либерализма следует использовать

культурантропологический подход. Это значит спрашивать,

какими институтами осуществляется общественное

единство, что приходит на место христианских практик

греха и покаяния, связывающих людей страданием и состраданием,

чем компенсируется формальное право, которое

не только не восстанавливает поврежденную в результате

преступлений социальную ткань, но еще больше разрушает

ее? Что приходит на место государства и соответствующей

системы репрессивных органов и дисциплинарных пространств,

чтобы исключить бестиализацию людей? Наконец

мы должны спросить: не являются ли новые формы власти

не только более эффективными, но и более репрессивными,

чем прежние, не является ли свобода в либеральном обществе

иллюзией? Вряд ли современное общество контроля

обеспечивает больше возможностей свободы по сравнению

с дисциплинарным.

Настороженность вызывает и то обстоятельство, что далеко

не всегда и не везде либерализм оказывается средством

процветания жизни. Интеллигенция, тяготеющая к сохранению

национальных традиций и культурной почвы, критикует

либерализм за отказ от духовности —совокупности представлений

об истине бытия, идеалов гуманизма и христианкой

морали. Политики озабочены умалением роли государства.

Социалисты и демократы беспокоятся, что в условиях

рынка люди окажутся незащищенными, а сторонники аристократической

ориентации боятся утраты высших ценностей,

которые реализует и защищает элита. С точки зрения

морали, либерализм представляет собой абсолютно бессердечное,

прагматическое мировоззрение, лишенное сострадания,

нравственной солидарности и поэтому обрекающее общество

на деградацию.

Сильные государства, обеспечивающие выживание, развитие

как людей, так и созидаемой ими культуры, опирались

не только на военную силу, но и на символическую —религиозную,

моральную, национальную, идеологическую мобилизацию.

Государство не оставалось идеей, а строилось

как система эффективных институтов и специфических дисциплинарных пространств, в которых осуществлялось формирование

государственного тела. Главное богатство государства

—это люди, наделенные общественными добродетелями

и, прежде всего, чувством патриотизма. Отказ государства

от воспитания и социальной защиты своих граждан,

снижение его роли до функции надзирателя за соблюдением

прав человека кажется слишком опасным.

Независимо от протеста национальных элит рынок и торговля

взламывают жесткие национально-этнические и государственные

фаницы. Чужие привозят товары и выполняют

работу, которую не хотят или не умеют делать свои. Рынок

характеризуется либералами как глобальный тип порядка,

который превосходит любую форму сознательной организации,

ибо позволяет адаптироваться множеству незнакомых

существ, будь то эгоисты или альтруисты. Главная цель рыночного

общества абсолютно инструментальна, она гарантирует

абстрактный порядок, дающий возможность каждому

преследовать свои цели. Опора на рынок приводит либералов

к космополитизму. В этом многие видят их недостаток.

Сначала консерваторы, а затем противники глобализации

выступают против уничтожения национальных фаниц. Всемирный

банк и особенно валютная биржа отрываются от

реальной экономики. Это приводит к тому, что деньги уже

не являются эквивалентом труда, природных запасов той или

иной страны. Протест против глобализации вызван тем, что

курс национальной валюты зависит от ифы на межбанковских

валютных биржах и в зависимости от нее находится

благосостояние как отдельного человека, так и страны

в целом.

Либерализм переносит идеологию, формировавшуюся в

эпоху расцвета капитализма, для которого национально-го-

сударственные перегородки во всех формах —от таможенных

пошлин до регулирования рынка —стали препятствием,

на современность. Глобализация обнаружила несостоятельность

его универсалистских претензий. Из средства критики

фундаментализма и тоталитаризма он превратился в их

защитника. Сегодня стало очевидным, что тоталитаризм изменился,

он перешагнул границы национального государства

и осуществляется в транснациональный, трансполитический

и даже транссексуальной форме.

Парадоксально, что гуманизм и мораль в рамках этого

мегапроекта обернулись репрессивностью: права человека,

который, разумеется, определяется как европеец с его

набором ценностей, ущемляет права местных культур, опирающихся

на собственные традиции и нормы нравственности,

которые всегда дополняли общечеловеческую мораль.

Последняя обеспечивала общение с чужими и гарантировала

необходимую степень толерантности. Возникает вопрос: достаточно

ли этих всеобщих и формальных требований вежливости

по отношению к чужому для регулирования отношений

среди своих?

В начале века русский историк Данилевский недипломатично

и даже грубо обнажил римскую правду (в смысле

ищите кому выгодно) отношений между Россией и Европой.

При этом он утверждал, что ни не могут завоевать,

победить, колонизовать друг друга, так как одна не существует

без другой и только в процессе взаимной игры сил,

конкуренции и соперничества они обретают динамическую

энергию, преодолевающую безжизненную стагнацию, от

которой не предохраняют накопление денег или оружия. Настоящий

капитал государства —это запас исторических

сил, который медленно накапливается этносом и потом дает свои плоды. Наиболее важной мыслью Данилевского

является идея баланса. Поскольку нельзя заниматься самообманом

и скрывать, что Россия и Европа —противники,

каждый из которых имеет свой интерес и одновременно не

может существовать друг без друга, постольку они обречены

на поиски равновесия, которое оказывается не статичным,

а динамичным.

Если классическая философия считала, что индивиды

смогут договориться и мирно сосуществовать друг с другом

на основе разума, то современные философы в связи с дискредитацией

универсалистских представлений о разуме и

поисками новой концепции гибкой, изменчивой рациональности

вынуждены были искать какие-то вне- или докогни-

тивные основания единства. Между тем выбор новых оснований

единства языка, морали, науки, политики не так уж

широк. Поскольку вера в бога, в бытие и истину пошатнулась,

а переговорный процесс демократической общественности

чаще всего оказывается безрезультатным, то остается

апелляция к стихийным силам жизни.

Проект мирового гражданства вызвал протест у интеллектуалов,

защищающих как национальные, так и маргинальные

ценности и идиомы. Метафизика и мораль вынуждены

оценивать и доказывать свои преимущества, ссылаясь

на самих себя. И поэтому попытки выработать универсальный

язык (метафизика, религия, мораль) для оценки любых

высказываний и действий на практике приводят к оправданию

своего и осуждению чужого. Опираясь на технику деконструкции,

Ж. Деррида в докладе на международном коллоквиуме,

посвященном теме культурной идентичности,

тщательно отследил остатки воинственного европоцентристского

дискурса в современных проектах как метафизиков,так и практических политиков.10 Во многом его аргументы

направлены против проекта Хабермаса, в основе которого

лежат ключевые понятия демократии, разума и нравственности.

Деррида указывает на недостатки рациональности,

которая тесно связана с европоцентризмом. Как выход он

предлагает разум, открытый к другому и открывающий другое

внутри своего. Точно так же демократия не является, по

его мнению, чем-то уже сформировавшимся окончательно и

универсальным.

В таких делах, какими являются отношения к другому и

тем более чужому, рациональных аргументов не всегда достаточно.

Не абсолютизируем ли мы профессорскую модель

коммуникации? Сегодня сомнения в ее универсальности зарождаются

в связи с интенсивным развитием экранной

культуры, которая расценивается книжными интеллектуалами

как эрзац бестиализирующих зрелищ времен Римской

империи. По отношению к аудиовизуальным средствам коммуникации

недостаточна и техника деконструкции. Сила

современных экранных медиумов по сравнению с книгой

состоит в том, что они опираются на образ и звук. Она

проистекает не из идей, истин или сущностей, она не предполагает

рефлексию, т. е. переключение внимания с формы

знака на его значение. В масс-медиа образы представляют

сами себя и не отсылают к тому, чему учат в университете.

Отсюда изображения вещей или политиков в рекламных

роликах воздействуют по-иному, чем интеллектуальные

знаки. Зритель видит красивую вещь или внушающее

доверие лицо политика, слышит бархатный обещающий неземные блага голос, попадает под воздействие завораживающего

взгляда.

Идолократия, иконофилия, фетишизм —это, конечно,

не современные феномены. Поражает парадоксальное возрождение

сегодня какой-то примитивной магической, оккультной,

магнетопатической техники производства визуальных

знаков, которые не имеют никакого смысла и не требуют

рефлексии, зато эффективно вызывают те или иные

психические реакции. Фантастический поворот к образам,

к образной культуре становится сегодня реальной возможностью

благодаря масс-медиа, которые продуцируют визуальные

знаки в сфере рекламы и политики, знаки, которые

ничего не обозначают, за которыми ничего не стоит и которые,

вопреки реалистической теории познания, оказывают

непостижимое воздействие на поведение людей. Свидетельством

того, что родные лица и голоса —это продукты не

только этноса, но и культуры, является история европейской

живописи и музыки. То, что можно назвать лицом Родины-

Матери, культивируется веками и затем присваивается и переприсваивается

на политическом уровне. Как мы переориентируемся

в звуках и образах, как меняются и меняются

ли наши песни и лица —вот важные вопросы межкультурной

коммуникации. Как представитель основной нации, Ха-

бермас, конечно, воспринимает отличия лица, голоса и запаха

другого. Как и почему среди тысячи лиц и голосов мы

различаем свои и чужие? На этот вопрос пока еще отсутствует

четкий ответ. Настоящий коллектив единомышленников

—это не автономные индивиды, преодолевшие свои

приватные интересы на основе идеи. Основой единства выступает

не исследование, а дружба, и если ее нет, то никакими

силами нельзя достичь солидарности. Именно дружба,основой которой является прежде всего телесная симпатия,

прощает другому его инаковость. Вытерпеть поведение другого

легче в том случае, если его голос и лицо кажутся тебе

родными. Лица и звуки, которые останавливают наше внимание,

обещают то, о чем мы мечтаем, или то, о чем поется

в героических песнях. В качестве эталонов выступают прежде

всего лицо матери и голос отца, виды родного уголка — дома и ландшафта и звуки песен, которые мы пели еще

в детстве. Причастные к ним будут ревностно оберегать свое

от чужого и собираться в коллективы вовсе не по цвету интеллектуального

оперения. Их участники, обреченные быть

героями, чаще всего пропадают без вести. Они вечно находятся

в поисках золотого руна и не возвращаются домой.

Их судьбы трагичны. От героев остаются только монументы.

Осознание трагичности фигуры народного героя, а не только

интенсивно развивающийся среди молодежи индивидуализм,

и приводит к осторожному отношению к национальной

идее. Остается вопрос: следует ли целиком отбрасывать все

то, что в ней есть? Ведь песня все равно возвращается, и

мелодия нашего гимна самый яркий тому пример.

ВОВЛЕЧЕНИЕ ДРУГОГО