Предисловие

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 

Каждое из этих трех эссе: «Страсти», «Кроме имени», «Хора» – представляет собой независимое произведение и может читаться как таковое. Если мы посчитали возможным опубликовать их одновременно, то потому, что несмотря на особое происхождение каждого из них, единая тематическая нить пронизывает все три. Они формируют своего рода «Эссе об имени» в трех главах или трех периодах. Это также и три фикции. Если следовать знакам, которые из тишины подают друг другу персонажи этих трех фикций, то можно услышать, как звучит вопрос об имени там, где он срывается на краю зова, просьбы или обещания, до и после ответа.

Имя: что так называют? Что понимается под этим, под именем имени? Что случается, когда дают имя? Что же дают? При этом не предлагается что-то, не передается ничего и тем не менее, что-то случается, что восходит к дарованию – как говорил Плотин о Благе – того, что не имеют. Что происходит, в частности, когда 10 Ж. Деррида нужно прозвать, переименовывая там, где не хватало именно имени? Что превращает имя собственное в прозвище, в псевдоним или криптоним, являющийся в одно и то же время особенным или особенно трудным для передачи?

«Страсти» говорят об абсолютной тайне, одновременно существенной и чуждой тому, что обычно называют словом «тайна». Чтобы прийти к этому, нужно было осуществить инсценировку – во время более или менее фиктивной репетиции на сюжет «это тело мое», в ходе размышления над парадоксами вежливости – опыта, где властвует неподдающийся оценке долг. Однако, если и существует что-то похожее на долг, то не должен ли он состоять в том, чтобы не быть должным, быть должным без долга, быть должным не будучи должным? Быть должным не будучи вынужденным действовать «согласно долгу» или, как говорил Кант, «по обязанности»? Какие этические и политические последствия могут из этого вытекать? Что должно понимать под этим именем – «долг»? Кто может взять на себя обязательство привнести его в ответственность?

«Кроме имени». Два собеседника ведут летним днем разговор между собой – это следующая фикция, – рассуждая, главным образом, об имени имени, имени бога и о том, что происходит с ним в так называемой негативной теологии, там, где прозвище, Сверх-Имя (SurNom) называет неназываемое, т. е. одновременно то, что нельзя и не должно называть, определять или знать, поскольку то, что прозывают, при этом скрывается, не содержась в этом прозвище, уходит по ту сторону бытия. Туда, где негативная теология как бы открывается перед грядущей (сегодня или завтра) «политикой». Такого рода фикция подвергает себя риску сделать несколько шагов по направлению руин или следов «ангельского скитальца» (Ангелус Силезиус). Что есть прозвище (Сверх-Имя)? То, что больше имени, но также и то, что вместо имени. Дается ли оно навсегда во спасение имени? Во спасение вообще: во здравие или в прощение?

«Хора» («χωρα») – это самый ранний из трех очерков, однако он не служит их прообразом или прародителем, как можно было бы подумать. Он всего лишь толкует некоторые платоновские апории. Тимей ( χωρα в буквальном переводе с греческого означает 1) страна, земля; 2) воображаемое место; 3) положение. В переводе «Тимея», сделанном С.С. Аверинцевым (см. Платон. Собр. соч. В 4 т. – М.: Мысль, 1994. – Т.3. – С.421-500), мы можем найти иное понимание термина. У него он означает «пространство», тогда как Ж. Деррида придерживается более )называет «χωρα» (местонахождением, местом, промежутком, участком – неким воображаемым местом) некую «вещь», которая не имеет ничего общего с тем, чему она вроде бы «дает место», по сути ничего никогда не давая: ни идеальных первообразов вещей, ни подражаний действительному творцу. Под вашим взором проявляется заключенная сама в себя идея. Бесчувственная и бесстрастная, недоступная риторике, хора обескураживает, она «есть» то самое, что делает напрасными попытки уверить, хотя кто-то хотел бы от души поверить или желает заставить верить, например, в фигуры, тропы или соблазны дискурса. Ни чувственная, ни умопостигаемая; ни метафора, ни прямое указание; ни то, ни это; и то, и это; участвующая и не принимающая участия в обоих членах пары, хора, называемая также «восприемницей» или «кормилицей», тем не менее похожа на имя существительное (non рrорrе) в единственном числе, и, даже в большей степени, просто на имя (prenom), одновременно материнское и девичье (вот почему мы говорим здесь о хоре вообще, а не о конкретной хоре, как это обычно бывает). Но несмотря ни на что, в опыте, который нам предстоит обдумать, она молча называет только данное ей прозвище и держится по ту сторону любой фигуры: материнской, женской или теологической. А безмолвие, в глубине которого хора якобы называет свое имя (prenom, пред-имя), а на самом деле – только прозвище (surnom, сверх-имя), образованное от своего имени, – это возможно лишь своего рода речь или же ее потаенность: не более, чем бездонная глубина ночи, возвещающая грядущий день.

На предмет хоры нет ни негативной теологии, ни мысли о Благе, Едином или Боге по ту сторону Бытия. Этот невероятный и неправдоподобный опыт, помимо прочих планов, еще и политический. Он не обещает, но возвещает мысль, испытание политического. Сократ, когда он делает вид, что обращается к другим и говорит o politeia, между прочим, подразумевает, что она похожа на хору, на игру воображения, которая всегда проходит незамеченной, на фантазию – неосязаемую, неощущаемую, неправдоподобную, очень близкую и бесконечно далекую, на ту, что обладает всем независимо от обмена или дара. Она есть как бы то, что еще должно быть, – Необходимость, но не обязательство.