6. Островные и береговые укрепления

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

Старая крепость Тронгсунд и острова Выборгского залива были также оборудованы противником как узлы сопротивления. Белофинны построили здесь 77 долговременных и 90 дерево-земляных огневых точек.

Все дороги и подступы к огневым постройкам были минированы. Только на двух островных и береговых узлах сопротивления (Тронгсунд и остров Раван-саари) обнаружено и обезврежено нашими саперами 5 500 мин и различных фугасов.

Мелкие и промежуточные острова, несмотря на слабое их оборудование в инженерном отношении, уже вследствие природных условий (леса, глубокий снег и т. п.) представляла собой серьезные препятствия для наступления наших частей.

Так выглядел Карельский перешеек — мощный плацдарм, подготовленный Финляндией в союзе с крупнейшими империалистическими державами для нападения на Советский Союз. Враги нашей Родины противопоставили нам передовую фортификационную технику в сочетании с географическими и топографическими особенностями Карельского перешейка, одного из самых труднодоступных уголков земного шара. Старший инструктор бельгийской “линии Мажино” генерал Баду, работавший техническим советником Маннергейма, писал:

“Нигде в мире природные условия не были так благоприятны для постройки укрепленных линий, как в Карелии. На этом узком месте между двумя водными пространствами — Ладожским озером и Финским заливом — имеются непроходимые леса и громадные скалы.

Из дерева и гранита, а где нужно — и из бетона, построена знаменитая линия Маннергейма. Величайшую крепость линии Маннергейма придают сделанные в граните противотанковые препятствия. Даже двадцатипятитонные танки не могут их преодолеть. В граните финны при помощи взрывов оборудовали пулеметные и орудийные гнезда, которым не страшны самые сильные бомбы. Там, где не хватало гранита, финны не пожалели бетона”.

Так говорили те, кто создавал линию Маннергейма. Но большевики говорят иначе; большевики говорят словами своего мудрого вождя, словами великого Сталина: “Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять”.

Армию большевиков — Красную Армию, выполняющую приказ партии и правительства, приказ любимой Родины, не смогли остановить на ее победном пути могучие укрепления линии Маннергейма.

Прорыв такой укрепленной линии — дело новое в военном искусстве. В этой области еще не существовало опыта. Не существовало практического решения этой сложнейшей задачи.

Впервые в военной истории эту задачу решила Красная Армия. Советские войска на Карельском перешейке в жестоких боях с врагом захватили 356 железобетонных сооружений и 2 425 дерево-земляных огневых точек, вооруженных 2 204 пулеметами и 273 артиллерийскими орудиями. На развалинах этих укреплений, на руинах знаменитой линии Маннергейма, считавшейся неприступной и неуязвимой, были разгромлены финские войска.

Красная Армия с честью выполнила свою историческую задачу по обеспечению безопасности города Ленина и северо-западных границ нашей Родины: плацдарм для войны против Советского Союза, подготавливавшийся в течение двух десятилетий на Карельском перешейке, был разрушен и перестал существовать.

 

Первый месяц войны

 

Вл. Ставский

 

Что случилось в районе Майнилы (Из записной книжки)

Внеочередная V сессия Верховного Совета СССР, начавшая свою работу 31 октября 1939 года, в первый же день заслушала доклад председателя Совета Народных Комиссаров и Народного комиссара иностранных дел товарища В. М. Молотова о внешней политике Советского Союза.

Сессия постановила единодушно одобрить внешнюю политику Советского Союза.

И вместе с избранниками народа всей душой, всем сердцем одобрили мудрую сталинскую политику Советского Союза в области международной 170 миллионов населения нашей Родины.

Одобрили всем сердцем, всей душой эту политику и 13 миллионов населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Полномочные представители Народных Собраний западных областей Украины и Белоруссии прибыли на сессию с декларациями о провозглашении советской власти и с просьбой принять эти области в состав Советского Союза. И в этом тоже звучала победа внешней политики социалистического государства.

В докладе товарища Молотова были с предельной ясностью освещены наши взаимоотношения с Финляндией. Шли переговоры. В условиях той международной обстановки Советский Союз не только имел право, но и обязан был принять серьезные меры для укрепления своей безопасности. Особенно в связи с тем, что Финляндия — это морской подступ к Ленинграду, а ее сухопутная граница в каких-нибудь 30 километрах нависла угрозой над городом Ленина.

Наши предложения Финляндии ограничивались тем минимумом, без которого невозможно было обеспечить безопасность СССР и наладить дружеские отношения с Финляндией. Мы начали переговоры с предложения заключить советско-финский пакт взаимопомощи, — Финляндия отказалась.

Мы готовы были идти навстречу Финляндии в тех вопросах, в которых она была особенно заинтересована. В ответ на явное миролюбие и добрососедское заявление главы советского правительства товарища Молотова, сделанное им на сессии, — министр иностранных дел Финляндии Эркко выступил по сути с призывом к войне против СССР. Он угрожал Советскому Союзу, заявляя, что знает, на какие силы может опереться Финляндия, какие силы могут обеспечить “нейтралитет и свободу Финляндии”.

Естественно, взоры всего советского народа, внимание каждого советского патриота были устремлены к городу Ленина, к северо-западным границам Родины.

От финляндских провокаторов войны, действующих по указке своих заморских хозяев, мы ждали в любую минуту всякой пакости. На советско-финской границе было усилено наблюдение за тем, что затевается там, у врага.

* * *

21 ноября, за пятидневку до провокации у Майнилы, я был на границе у моста через реку Сестру, на Выборгском шоссе. Журчала под бугром студеная зимняя вода. Там, за мостом, виднелись столбы и колья проволочных заграждений. Хмуро чернели на той стороне высокие ели, раскачивались под ветром кроны двух гигантских сосен. Словно мрачное воронье, торчали на сучьях сосен финские наблюдатели. Правее сосен, на бугре просматривалось бетонированное сооружение. Дорога за мостом упиралась в противотанковый ров. И еще было ясно видно: всюду следы, всюду большое движение — укрытое, тайное, ночное.

С бугра около Майнилы видна на той стороне реки Сестры деревня Тамисспена. Возвышается большое здание школы. Оно занято солдатами. Подход к школе замаскирован, укрыт свежесрубленными елками.

С товарищами мы прошли вдоль границы по-над берегом Сестры десяток-другой километров. И всюду дозорные сообщали о приготовлениях врага.

Над землей торжественно шествовала серебряно-голубая ночь. Казалось, можно было разобрать каждую хвоинку на соснах и елях. Из-за дерева вдруг мерцала синяя сталь штыка.

Дозор.

Хрусткая тишина. Напряженный слух вдруг поймал отдаленный стук.

Дозорный сообщает, что на той стороне каждую ночь рубят деревья — стучат топоры, с шумом падают сосны и ели. Белофинны все больше выставляют станковых пулеметов, противотанковых пушек.

Враг готовился, затевал провокации. Население финских деревушек было выселено. Ни одного огонька.

А на нашей стороне — жизнь радостная, яркая. Приветливо светятся окна в домах сел и деревенек. Над зазубринами елового леса встает полная светлая луна. Искрится синий снег. И от этого сказочного леса, и от луны, и от звонкого мороза, от милых огней в домах моей Родины на душе радостно и легко, как в детстве.

Под соснами собираются красноармейцы. В хрустально чистом воздухе задорно звенит молодой смех. Чеканно стучит движок. Начальник клуба с киномехаником спешат — налаживают экран между стволов.

Тут же разговаривают бойцы.

Пулеметчик Молчанов Дмитрий, рыбак с берегов Охотского моря, веско заявляет:

— Что делается за границей — это мы все понимаем. И все их гнездышки, пулеметные и другие, знаем по ракитам да по соснам!..

В голосе его чувствуется непоколебимая сила убеждения, ясность сознания, уверенность в правоте своего дела.

Проходит над землей ночь: в угрюмо злобных действиях там, на финской стороне, в живом и чудесном сверкании огней — на нашей.

Днем словно вымирала белофинская сторона. Только наблюдатели на вышках и деревьях чернели в своих тулупах зловещими сычами.

* * *

Так шли дни, вплоть до 26 ноября.

Это был обычный наш день на границе. К утру выпал легкий снежок. И воздух был особенно свеж.

В поле, в лесу шли обычные красноармейские занятия. Группа лыжников мчалась по равнине, стремительно спускалась с бугров и косогоров, взлетала на высотки.

И этот мягкий, бодрящий день, и румяные деловые лица красноармейцев, и легкий звон синиц в лесу, — все сливалось в одно светлое и легкое впечатление.

И вдруг оттуда, с угрюмой финской стороны, резко гукнула пушка. Еще и еще.

По воздуху с нарастающим воем пронеслись снаряды. Они разорвались на нашей, советской стороне. И на свежий снег брызнула кровь.

Так же внезапно, как и открыли огонь, замолкли на финской стороне пушки.

Лежали на снегу убитые наши товарищи. На лицах у них как будто навеки застыла печать недоумения.

* * *

Раненым оказывали помощь. Превозмогая боль, говорили они, как предательски подверглись обстрелу, как снаряды разрывались прямо среди бойцов, занимавшихся учебой на вершине бугра около Майнилы.

Из подразделения в подразделение и на всю страну летела страшная весть.

— Провокация! Финская буржуазия начала стрелять по нашим людям, на нашей земле.

На землю падали синие сумерки. С Балтики рванулся сырой и тревожный ветер. Гулко зашумели сосны и ели, раскачивая Черными лапами.

Наступала ночь гнева и скорби. От Майнилы, от полянки, забрызганной кровью дорогих товарищей, мы шли из части в часть — говорили с красноармейцами, командирами, политработниками.

Пулеметчик Спокойчев Дмитрий — высокий и стройный, горячий, страстный — громко сказал:

— Когда выстрелы были — мое сердце огнем занялось! К бою я готов! Как и все мои товарищи! Так я хочу товарища Молотова попросить: “Давайте, товарищи правительство, приказ скорее. Время за все рассчитаться с врагами! Терпения нашего нет”.

Всюду — жаркое волнение. Уже обсудили товарищи и сообщение ТАСС, и ноту советского правительства, направленную Финляндии. Всюду — одно: к бою готовы, не терпится, скорее бы приказ.

В кругу бойцов поднимается командир пулеметчиков лейтенант Яковлев, и все слушают его с огромным вниманием.

— Быть готовым — это правильно... Недалек час. А сколько мы перенесли от провокаций, от злобы врага. Я девять лет на финской границе. Провокациям счет потерял. Ну, скоро и провокаторам, и тем, кто ими там управляет, будет крышка...

Скоро утро. Не спят на границе. В сумерках рассвета на бугре около Майнилы чернеют разрывы вражеских провокационных снарядов, алеет кровь наших товарищей.

Вот что случилось 26 ноября 1939 года в районе Майнилы.

 

Полковой комиссар С. Ковтуненко

 

Накануне

Когда глядишь на ту сторону, за границу — все как будто спокойно: леса, холмы и деревья на пригорке. Но присмотришься глазами пограничника и видишь: на сосне примостился финский наблюдатель, за ветками прячется телефонист, а внизу еле заметны покрытые ветвями холмики — это брустверы окопов. Там, в земле — белофинны.

В прошлую ночь они суетились, пробирались ползком к границе и уходили обратно. Утром все стихло, но Выборгское шоссе перерезал свежий окоп, и по бокам в кустах выстроились замаскированные пулеметы.

День за днем глядят пограничники через реку Сестру, и каждый день на том берегу “новости”.

Вчера у моста были видны следы свежей земли, и в гору змеей потянулся кабель. Сегодня у сараев можно разглядеть новые окопы.

Потом прогремели выстрелы провокаторов у деревни Майнила.

Никто не созывал людей. Бойцы, командиры, политработники сами собрались на поляну к землянке-клубу.

Трибуной служила автомашина. Начался митинг.

Первым говорил знатный танкист Федор Дудко.

— Нашему терпению пришел конец. Ждем от правительства боевого приказа, чтобы раз и навсегда обуздать зарвавшихся поджигателей войны!..

Младший командир Луппов пошел к трибуне. Не дойдя до нее, он в нетерпении крикнул:

— Чего много говорить? Пошлите наш экипаж первым в бой...

По-прежнему день за днем глядели пограничники через реку. Маскируясь, возились в земле белофинны. Напряжение все возрастало.

Бойцы и командиры целыми днями ощупывали и осматривали каждую деталь своих танков, протирали и смазывали пушки и пулеметы.

Радиоприемники в землянках не переставали работать круглые сутки. Если люди ложились спать, обязательно оставляли дежурного у радиоприемника.

День 29 ноября, с утра туманный, начался обычно. Продолжали боевую учебу, а к вечеру мылись, чистились, брились.

Наступали сумерки. Снег падал большими хлопьями на деревья, на танки...

В штабе бригады шло совещание. Командиры и комиссары частей, выслушав приказ Военного Совета Ленинградского военного округа, по телефону приказали собрать коммунистов и комсомольцев, а через полчаса весь личный состав. И вот по лесу понеслось:

— Коммунисты и комсомольцы на собрание!

Навстречу ответственному секретарю бюро комсомольской организации Бергангу бросился механик-водитель Иванов.

— Товарищ секретарь! Наверно, приказ получен?

— Еще ничего не знаю, — ответил Берганг.

Собрались быстро, все как один. Землянка полна. Растет нетерпение.

Вдруг дверь распахнулась. В землянку вошли командир батальона капитан Ушаков, комиссар старший политрук Бекасов и представитель политотдела. Стало тихо. Керосиновая лампа еле мерцала в темноте, освещая тусклым светом потемневшие от ветра лица.

Все внимательно слушают: — перейти границу, разгромить финские войска, раз и навсегда обеспечить безопасность города Ленина — колыбели пролетарской революции, безопасность северо-западных границ нашей Родины.

— За нашу любимую Родину! — крикнул комсомолец Самойлов. — За великого Сталина! За главу Советского правительства Вячеслава Михайловича Молотова! Ура!

“Ура” прокатилось из землянки по лесу. Все встали и запели “Интернационал”. Бойцы, собравшиеся группами у землянок, еще не зная в чем дело, подхватили пролетарский гимн, и казалось, что поют не только люди, — поет лес, земля, поет небо.

Принята короткая резолюция. Вскакивает с места комсомолец Васин. Говорит воодушевленно:

— За любимую Родину, за великого Сталина буду громить врага, не пожалею своей молодой жизни. Пошлите нашу машину первой в бой!..

— Становись! — раздалось в ротах.

В темноте батальон быстро собрался на митинг. Валил густой снег. Начало подмораживать. Тусклый свет фонаря едва освещал лица ораторов. Гремело красноармейское “ура”...

Ожидали приказа о выступлении в бой.

В 23 часа у комиссара батальона тов. Бекасова появилась в блокноте запись:

“Настроение личного состава боевое. Все рвутся в бой. 82 человека подали заявления о приеме в партию”.

Приказано всем спать. Накопить силы для боя. Улеглись, но разве можно уснуть в такую великую ночь.

Кажется, все уже спят, но вот мы входим в землянку, и сразу все открывают глаза.

— Товарищ командир, встаем? Выступать?

— Да спите же, товарищи, спите спокойно, пользуйтесь отдыхом.

Снова все закрывают глаза, будто спят, и только кто-то, не выдержав, глубоко вздыхает и говорит недовольным тоном:

— Чего тянуть, и так уж выспались. Кажется, все уже спят, но вот окрик часового и еще, еще... Караульные окликают водителей. Водители один за другим идут к танкам.

— Зачем вы пришли сюда?

— Как зачем? Машину посмотреть.

Людей нельзя удержать в землянках. Мороз становился крепче. Всем хотелось убедиться, не застыло ли масло. Почуяв мороз, потянулись из землянок и водители колесных машин.

— Я снаряды подвожу и патроны. Мне надо все проверить, — говорит Михайлов.

— А у меня горючее, бензин в цистерне, — говорит Алексеев. — Замерзнет радиатор, что я буду делать?

— Я с продовольствием, — говорит Митрофанов. — Не подвезу продовольствия, — вы голодные будете.

Всю ночь кипела работа. Командиры не спали. Они внимательно изучали исходные позиции, боевой курс, переправу. Уточняли боевую задачу.

И всю ночь работала разведка.

Бойцы поднялись по тревоге. Зашумели моторы, люди еще и еще раз проверяли себя и свое оружие, каждый мысленно прикидывал, как будет форсировать реку, преодолевать рвы, надолбы, уничтожать вражеские противотанковые орудия и пулеметы.

Мимо танков проходили части, подтягивались резервы, шел второй эшелон.

Связисты непрерывно проверяли линию. Ночью прошла тяжелая артиллерия — туда, к самой границе. У реки в лесу, широко по фронту, рассыпалась пехота.

Танкисты ожидали сигнала. Забрезжил рассвет. Было без пяти минут восемь. Все стихло вокруг...

Без одной минуты восемь. Бледнеет восток. Ни звука. И вдруг разом в тысячах мест блеснули зарницы гаубиц, заревели тяжелые дальнобойные орудия. Непрерывно свистели и разрывались снаряды. Глухо били крепостные орудия. Это вступили в бой Кронштадт и его форты.

Небосклон стал краснеть, потом вспыхнуло яркое пламя. Горел финский кордон. Белофинны стали отвечать из пулеметов. Запели пули. Артиллерия белофиннов, едва успев сделать три выстрела, была раздавлена ураганом металла.

Стихла канонада. Двинулась вперед пехота. Зашумел, закачался лес. Это стальная лавина танков, преодолев реку, устремилась на врага. На башнях было написано: “За Родину, За Сталина!”

Сержант К. Кравченко

 

Так началось

Получив 24 ноября разрешение командира взвода, я взял лыжи и ушел кататься. Первая в ту зиму лыжная прогулка была продолжительной, но я не чувствовал усталости. Возвратившись в подразделение, я протер лыжи и поставил их на место. В казарме было весело и шумно. Время подходило к ужину. После ужина — кино.

— Товарищ отделенный командир, вас вызывают в штаб, — сообщил мне дневальный.

Я шел и раздумывал. Положение на границе напряженное. Что-то меня ожидает в штабе?

Явился к командиру батальона капитану Аксенову.

— Товарищ Кравченко, поручаю вам выполнение ответственной задачи, — сказал мне капитан Аксенов. — Нам известно, что белофинны предпринимают различные военные меры против нас. Ваша задача: вести самое тщательное наблюдение за белоостровским железнодорожным мостом. Все, что увидите, записывайте и обо всем докладывайте мне. Командир роты выделит вам отделение бойцов. В случае боевых действий задача вашего отделения — захватить мост, не допустить, чтобы его взорвали. Действуйте решительно и смело. Задача ясна?

— Ясна, товарищ капитан!

Это была первая порученная мне боевая задача.

Вернувшись в казарму, я принял отделение. Мы взяли необходимые для наблюдения приборы и двинулись в путь. Перед уходом я написал записку своему товарищу: “Петя! Смотреть кинокартину сегодня не буду. Иду выполнять боевой приказ. Подробности узнаешь после. С комсомольским приветом. Константин...”

Но только через несколько дней я получил боевое крещение. Когда заговорила наша могучая артиллерия, я скомандовал своим окопавшимся бойцам:

— Отделение, вперед, за мной! — и мы бросились на железнодорожный мост.

Белофинны открыли по мосту пулеметный огонь. Наша артиллерия уничтожила пулеметное гнездо. Враг был сбит и стремительно отступал. Мы осмотрели мост и полотно — все было целым. Белофинны при отступлении не успели его взорвать.

Под рельсами у самого моста мы обнаружили хитро замаскированные мины. Быстро вытащили их, сложили под откосом и поставили знак.

Не теряя времени, отделение вместе с ротой направилось вперед. Сквозь лес мы разглядели белый дом финской пограничной комендатуры. Из окна застрочил пулемет. Дом был сразу окружен, и пулемет замолчал.

Командир взвода лейтенант Лехтовецкий, взяв с собой шесть человек (в их числе был и я), повел нас к комендатуре. Взломали прикладами дверь и окно, вошли внутрь. На окне стоял станковый пулемет с лентой. Вскоре мы нашли и пулеметчика: он спрятался в шкафу под висевшей там одеждой. Это был первый шюцкоровец, взятый нами в плен...

После обеда командир роты приказал произвести разведку приморского шоссе, и если обнаружим мины, — уничтожить их.

Продвигаясь вперед по шоссе, мы внимательно осматривали дорогу и перекрестки. Один перекресток показался подозрительным. Из-под снега кое-где виднелась солома. Осторожно разгребая снег руками, я нашел мину, похожую на кастрюлю. Вспомнив порядок расстановки мин, я уже без особого труда определил, где находится вторая.

Мина была незнакомой системы. Посредине — медный стержень. Металлическая оболочка выкрашена в коричневый цвет. Тщательно осмотрев мину, я увидел, что стержень вывинчивается. Это и был взрыватель. Так мы открыли простой секрет финской (английской) мины.

Узнав, как обезвреживать эти “сюрпризы”, бойцы начали расчищать минное поле. На сравнительно небольшом участке мы вынули 40 замаскированных мин, разрядили и уничтожили их.

После небольшого отдыха я направился с отделением в Териоки. Город уже был занят батальоном капитана Угрюмова. Небольшие группы белофиннов еще держались в отдельных домах и в церкви, встречая проходившие части и обозы пулеметным огнем. Эти группы вскоре были уничтожены.

За два дня боев с белофиннами мое отделение не только выполнило задачу по захвату моста, ознакомилось со многими видами препятствий, но и научилось быстро их преодолевать под огнем противника. Эта наука первых боевых дней принесла нам впоследствии громадную пользу.

Младший лейтенант Боловин

 

Через реку Сестру

Где-то раздался первый выстрел, и через секунду воздух грохотал от беспрерывной орудийной стрельбы. В первые минуты без привычки охватывает какое-то оцепенение. Не знаешь, куда деваться, кажется, вот тебя воздухом оторвет от земли. Но это лишь в первые минуты, а дальше свыкаешься.

Я иду с начальником штаба в район постройки моста через реку Сестру. Артиллерийская подготовка продолжается, через головы летят сотни снарядов. Ощущение такое, что снаряд вот-вот заденет голову. Первое время от каждого пролетающего снаряда ложимся, а потом надоедает, поднимаемся и идем во весь рост. Вот и граница. До цели метров двести, осталось лишь пробежать поляну и спуститься вниз к мосту. С финской стороны слышится треск пулемета. Броском преодолеваем поляну, и мы у моста. Мост уже строится. Бойцы с исключительным воодушевлением выполняют первую боевую задачу. Человек пятнадцать бойцов стоят по пояс в холодной воде, у всех желание скорее окончить мост и дать артиллерии и танкам возможность двинуться вперед и громить врага.

Получаю задачу перейти реку Сестру с группой бойцов и организовать охрану строящегося моста. Мы занимаем рубеж обороны. Впереди, метрах в двухстах, здание пограничной финской заставы. Не слышно ни звука. Вот мост построен. Саперы организуют пропуск грузов, регулируют движение, помогают втягивать в гору орудия, повозки и т. д.

С группой командиров идем на заставу финнов. Всюду заметны следы поспешного ухода врага. Вот лежат оставленные брюки, фуражки, даже на столе стоит только что открытая бутылка ликера. Открыли, а выпить не успели.

Вечером, собравшись в штабе, делимся впечатлениями первого боевого дня. У всех хорошее настроение. Батальон хорошо справился с первой боевой задачей. Все три моста через реку Сестру были построены в срок. Саперы батальона в один день расчистили десятки километров дороги от мин. Но вот входит помощник старшины 1-й роты Давыдкин. На лице его тревога.

Он объявляет: убит старший лейтенант Виноградов. Все поражены, — это первая жертва в войне. Не хочется верить. Еще несколько часов назад Виноградов со своей ротой строил мост, помогая то той, то другой группе бойцов в работе. И вот этого командира не стало, он подорвался на мине, расчищая путь для наших войск. Все встали и в напряженном молчании отдали последний долг командиру, погибшему на боевом посту.

Потянулись боевые дни. Штаб часто менял место расположения. Вот мы уже на третьем месте в Кирке Кивеннапе. Этот красивый поселок дотла сожгли отступавшие белофинны. Уцелели лишь редкие сараи или бани. Штаб занимает сеновал. Осматриваем пепелище. Догорает большой лесопильный завод. Останавливаемся у скотного двора; здесь лежат обуглившиеся коровы. Отступая, белофинны зверски истребляют скот, домашнюю птицу — все, что можно предать огню. В штаб приводят пленного офицера. Расспрашиваем его. Он из резерва, учитель, сапер. Ставил минные поля. Рассказывает, что к этой работе привлекалось мирное население.

Идем дальше. Всюду одна и та же картина. Пламя и дым пожарищ. Враг предал огню все, рассчитывая этим задержать наше продвижение.

Младший политрук Г. Катасонов

 

Первая схватка

За окнами красноармейских землянок стояла зима — ранняя, но суровая, вьюжная. Батальон капитана Марченко находился в пограничном с Финляндией поселке Стеклянном. Чувствовалось, что на зарубежной стороне что-то замышляется. Мы знали, что финны хотят спровоцировать наши войска и вызвать пограничный инцидент.

Как сейчас помню настороженные, взволнованные лица красноармейцев. Все ждали решающих событий. Даст ли Советское правительство приказ о переходе границы? Этот вопрос обсуждался около радиорепродукторов, в ленинских уголках, при чтении свежих номеров “Правды”.

Наглые белофинны осмелились напасть на наши пограничные посты. Они убили нескольких наших родных братьев-бойцов. Неужто все это останется безнаказанным?!

29 ноября нас, командиров и политработников, вызвал к себе командир полка майор Гноевой. Он разъяснил сущность событий, указал на необходимость быть в полной боевой готовности. Командир полка заканчивал уже свою речь, как вдруг открылась дверь землянки и вошедший красноармеец доложил:

— Товарищ майор, вам срочный пакет из дивизии. Майор быстро вскрыл конверт, прочитал его, затем встал из-за стола и, волнуясь, сказал:

— Товарищи командиры, получен боевой приказ. Правительство приказало войскам Красной Армии перейти государственную границу. О часе выступления будет объявлено особо...

В землянке воцарилась полная тишина...

Майор продолжал:

— Товарищи командиры! Еще раз проверьте боевую готовность своих подразделений...

Началась усиленная подготовка к походу.

Поздно вечером из штаба дивизии сообщили: “Приказано перейти границу в 8 часов завтра, 30 ноября”.

Нужно было выспаться, отдохнуть, но где там — сон не шел. Мы сознавали выпавшую на нашу долю ответственность перед всей страной, которая ждет от нас самоотверженного выполнения долга.

Ночью состоялось партийное и комсомольское собрание, а затем митинг в нашей полковой батарее.

Никогда до этого я не видел таких собраний. Докладов не было. Речи — короткие, ясные, точные. Слова, идущие от сердца. И сама собой родилась не резолюция, а торжественная, единым порывом рожденная клятва — победить или умереть.

Один за другим поднимаются бойцы. В их речах горячая любовь к великому Сталину, клятва верности Родине...

Так проходит ночь.

Еще темно. Влажный северный ветер пригибает верхушки сосен. Лес шумит... Беззвучно двигаются бойцы к границе, бесшумно занимают огневые позиции, выбирают укрытия, ложатся у пулеметов и минометов. За черной стеной леса не видно врага. Тихо, будто вымер лес, обезлюдел...

На горизонте появилась светлая полоска. Зарозовело небо, вспыхнули отблески далекой холодной зари. С нетерпением смотрят бойцы на часы...

7 часов 40 минут, 7 часов 45, 7 часов 50...

Осторожно, чтобы не производить шума, люди проверяют затворы винтовок...

7 часов 55 минут...

Шепотом передают командиры команду — изготовиться к бою.

8 часов. С треском взлетают в небо ракеты, озаряя слепящим блеском черные стволы деревьев. В то же мгновение прокатывается орудийный гром, умноженный и повторенный лесным эхом. Началась артиллерийская подготовка.

На финской стороне реки Сестры видны разрывы снарядов. Лежа в снегу, мы наблюдаем за разрушениями, производимыми нашей артиллерией.

8 часов 30 минут. Огонь стихает.

Неожиданно наступившую тишину заполняет мощный гул моторов танков и тракторов. За танками идет пехота, движется полковая артиллерия. Вот видно, как головной танк разрывает проволочное заграждение, легко ломает колья, рвет, как тонкую нитку, колючую проволоку. Танки втаптывают гусеницами проволоку и расширяют проход для пехоты...

Под натиском танков финны пускаются в бегство. Они спешно минируют дороги на пути следования наших войск.

Пограничный столб: “СССР — Финляндия”, остался позади. Наша пехота продвинулась далеко вперед, но артиллерии не так-то легко пройти. Сразу же после границы начались болота. Артиллеристам довелось не только встретиться с врагом, но и познакомиться с суровой финской природой.

Перед нами лежало непроходимое четырехкилометровое болото. Кони с трудом тянут полковые пушки. Одно орудие за другим начинает вязнуть в болоте. На помощь коням приходят бойцы, в ход пускаем лямки, бросаем под колеса сучья, хворост. Но предательское болото лишь изматывает силы лошадей и бойцов...

Решено строить мосты. Стали рубить огромные деревья, укладывать жерди, настилать хворост, на себе перенося по шатким бревнам снаряды, повозки и даже пушки.

Преодолев болото, наша батарея догнала передовые части. Не успели мы открыть огонь, как белофинны снова стали отступать. Наш полк преследовал их по пятам.

К вечеру, когда в лесу стало темно, завязалась первая схватка...

Заметив нашу разведку, белофинны стали обстреливать ее из пулеметов, минометов, орудий.

Мы принимаем боевой порядок, открываем артиллерийский огонь по противнику.

Огненные столбы вырастают на вражьей земле. Точный огонь наших орудий вынуждает противника отступить. Он отходит к поселку Пуннус. Поселок, подожженный белофиннами, объят пламенем.

Смелой атакой батальон капитана Марченко сломил сопротивление врага. Наши войска вступили в поселок...

Было уже за полночь. В черном небе полыхали языки пламени. Догорали последние дома селения. После двухдневной борьбы мы мечтали об отдыхе. Замерзшие бойцы грелись в пламени пожара. Говорили уже о том, как бы расположиться в поселке на ночлег.

Осторожный капитан Марченко, однако, приказал оставить поселок, отойти на опушку леса и окопаться в снегу.

Стали занимать опушку леса. Некоторые бойцы не понимали, зачем надо было уходить из поселка. Но вскоре они увидели, насколько был прав капитан, разгадавший финский маневр. Враги хотели заманить нас в поселок и бить по пристрелянному месту из орудий. Не прошло и тридцати минут, как заговорила финская артиллерия. Снаряды точно ложились по поселку. То и дело взлетали вверх горящие балки домов и строений...

Как хорошо, что мы вовремя очистили Пуннус...

Белофинны долго еще обстреливали поселок, а мы лежали в снегу и усмехались.

— Пусть себе стреляют, снаряды расходуют...

Только через несколько часов огонь стих. После короткой паузы он возобновился. На этот раз противник стал бить наугад по лощине. Снаряды ложились метрах в пятидесяти от нас.

Мы рванулись было к орудиям, чтобы ответным огнем подавить вражескую артиллерию. Но приказ капитана Марченко заставил нас остановиться.

— Без разрешения не стрелять. Нельзя обнаруживать свое расположение.

Израсходовав безрезультатно десятка два снарядов, белофинны прекратили огонь.

После трех дней боев и изнурительного похода капитан Марченко объявил, наконец, об отдыхе. Некоторые заснули прямо на снегу. Зоркие часовые охраняли короткий сон бойцов. К утру, когда в морозном тумане взошло солнце, мы уже были готовы к новому бою.

Герой Советского Союза В. Галахов

 

Тридцатое ноября

Это было в первый день войны с белофиннами. Наш полк с боем пробивался через полосу заграждений возле деревни Липола.

Я выполнял задание командира 3-го батальона, где был командиром отделения связи. Со мной было пять красноармейцев. Мы взяли полное боевое вооружение и снаряжение, какое полагается связисту: два телефонных аппарата, инструмент, на спину — красноармейский ранец, к поясу — по две гранаты. Еще винтовку, конечно, и по 30 патронов на каждого. Отправились в путь.

 

 

Герой Советского Союза В. Галахов

 

Как только вышли с командного пункта, сразу очутились в лесу. Утро вначале было хорошее, ясное. Солнышко пригревало, а потом погода совсем испортилась. Небо, оплыв облаками, потемнело. Пошел мокрый тяжелый снег, подул резкий ветер, наметая сугробы по просекам.

Пробираемся мы по лесу, к каждой ветке присматриваемся, потому что финны кругом насажали своих снайперов — “кукушек” — с автоматами.

Выбрались мы на опушку, а там наша рота залегла. Дело свое сделали, ждем приказаний командира роты...

Враги сильно укрепились. Были у них проволочные заграждения, противотанковые гранитные надолбы, траншеи, а в самой деревне Липола — почти в каждом доме огневая точка.

Командир роты Медведев готовил удар по правому флангу, а из крайнего дома деревни несмолкаемо били пулеметы. Пробиваться при такой огневой завесе — значило вести бойцов на верную гибель.

Командир роты увидел меня и сказал:

— Бегите, Галахов, вон на ту высотку, там пулеметный взвод залег. Скажите, чтоб накрыли тех белофиннов, которые бьют из желтого дома.

Я побежал через лес, а кругом такая стрельба, что невольно прячешь голову и бежишь, пригибаясь. С трудом разыскал командира взвода, передал приказание. Он выкатил “Максимку”, пристрелялся и несколькими очередями подавил огонь врага. Больше из этого дома не стреляли. Слышу — командир роты Медведев кричит:

— Ура!..

Бегу обратно и вижу, что бойцы пошли в атаку на деревню. Я тоже повел своих связистов.

Финны, не выдержав натиска, отошли немного, но дальше нас не пустили. Из долговременной огневой точки они повели бешеный огонь. Медведев дал приказ залечь.

Укрылись мы за гранитными надолбами, стреляем оттуда, поджидая, пока наша артиллерия подавит дот.

— Что же, товарищ командир, долго мы здесь лежать будем? — обратился ко мне с вопросом красноармеец Сверличенко.

Я знал, что замаскированная долговременная огневая точка финнов мешает продвижению пехоты. Поэтому, когда залег, все время наблюдал за стрельбой противника. Старался определить, где же этот проклятущий дот. Нельзя ли захватить его каким-нибудь обходным маневром или хитростью?

— Огонь из дота сдерживает наступление нашего батальона, — ответил я Сверличенко.

В конце деревни виднелась небольшая возвышенность, окруженная мелким кустарником. Впереди была лощинка, а позади громоздился густой хвойный лес.

Про себя я подумал:

— Не дот ли это? Уж очень удобная горка... Всю деревню прикрывает.

Решил пробраться к этой возвышенности. Рассказал бойцам про свой план, поднял их, и ушли мы из-за надолб в лес. Вначале пробирались короткими перебежками, а потом, когда достигли кустарника, пришлось ползти. Все труднее и труднее становилось двигаться к доту. Что это дот, я уже не сомневался. Заметил там каменное строение в рост человека, сложенное, как видно, из гранитных валунов и залитое цементом. С четырех сторон узкие проходы, как незастекленные окна в новом доме, и ни одной двери!

Ползем мы все шестеро, маскируясь в кустарнике. Белых халатов у нас в первый день не было, так что прятаться довольно трудно... Мы в шинелях на снегу, как мухи в сметане. Нас сразу можно было заметить, но финны и не подозревали, что к ним так быстро могут пробраться советские бойцы. Они продолжали вести огонь из противотанковых пушек и пулеметов, стараясь задержать нашу пехоту.

Незаметно, переползая из ямы в яму, прикрываясь заснеженными кустами, подползли мы к доту. Осталось до него метров тридцать. Дальше уже ползти нельзя, — финны нас обнаружили и открыли огонь.

— Гранаты! — отдал я приказ и первым бросил гранату. Она глухо разорвалась в середине прохода, осветив пламенем падающих финнов. Вслед за ней полетели гранаты моих бойцов.

— В атаку! — командую я.

Уверенный, что бойцы идут за мной, поднимаюсь и бегу к доту. Меня встречает редкий винтовочный огонь недобитых шюцкоровцев. Врываемся через узкий проход в дот, бьем прикладом и штыком...

— Ура! Дот наш! — кричу я.

Но радоваться было рано. Финны обнаружили, что их огневая точка захвачена, и бросили часть своих сил против нас.

Я расставил бойцов по проходам, и мы частым винтовочным огнем отбили первую контратаку.

— Товарищ командир, — обратился ко мне боец Павлов, — я могу стрелять из этого орудия, — показывает он на захваченную противотанковую пушку. — Снарядов здесь до чорта. Может, повернуть ее да жахнуть по финнам!

— Молодец Павлов! Дельно придумано. Оставив в проходах красноармейцев Балкова и Орлова на случай новой атаки противника, я вместе с бойцами Сверличенко, Стародубцевым и Павловым вытащил противотанковое орудие из дота. С трудом, под непрекращающимся огнем врага, развернули его, поднесли снаряды, но вдруг я заметил растерянность на лице Павлова. Он что-то напряженно искал в самом доте и вокруг него. Ползал по снегу, разрывал сугробы, не обращая внимания на то, что ему ежесекундно грозила смерть. Он был отличной мишенью.

— Что случилось, Павлов?

— Беда, товарищ командир. Белофинны замок с орудия стащили, — волнуясь, ответил боец.

— Как я раньше не заметил, что замка нет? — говорил он про себя, продолжая поиски.

— Товарищ Павлов, возвращайтесь в дот! Убьют! — крикнул я. Но он буквально взмолился.

— Товарищ командир, разрешите еще минуточку поискать.

Не могли они его далеко забросить...

Боец Стародубцев стал помогать Павлову в его поисках. Внезапно раздались выстрелы... Стреляли Орлов и Балков, заметившие группу противника в кустарнике.

— Огонь! — скомандовал я. Все мои бойцы открыли беглый огонь по врагам, снова отступившим в лес.

Когда атака была отбита и наступила тишина, я услыхал стон. Обернулся, вижу шагах в пяти от прохода ползет Павлов и стонет. Бросился к нему на помощь, а Павлов был не один. Будучи смертельно ранен, он не оставил врагу своего убитого друга Стародубцева. Теряя последние капли крови, тащил его на себе к доту.

Я перенес Павлова в укрепление. Накрыл его своей шинелью. Орлов принес туда тело Стародубцева. Новая атака белофиннов не позволила сразу сделать перевязку Павлову.

Он лежал в углу. Улыбка блуждала на его губах. Лицо заострилось, но глаза, несмотря на мучительную боль, светились тихой радостью.

— Товарищ командир... — звал он меня. — Замок... — шептал он пересохшими губами. Ему тяжело было говорить, он задыхался. — Я нашел замок... Он в кармане... Бейте этих гадов!.. Прицел...

Павлов начал бредить...

Очередная атака финнов оторвала меня от умирающего героя.

— Товарищ командир, патроны кончаются! — закричал мне с крайнего прохода боец Сверличенко, продолжая стрелять с колена.

— У меня тоже! — подал голос Орлов.

— У меня только пять штук осталось! — доложил Балков.

Положение наше становилось критическим...

Я сменил бойца Сверличенко у прохода, приказав ему:

— Ползите к своим, доложите обстановку. Пусть шлют помощь и патроны.

— Есть доложить обстановку и привести помощь, товарищ командир, — повторил приказ Сверличенко.

Вскоре он сумел незаметно выползти из дота.

Не прошло и нескольких минут, как финны снова повторили атаку. Теперь я потерял последних бойцов. Орлов и Балков были убиты. Я остался один.

— Что же теперь делать? — думал я. — Оставить дот нельзя. Если белофинны займут его снова, то батальону, пожалуй, не прорваться. А что сделаю один без патронов?

Раздумывать было некогда... Я ходил от одного прохода к другому, ожидая новой атаки.

“Даром я им не дамся!” — решил про себя и еще настороженнее стал присматриваться к ложбинке, через которую они могли подобраться ко мне. Вскоре заметил нескольких финнов, ползущих в белых халатах. Уложил четырех, а остальные разбежались.

Патронов у меня больше не было. Посмотрел: у убитых шюцкоровцев в подсумке патроны (у своих павших бойцов я еще раньше забрал весь остаток патронов). Попробовал вставить обойму в ствольную коробку — не лезет. Стал загонять патроны по одному — пошли. Забрал я у убитых белофиннов все патроны, три пистолета, документы. Встал у центрального прохода лицом к лесу и притаился.

Спускались сумерки. Где-то близко слышался глухой звук разрывавшихся снарядов, яростно выли пролетающие мины, свистели пули. Только в каменном мешке дота стояла зловещая тишина...

Опять увидел ползущих финнов. Теперь они окружали меня. В темноте их стало труднее различать. У меня от напряжения даже глаза заболели, слезиться начали. Подпустил их поближе и давай крыть... Бегу от прохода к проходу, веду частый огонь. Стремлюсь создать видимость, что нас здесь много. Заметались белофинны и снова отступили.

Вдруг недалеко разорвался снаряд, за ним — второй, почти у дота. Волной воздуха меня подхватило и ударило об стену. Не успел придти в себя, как разорвался третий снаряд — у самого прохода...

Сколько я лежал без памяти — не помню. Очнулся от боли. В доте совсем темно. Нащупал рукой больное место на бедре — чувствую мокро, торчит что-то твердое. Закусив губы, вытащил осколок, хотел перевязку себе наложить, да сразу вспомнил, где я нахожусь, и ползком добрался до прохода.

Послышалось, что сзади кто-то возится... “Теперь, — думаю, — конец! С другого прохода подошли”. Взял пистолет, прижался к стене, жду...

На небе к тому времени тучи разогнало, звезды заблестели, показалась луна.

Снова услышал шорох. Теперь совсем близко... Вижу: среди убитых шюцкоровцев поднимается один. Проползет немножко и снова ляжет, потом опять ползет, а в руках финка блестит.

“Недобитый или притворялся?..”

Еще ближе ко мне подползает. Он меня как будто не видит, а я его при луне отчетливо вижу. Только я поднял пистолет, как он кинулся на меня. Но я успел его уложить и... снова потерял сознание.

На этот раз я очнулся от грохота. Мой подвал дрожал, как будто его трясла лихорадка.

“Танки! — подумал я. — Значит, наши прорвались!”

Стало легче на сердце. А рана ноет нестерпимо. Собрал я свои пожитки. Аппараты телефонные нацепил на себя, мешок. Поджидаю своих, прислушиваюсь.

Где-то рядом говорят. Узнал я голоса Зуйкова, Сидорова, Богданова, что из моей роты.

Взял оружие, выхожу к ним.

— Товарищи! — кричу. Они ко мне бегут. Обрадовался, что свои подошли, и они мне тоже обрадовались.

— Мы думали, Галахов, что вас и в живых нет, — говорит Богданов. — Нам Сверличенко про все рассказал... Герои вы, одно слово!

— Ничего! Все в порядке, товарищи. Мне еще жить хочется. Где командир? — спрашиваю я у них.

— А чего хромаете? Ранили что ли? — спрашивает меня Зуйков. Тут я почувствовал боль в ноге. Понял, что меня и в ногу ранили. Но вижу — бойцы в наступление идут. Решил их не беспокоить:

— Ногу отсидел.

— То-то, богатырь! Командир роты в той лощине. Там найдете его командный пункт.

Пошел я в лощину, чувствую, что не могу идти. Опираюсь на винтовку, зубами скриплю, а иду. Нашел командира, докладываю:

— Занял вражеский дот. Удерживал его до прибытия наших частей. Имею потери — четыре человека.

Хотел было доложить, что ранен я, да увидел его сумку и вспомнил про офицерские сумки в доте. Как же это я забыл их взять с собой? Может, там важные документы — карты я сам видел.

— Товарищ командир роты, разрешите вернуться в дот? Я там с убитых офицеров сумки снял с картами и документами. Принесу их.

— Идите, только возьмите с собой нескольких бойцов, — сказал командир.

Иду я с бойцами обратно в дот. Иду и чувствую, что сил моих нет, а вида не подаю. С бойцами шучу, стараюсь показать, что не ранен.

Забрали документы, принесли их на командный пункт, сдали командиру роты. Он меня отправил на отдых.

Кое-как добрался я до сарая. Снял обувь, перевязал ногу, а снова сапог надеть не могу. Ногу всю разнесло, да и бедро болит отчаянно. Все же кое-как обулся.

Зовут ребята ужинать. Откуда только у меня аппетит появился. Так никто из товарищей и не заметил, что я ранен. Только на другой день увидели. Не хотелось ехать в госпиталь, да врачи уговорили:

— Ранение, Галахов, серьезное. Обязательно ехать надо.

Пришлось уехать, а не хотелось. Жалко было с товарищами расставаться.

И то сказать: пробыл один день на фронте и сразу же угодил в госпиталь.

Вернулся я на фронт только 24 января.

Бригадный комиссар К. Кулик

 

Захват Карвалы — Линтулы — Кирки Кивеннапы

Части нашей танковой бригады подошли к реке Сестре и приступили к форсированию ее. Во время переправы командир бригады получил приказ: поддержать передовой стрелковый батальон в районе Карвалы. Командир бригады выделил для этого 2-ю танковую роту. Командовал ею молодой энергичный лейтенант Хохлов.

Роте предстояло совершить марш в район Карвалы и установить связь с командиром батальона. Командир роты отдал приказ, и она выступила в путь. Вместе с ней следовал и я на своем танке.

Лейтенант Хохлов, зная, что дороги минированы, решил вести роту лесом, по азимуту. Это было правильное решение. Танки легко ломали деревья, прокладывая себе дорогу.

 

 

Бригадный комиссар К. Кулик среди танкистов

 

В пути приходилось обходить незамерзшие болота. Это, конечно, замедляло движение. Но вот рота стала приближаться к Карвале. В районе высоты 124,6 разведка услышала частую пулеметную стрельбу, о чем донесла лейтенанту. Он выдвинулся вперед к разведке. Явственно доносился шум боя, но определить, где финны, а где свои — было нелегко.

Надвигались сумерки. Это было весьма некстати. Искать свою пехоту ночью — дело очень рискованное. Но нужно было действовать. Лейтенант приказал роте развернуться, принять боевой порядок (углом вперед), двигаться в направлении высоты 125,2 (Карвала) и далее — на высоту 102,6.

Он потребовал от экипажей, чтобы они были готовы к атаке в этом направлении, и назначил сборный пункт (высота 98,5). Кроме того, лейтенант организовал круговое наблюдение. Всем экипажам было приказано внимательно следить друг за другом и в случае вражеского нападения — друг друга поддерживать. Если рота наткнется на врага, надо атаковать его с хода на больших скоростях. При встрече со своими войсками не останавливаться, проходить их боевые порядки и выполнять свою задачу.

Танки мчались, вздымая снежную пыль. Вот они вышли на открытую площадку перед деревней Карвала. В панораму, да и через триплекс было видно, как горят строения этой деревни Вдруг я увидел вражескую группу человек в пятнадцать. Рота обстреляла их. Вот падает один белофинн, другой, третий.. Вся группа была уничтожена в несколько минут.

Рота продолжала движение, однако не без неприятных происшествий.

Головной взвод угодил в болото. Я вышел из танка, чтобы лучше обдумать, как вызволить машины. Приказал командиру роты вытащить их на буксире. Это было выполнено быстро, организованно. Рота снова пошла вперед. Вскоре на одной из высот мы заметили пехоту. Но чья она — наша или неприятельская — определить было трудно. Решили огня пока не открывать. Но тут нас обстреляли пулеметы из леса. Мы установили, что это вражеские пулеметы. Они вели огонь из отдельных домиков в лесу. На эти домики обрушились орудия всех танков. Было видно, как взлетали вверх бревна, доски. Финны стали разбегаться, кто куда.

Пехота на высоте по-прежнему молчала. Даже при подходе к ней наших танков она не сделала ни одного выстрела. Судя по всему, это наша пехота. Так оно и оказалось. Я вылез из танка и стал ползком пробираться к пехотинцам.

Ползу. Белофинны ведут непрерывный огонь из пулеметов и автоматов. Танки, укрывшись на опушке леса, горячо отвечают им.

Связался со стрелковой ротой. Уточнил расположение противника и нашей стрелковой части. Лейтенант Хохлов быстро ориентировался в обстановке. Он повел машины на финские траншеи. За танками двинулась пехота. Противник начал паническое отступление, бросив велосипеды, пулеметы, запасы мин.

Стало совсем темно. Танки сгруппировались на сборном пункте. Танкисты вышли из машин. У всех радостное настроение. Танкисты и пехотинцы обнимаются, поздравляют друг друга с победой. Командир батальона явно растроган такой неожиданной развязкой боя. Его батальон был в очень тяжелом положении. Оторвавшись от полка, он попал в огневой мешок под сильный пулеметный огонь и залег, организовав круговую оборону. Помощь танков была для него неожиданной. Появление танков было внезапным и для противника, что имело решающее значение для успеха.

Рота танков стала преследовать противника, несмотря на ночную темень. Белофинны удирали настолько стремительно, что даже не взорвали моста на одной речушке и не минировали дорог.

Однако в дальнейшем, когда танки выскочили на Выборгское шоссе, они встретили более организованное сопротивление. На реке Линтулаи-йоки противник взорвал мост, можно сказать, перед самым носом танкистов. Одновременно из-за реки ударило несколько орудий и заговорили пулеметы.

Лейтенант Хохлов втянул танки в лес и организовал разведку бродов, которые были найдены только к утру.

Любопытно, что в этом бою вначале участвовало мало танков, а затем сюда пришлось бросить не одну танковую роту. На том берегу оказался один из сильнейших опорных пунктов белофиннов, засевших в укреплениях, построенных в монастыре Линтула.

Я связался с командиром танковой бригады тов. Борзиловым. Он подбросил подкрепления, приказав вместе со стрелковым полком уничтожить опорный пункт и в дальнейшем захватить Кирку Кивеннапу.

С утра разгорелся бой. Финны оказали упорное сопротивление, но были все же сломлены. Танки, переправившись вброд через реку, разгромили несколько дзотов и вышли противнику в тыл. Это решило исход боя. Наша пехота ворвалась в укрепления противника. Белофинны побежали.

Рота Хохлова была впереди. Она преследовала врага, отходившего к узлу сопротивления Кирки Кивеннапы. Вслед за ней мчалась погрузившаяся на танки стрелковая рота. Надолбы, встретившиеся по пути, были разбиты орудийным огнем головного танкового взвода.

У всех танкистов было страстное желание — не дать противнику уйти, догнать, разгромить его и захватить его укрепленное логово.

Темная ночь. Идем без огней. Попадаются противотанковые рвы, которые легко преодолеваем. Местами двигаемся лесом. Подходим к Тиртуле, и здесь нас встречает ураганный артиллерийский и пулеметный огонь.

Стрелковая рота мигом выгрузилась с танков и заняла боевой порядок. Рота Хохлова развернулась и открыла ответную стрельбу из орудий и пулеметов. Правда, ориентироваться было очень трудно. Финны подожгли деревню, и в зареве пожара различить вспышки их выстрелов могли только опытные танкисты.

Мой танк попал в сферу жесточайшего артиллерийского и пулеметного обстрела. Водитель танка тов. Сапожников доложил, что заметил пушку в стороне от отдельного домика. Артиллерист Федоров открыл по ней огонь. После третьего выстрела эта пушка замолчала, но по нас стреляла уже другая. Произошел эпизод, который особенно врезался в память. Затвор нашей пушки произвольно открылся. Я и Федоров сначала не поняли в чем дело. Затем стало ясно: снаряд противника разбил откат пушки, и она вышла из строя. Вслед за этим замолчала и эта финская пушка. Ее уничтожил один из экипажей роты старшего лейтенанта Ошмарина.

Шум боя на нашем участке постепенно стихал. Зато он вовсю разгорался на левом фланге. Это капитан Ушаков со своими танками наносил удар слева.

Кирка Кивеннапа была взята. Части противника: пехотный полк, остатки самокатного батальона и отряда шюцкоровцев не выдержали мощного одновременного удара двух танковых батальонов. После ожесточенной схватки финны бежали и отсюда, оставив нам свои огневые точки, оружие, различное военное имущество и множество убитых и раненых.

Кирка Кивеннапа — сильный узел сопротивления белофиннов. Он по существу был захвачен одними танками и при этом в ночном бою.

Этот бой характерен некоторыми особенностями. Ночной покров ставил примерно в одинаковые условия наши танки и белофинские долговременные огневые точки. Как те, так и другие не могли вести прицельного огня. Однако финны имели преимущество: ведь они действовали на своей территории, которую хорошо знали и где заранее пристреляли все подступы к укреплениям. Но все же даже по пристрелянным подступам не дашь ночью хорошего прицельного огня. Ночь хорошо маскировала танки от артиллерийского огня противника. Танкисты действовали с хода, решительно и внезапно.

Решающую роль при захвате Кирки Кивеннапы сыграло правильное решение тов. Борзилова — атаковать неприятеля с двух направлений двумя танковыми батальонами. Благодаря хорошо налаженной, не прерывавшейся связи удар с двух направлении удалось совершить действительно одновременно и организованно.

Летчик М. Борисов

 

Из дневника летчика-истребителя

В ночь с 29 на 30 ноября был получен приказ командующего о переходе границы. Все были в приподнятом настроении. В этот же день еще раз проверили материальную часть, хотя она была и так в отличном состоянии. Ночью спали мало, все дожидались утра и, чтобы скоротать время, вели разговоры.

Наступило 30 ноября 1939 года. Было еще темно, но люди были в полной боевой готовности. Техники еще и еще раз осматривали самолеты, летчики проверяли вооружение. Стрелка часов подходила к восьми. Как только она стала на цифру восемь, весь горизонт сразу побагровел от вспышек орудийных выстрелов. Раздался залп многих сотен орудий. За первым залпом последовала непрерывная канонада.

Рассвело. По небу плыли низкие густые облака. Вылетать в такую погоду нельзя. А все так рвались сразиться с противником! Ждали весь день, но так и не пришлось вылететь.

Утром 1 декабря все поднялись в хорошем настроении. Погода явно улучшалась. Сидим в самолетах, ждем приказа о вылете.

Вдруг из землянки, где помещался штаб эскадрильи, выбегает командир... “Запускай моторы!” — раздалась команда. Летчики и техники только этого и ждали. Вмиг заревели моторы. Не прошло и нескольких минут, как эскадрилья была в воздухе и взяла курс на Выборг.

Подлетая к границе, мы увидели сплошное зарево. Дым от пожарищ поднимался высоко. Еле пробились через него.

Наконец, линия фронта осталась позади, мы — над территорией противника. Молчит земля, как бы притаившись и выжидая, на ней не видно ни одного живого существа, как будто все вымерло.

Все напряженно смотрят вокруг. Вдали появляется точка. Она все увеличивается и приближается к нам. По сигналу командира эскадрильи Шинкаренко, ныне Героя Советского Союза, идем навстречу. Уже вырисовываются контуры самолета, он хорошо виден. На плоскостях и фюзеляже блеснул белый круг со свастикой. Шинкаренко со своим звеном бросился на вражеский самолет, и тот, не ожидавший встретить нас так далеко от линии фронта, стал падать, сбитый меткими пулями Шинкаренко и Григорьева.

Взяли курс на свой аэродром. Линия фронта хорошо выделяется пожарищами на финской территории. Еще несколько минут — и мы дома. Так получили мы боевое крещение...

Мы прикрываем свои войска, которые форсируют реку Тайпален-йоки. За рекой находится укрепленный район противника. И вот звено старшего лейтенанта Ларионова, ныне Героя Советского Союза, в котором шли лейтенант Покрышев и я, получило задание прикрыть переправу, а затем сбросить листовки над укрепленным районом.

Заревели моторы — и мы в воздухе. Внизу находятся наши войска. В предутренней мгле они еле различимы. Патрулируем над рекой и видим, как наши наводят понтоны. Бьет артиллерия. Хорошо видно, как рвутся снаряды в укрепленном районе противника. Но вот по нашим самолетам стали бить зенитки, снаряды разрывались слева от нас. Мы отошли от этого места.

Когда нас сменило другое звено истребителей, мы пошли в укрепленный район противника со стороны Ладожского озера, чтобы сбросить листовки. Облачность местами доходила до 100 метров. Шли на высоте 70 — 80 метров. В пути попали под зенитный огонь. Ларионов и я шли рядом, а Покрышев отстал, и когда мы выскочили на пункт, противник открыл огонь из пулеметов. Мы не видели, откуда стреляют, но Покрышев, шедший сзади нас, заметил огневую точку и молниеносно атаковал ее. Ларионов также повел атаку на зенитную точку. В первый момент противник отстреливался, но когда мы засыпали его свинцом из пулеметов, огневая точка замолчала. Это была наша первая встреча с зенитками противника. После мы часто попадали под обстрел зениток, но всегда было достаточно нескольких очередей, чтобы противник прекратил огонь.

Утро 23 декабря. Замечательная погода — “миллион высоты”, как говорят летчики. Снег так и похрустывает под ногами. Среди летного состава оживление, слышны смех и шутки летчиков, рассказывающих о неожиданных столкновениях и встречах с врагом. Звонок телефона. Сразу все замолчали. Звонят из штаба. Шинкаренко получает задание на вылет. Лица у летчиков засияли, опять есть работа, а то сидеть скучновато. Блеснули на солнце винты, и воздух вздрогнул от мощного рева моторов. Вот уже самолеты пошли на взлет, построились и двинулись к линии фронта. Техники провожают взглядом свои машины. Затем идут в землянку отогреться: ведь у них будет много работы, когда вернутся самолеты.

Пролетаем линию фронта. Вот мы уже над заданным районом нашего патрулирования. Внимательно смотрим по сторонам.

Недалеко прошли скоростные бомбардировщики, блестя плоскостями, промчались “чайки” (истребители), а вот в стороне компактно и грозно мчится еще девятка наших истребителей. Торопятся. Значит, где-нибудь есть работа. Вдалеке замечаем силуэты наших бомбардировщиков. Они возвращаются. Но что это? Они идут разорванным строем. Несколько самолетов отстали. Напрягаем зрение и замечаем, как около отставших наших самолетов кружатся маленькие силуэтики. Это истребители противника.

Шинкаренко разворачивается, и мы на полном газу и “с прижимом” летим на выручку товарищам. Подоспели вовремя. Зато сами попали в невыгодное положение, так как, идя с принижением, потеряли высоту. Противник оказался выше нас метров на четыреста. К тому же он имел численное превосходство. Идем в атаку. Сверху на нас сыпятся финские истребители “Фоккер Д-21”. Мы их встречаем на лобовых атаках. Атаки быстры и молниеносны; кто кому зайдет скорее в хвост. Вот уже мы поднялись выше и деремся на одной высоте. Наконец, сопротивление сломлено, и вражеские самолеты разлетаются в разные стороны, кто куда, лишь бы уйти. Но не тут-то было. Здесь уже пошла драка один на один. Противник уходит из боя с переворота. В то время, когда он делает переворот и самолет на миг как бы застывает в прицеле, мы бьем его, как куропатку.

Вот Покрышев зажег одного, и тот падает к земле, разваливаясь на части. Тов. Булаев жмет противника к земле, тот старается как-нибудь увильнуть, но не таков Булаев, чтобы выпускать врага. Мгновение, и противник, блеснув хвостом, врезался в землю. Куда ни посмотришь — везде одиночные поединки. Теперь уже видно, что преимущество на нашей стороне.

Неожиданно замечаю в стороне самолет противника, разворачиваюсь и лечу к нему. Он боя не принимает. Хочет уйти от меня пикированием. Я погнался за ним. На пикировании он, стараясь уйти из прицела, все время выворачивал машину и дымил неимоверно. Даю полный газ. К земле мы падали камнем, скорости были ужасные, даже с лица срывало очки, и их приходилось придерживать рукой. Уже близко земля, но противник не выводит самолета из пикирования, пикирую и я. Наконец, перед самой землей он резко выхватывает машину и идет над самыми верхушками деревьев. Противник думал, что я не успею вывести машину из пике и врежусь в землю. Враг просчитался. Я опять у него в хвосте. Он идет и виляет хвостом из стороны в сторону, не давая вести прицельный огонь. Даю по нему очередь, другую, и вдруг у меня отказывают пулеметы. Перезаряжаю, но бесполезно, пулеметы молчат. Делать нечего, приходится бросать недобитого врага и идти обратно.

Но тут же вспоминаю, что я увлекся преследованием и далеко ушел от своих.

Осмотрелся. Нет никого — ни наших, ни противника. Беру курс домой. В стороне вижу: дерутся два самолета. Издали не разобрать, какой наш, какой противника. Белая полоса на плоскости наших самолетов и белый круг на плоскости противника сливаются. Очень трудно разобрать. Иду к месту поединка, хотя у меня пулеметы и не стреляют. Все же держу оба самолета в прицеле. Вдруг один из самолетов на миг замер и рухнул на землю. Другой, как видно, заметил меня и идет мне навстречу. Я приготовился, всматриваюсь: свой или противник? Уже можно различить красную звезду на фюзеляже. Она гордо блестит на солнце, как бы празднуя победу над врагом. Обрадованный, я узнаю командира своего звена — старшего лейтенанта Ларионова.

Быть в глубине территории противника одному, скажем прямо, неприятно.

Набираем высоту. Наших уже нет. Ушли домой. Смотрю назад и вижу невдалеке группу из четырех самолетов. Показываю Ларионову. Идем к ней. Идем в лоб. Два самолета отделяются и на полном газу уходят в глубь вражеской территории. С другими двумя мы столкнулись на лобовых. Но атаки были недолгими, противник, не выдержав, бросился удирать. Горючее у нас было на исходе, преследовать не стали.

Когда подвели итог боя, было установлено, что сбито 10 вражеских самолетов. На наш аэродром не вернулись два летчика.

В следующий раз получил задание идти на Лаппенранту и прощупать озера до самой Иматры, так как на некоторых из них находились вражеские самолеты. Подлетая к Выборгу, попали под обстрел зенитной артиллерии, но быстро вышли из зоны обстрела и взяли курс на Лаппенранту. Не долетев до нее, повернули на восток, пошли по южному краю системы озер. Противник, как видно, заметил нас и сообщил своим истребителям о том, что мы летим в их сторону. Подлетая к одному местечку, мы увидели на белом фоне озера силуэты выруливающих и взлетающих самолетов. Мы камнем посыпались на них и пулеметными очередями уничтожили их еще на взлете. Все же некоторые из них успели подняться в воздух. И тут завязалась страшная, но недолгая схватка.

Выводя самолет из пикирования, я вдруг увидал, что к одному из наших самолетов пристроился в хвост истребитель “Фоккер Д-21” и строчит по нему из пулеметов. На раздумье времени не было. Бросился на помощь товарищу. Завязалась схватка с противником. Я удачно зашел ему в хвост. Он пробовал уйти пикированием. Но это ему не удалось. Пули настигли его вовремя, он неловко перевернулся и рухнул в лес.

В это время Зуев и Муравьев гонялись за другим самолетом, но у них почему-то шасси были выпущены, и противник стал уходить. Однако уйти ему не пришлось. Его заметил летчик Сереженко. Он молниеносно налетел на противника и огнем своих пулеметов уничтожил белофинна.

Так враги были нами наказаны. Мы уничтожали их одного за другим. Семь самолетов противника попали под пули наших летчиков и были расстреляны.

Зенитная артиллерия противника открыла было огонь, но опоздала: “Фоккеры” уже были уничтожены. Командир девятки старший лейтенант Михайлюк подал команду “Сбор”. Мы быстро ее исполнили и пошли домой. Пришли в полном составе.

Еще случай. Летчики сидели в самолетах и ждали, когда прилетят наши скоростные бомбардировщики. Нам было поручено их сопровождать. Из-за леса показалось звено, за ним Другое, третье. Запускаем моторы истребителей. Взлетаем и пристраиваемся к бомбардировщикам. Идем по направлению к Кархуле. Не успели еще пролететь линию фронта, как зенитная артиллерия противника открыла огонь. Неожиданно у одного из бомбардировщиков задымил мотор. Самолет резко свернул в сторону и направился на свою территорию. Снаряд зенитки попал ему в мотор, зажег его. Тогда командир наших истребителей тов. Шинкаренко повел свое звено на помощь подстреленной машине.

Бомбардировщик все больше и больше дымил, вот уже показалось и пламя. Самолет шел со снижением. Наступали критические минуты. Неизбежна посадка на территории противника. Другого выхода не было. Внизу блеснуло большое озеро. Пылая, бомбардировщик удачно приземляется, немного скользит и закрывается дымом. Тут противник с берегов озера открывает по севшему самолету ружейно-пулеметный огонь. Подходить к самолету белофинны не рискуют. По самолету начинает бить артиллерия. Экипаж бомбардировщика выходит на озеро. Фигуры летчиков нам хорошо видны. Огонь противника по озеру и воздуху усиливается.

Звено под управлением тов. Булаева пошло на подавление огня артиллерии. Через несколько секунд артиллерия противника умолкла. Мы непрерывно атакуем пулеметные точки. Как только на берегу вспыхнет огонек пулемета, смотришь, уж там пикирует наш самолет и заставляет противника замолчать.

Сбросив свои бомбы на укрепленную полосу противника, возвращаются звеньями бомбардировщики. Вот они подошли к месту посадки своего товарища. От группы отделяется один самолет. Он идет на посадку. Белофинны, на время прекратившие огонь, усиливают его сейчас во сто крат. Но бомбардировщик смело и упрямо снижается. Лыжи его, вздымая снежную пыль, недолго скользят по озеру. Вот он остановился. Подруливает. Экипаж подбитого бомбардировщика быстро вскакивает на самолет. Истребители же в это время непрерывно атакуют огневые точки врага. Погрузка закончена. Самолет пошел на взлет. Теперь он в кругу своих. Скоростные бомбардировщики, оцепив его, легли на курс и пошли домой.

Командир девятки истребителей тов. Шинкаренко решил ничего не оставлять врагу. Дает сигнал расстрелять оставшуюся на льду озера машину. Несколько очередей, и подбитый самолет загорается с утроенной силой.

Белофинны не могли скрыть своей злобы на истребителей, которые выручили свой экипаж и не дали им подбитый самолет. Они с еще большим ожесточением открывают пальбу, но безрезультатно.

На другой день на имя командира эскадрильи тов. Шинкаренко пришла телеграмма от командира бригады скоростных бомбардировщиков тов. Новикова. Он благодарит его и всю эскадрилью за помощь, оказанную экипажу подбитого самолета. В этот день среди летчиков царило веселье. Радостно и приятно было у всех на душе.

Вновь летим, который раз уже, над территорией противника. Выборг остался слева. Показались трубы домиков Лаппенранты. Заходим восточнее ее и севернее по озерам. На озерах снег не заслежен. Значит, авиации нет. Идем. Вдали виднеются белые дымки, и через несколько минут из за поворота железной дороги показывается воинский эшелон. Ведущий девятки старший лейтенант Михайлюк направляет самолеты на эшелон. Первая атака — по паровозу. Бьем по котлу и, самое главное, по будке машиниста. Эшелон остановился. Обстреливаем вагоны. Нам уже было известно, что в последнее время белофинны, боясь налета истребителей на эшелоны, покрывают пол вагонов толстым слоем песка. И когда мы атакуем эшелон, паровоз останавливается, белофинны же прячутся под вагоны. Эту хитрость врага мы быстро разгадали. Когда белофинны залезли под вагоны, мы зашли с небольшим углом планирования и застрочили из пулеметов по финнам, спрятавшимся под вагоны.

Но в это время я замечаю другой эшелон, лечу туда. Даю несколько очередей по паровозу, вагонам; эшелон стал. Подлетают товарищи. По эшелону прошел шквал пулеметного огня. Увлекшись расстрелом эшелона, не заметил, как ушли товарищи. Издали видно, как они что-то обстреливают. Подлетаю к ним. Оказывается, они обстреливают третий воинский эшелон. Бензин и патроны на исходе. Пошли домой. По дороге обстреляли вражеские колонны автомашин...

Наши войска брали Муурилу, наступая по льду Финского залива. Звено старшего лейтенанта Ларионова получило задание разведать этот район и обстрелять обнаруженную живую силу врага. Линию фронта пересекли около озера Куолема-ярви. Идем в глубь территории противника. Поворачиваем на Муурилу. Обследуем всю местность, особенно пути сообщения. На одной дороге встретили несколько автомашин, идущих в направлении Муурилы. Решили атаковать. Сделали два захода. Машины остановились и больше не двинулись с места. Пошли дальше.

Над Муурилой стоял большой столб огня и дыма. Горело все, что только может гореть. Шли бреющим полетом, рассматривая все складочки местности. Показались окопы противника, но в них ни живой души. Подлетаем к Мууриле. Видим, как несколько белофиннов быстро юркнули в дом. Обстреливаем дом, он быстро воспламенился. Выскакиваем на лед Финского залива. За торосами обнаруживаем нашу пехоту.

Передовые отделения, лавируя среди торосов, упорно продвигаются к берегу, несмотря на огонь белофиннов. В стороне можно видеть, как вокруг походной кухни толпятся люди, получают обед. При нашем появлении все разбежались, залегли, затем поднялись и стали махать нам шапками и руками.

Мы сделали еще несколько атак по Мууриле и ушли домой.

Младший политрук И. Кулыпин

 

Встреча с "кукушками"

Перейдя границу, мы углубились в лес, вышли на опушку и, встреченные пулеметным огнем белофиннов, залегли у оврага. Выставив на флангах два станковых пулемета, мы открыли ответный огонь.

Минут через пятнадцать я и командир разведывательной роты тов. Мишкин заметили, что среди пулеметчиков появились раненые. Это удивило нас. Бойцы с фронта были хорошо укрыты, откуда же их обстреливают?

Мы отошли к опушке леса и стали наблюдать. Замечаем: пули ложатся вокруг нас. Откуда они? Вдруг падает пулеметчик. Спрашиваем:

— Куда ранен?

— В затылок, — отвечает наклонившийся к нему товарищ.

Значит, стреляют с тыла. Начинаем осматривать деревья. Ветви густые, завалены снегом. Замечаю, что ветви одной из елей чуть-чуть колышатся. Всматриваюсь через прицел снайперской винтовки и вижу; “люлька”, а на ней ноги в пьексах. Стреляю. С дерева падает человек. Подбегаем: белофинн с автоматом.

Осматриваем другие деревья; на некоторых замечаем тоненькие полоски — круговые срезы коры, вглядываемся — на каждом из таких деревьев устроены “люльки”, но людей нет, очевидно, эти деревья подготовлены “про запас”.

Вскоре обнаруживаем еще одного автоматчика, снимаем и его, но убитый белофинн роняет автомат, а сам не падает. Оказывается, он был привязан к дереву веревкой, охватывающей поясницу, так что, не держась руками, он мог свободно ходить по “люльке” вокруг ствола.

В первые минуты мы думали, что сбитые нами белофинны — случайные люди, отрезанные от своих и спрятавшиеся на деревьях, чтобы вредить в наших тылах. Тогда мы еще не знали, что подобный способ войны — система, которую враг станет применять по всему фронту.

В другой раз, когда “кукушки” начали нас обстреливать из автоматов, лейтенант Одинец приказал расчлениться и открыть огонь из ручных пулеметов. Этим огнем сразу же были сбиты три белофинна, а остальные затихли. Но едва рота поднялась и снова двинулась по лесу, белофинские автоматчики забрались на другие деревья и опять начали обстрел. Пришлось и нам действовать иначе. Решили выделять специальных бойцов с ручным пулеметом, которые прочесывали лес, двигаясь впереди роты. “Кукушки” исчезли, а мы без задержек двигались дальше.

Вл. Ставский

 

Герой Советского Союза Н. Угрюмов

Утром 30 ноября начался славный путь батальона капитана Угрюмова. Над черными вершинами елей в полнеба ударили грозные огненные всплески. От гула вздрогнула земля. С рокотом пронеслись в высоте снаряды на вражескую сторону.

На том берегу реки Сестры полетели обломки разбитых логовищ врага, запылали белофинские казармы.

 

 

Герой Советского Союза полковник Н. Угрюмов

 

Артдивизионы в 8.30 перенесли огонь в глубину. Над сумрачной долиной реки взметнулись ракеты. Они рассыпались зелеными пятизвездиями.

Командир 2-го батальона капитан Угрюмов не ложился ни на минуту за эту ночь, проверяя дозоры, обходя подразделения. Сейчас он был на своем наблюдательном пункте над обрывом перед рекой. Здесь же, над обрывом взвод станковых пулеметов вел огонь, чтобы сковать противника.

Правее — 4-я и левее — 6-я роты уже прошли на ту сторону реки. Комбат, не видя из-за леса движения рот, тоже перешел на тот берег со своими посыльными и связными от рот. Штаб батальона был в землянке, в лесу.

Роты стремительным броском заняли лесистые бугры за долиной реки, бойцы углубились в лес. И тут была первая неожиданность: никто не видел врага. На дороге вдоль границы громоздились завалы. Вражеские окопы были пусты.

Капитан Угрюмов, двигавшийся с 4-й ротой, приказал по телефону (связь обеспечивал взвод лейтенанта Шпурика) командирам рот усилить боевое охранение, держать роты собраннее, чтобы не прерывалась зрительная связь.

Перед батальоном стояла задача: перерезать полотно железной дороги Белоостров — Териоки и Курносовское шоссе. Дальнейшая задача: к исходу дня овладеть Териоками.

У противника, по данным разведки, были самокатная рота, кавалерийский эскадрон, бронепоезд. Это — против батальона.

Но противник мог подбросить силы. И сведения разведки могли оказаться неточными, устарелыми. Какие силы белофиннов будут отходить от Белоострова?

Комбат бросил влево 6-ю роту лейтенанта Баранова с задачей прикрыть батальон от удара с фланга. 4-я рота наносила решающий удар. 5-я — двигалась во втором эшелоне уступом между рот.

Вдруг откуда-то из-за сосен и берез, из-за бугорков затрещали выстрелы. 4-я рота залегла. Командир ее лейтенант Мухамедзянов вопрошающе глянул на комбата.

Капитан Угрюмов приказал:

— Вышлите взвод. Поставьте задачу: обойти справа, разведать, захватить врага.

Через мгновение взвод младшего лейтенанта Светлова исчез в болотистом лесу. Вскоре впереди загремели выстрелы. Потом раскрасневшийся, запыхавшийся связной доложил, что группа белофиннов сбита и откатилась.

Рота двинулась вперед. Капитан Угрюмов оценивал обстановку: “Противник действует мелкими группами. Он хочет нас измотать. Ну, я его сильнее измотаю!”

На окраине деревушки Луцтахантя красноармейцы Чуримов и Литвиненко, заметив огонь из окопа, бросились туда с двух сторон. Но и отсюда белофинский снайпер успел сбежать. Красноармейцы увидели в окопе щегольскую офицерскую шинель, кожаную сумку с документами. Они кинулись в окоп.

Тотчас с грохотом разорвалась предательская белофинская мина. Раненым была оказана помощь. Капитан Угрюмов опять передал по телефону командирам рот приказание ускорить движение, развивая успех, и зорко смотреть под ноги, остерегаться мин.

Белофинны откатились от деревни Луцтахантя. Капитан Угрюмов любовно смотрел, как ловко, скрытно обследовали деревню бойцы взвода лейтенанта Шведова. И вот — на кирке затрепетало алое знамя.

— Молодец! — одобрил комбат, вспоминая, как лейтенант Шведов обещался первым водрузить красное знамя в этой деревне — еще там, на исходном положении.

За деревней телефонная связь с полком прервалась. Роты стремительно продвигались вперед. Запорошенные снегом, еле видны были белые шнурки, куски проволоки — все это были мины, фугасы, расставленные врагом. На одну из мин попал командир пульвзвода лейтенант Спирин. Он был убит. Пулемет взорвало. Больше потерь от мин не было. Красноармейцы замечали их, обходили без вреда для себя, ставя значки — сигналы для товарищей, которые пойдут следом.

И снова — на этот раз через связных — комбат приказал командирам рот: не распылять силы, держать в руках роты, держать живую связь цепочкой — ведь действовать приходится в лесу. И усилить бдительность.

Комбата догнал начальник штаба батальона старший лейтенант Дорошенко. Он сообщил, что переправа через Сестру рухнула под танком, строится другая. Приданные средства усиления задерживаются. Задерживаются и батальонные тылы.

— Вперед! Развивать успех! — решил комбат. Оставив за себя начштаба Дорошенко и поручив ему взять в свои руки связь с подразделениями, капитан Угрюмов поскакал со взводом разведчиков вперед, по дороге. Справа и слева стояли стеной сосны. Угрюмов с командиром разведчиков скакали рядом, впереди взвода метрах в семидесяти. Звонко били копыта. Вдруг командир разведчиков привалился к плечу Угрюмова.

— Товарищ командир, держитесь в седле! — строго крикнул Угрюмов. И, повернувшись, увидел, как падал убитый двумя пулями в голову командир с белого коня, облитого алой его кровью. Угрюмов в то же мгновение свалился с седла, оставив левую ногу в стремени. Он был любителем конного спорта, великолепным наездником и рубакой, и сейчас это спасло его. Притворившись убитым, он обманул врага. Взвод разведчиков уже свернул с дороги в лес. Лошадь с Угрюмовым прискакала к другим лошадям. Угрюмов бросился к разведчикам:

— Почему не стреляете?

Белофинская засада вела яростный огонь, а тут — молчали два ручных пулемета.

Разведчики по приказанию Угрюмова пустили в дело оба пулемета. Завязался бой.

Подошла 4-я рота. В обход вражеской засады выбросился взвод.

По тому, с какой взволнованной радостью и блеском в глазах встретили его бойцы и командиры, капитан Угрюмов почувствовал, как никогда ярко и глубоко: его и всех этих людей связывает огромная боевая дружба, дружба беззаветно преданных Родине, общему делу патриотов.

Через три дня, в финском домике на берегу моря Угрюмов рассказывал мне про эту разведку и, добродушно посмеиваясь, признался:

— Я до первого боя, — чего только не думал про войну! Занимаешься дома, и вдруг представляется тебе картина: мой батальон идет в атаку. Сигнал. Я наблюдаю за ротами. И вижу — одна рота отстает. Я — в седло, на свою “Красотку”. Шашку — вон! Рота, за мной! И — галопом туда. Первым заскакиваю в расположение врага и крошу. Крошу налево и направо. Теперь-то я вижу: так только в мечтах бывает. А в жизни — рядом со мной комвзводу две пули в голову. Какая же тут храбрость? Какое геройство? Дурь это одна — так под пули врагов подставляться!

Роты продвигались вперед, сшибая засады врага. Кончились сосны. Потянулся березняк. Из-под снега торчала ржавая осока. Под ногами бойцов легко пружинило торфяное болото. В следы быстро натекала вода. Дыханье бойцов становилось все чаще и шумнее. На малиновых пылающих лицах проступил крупный и обильный пот.

Капитан Угрюмов с удовлетворением думал: “А если бы бойцы не были втянуты в такую работу? Тогда бы что было?..”

Болото кончилось. Среди огромных сосен показались богатые, нарядные дачи. Где-то за ними была железная дорога. Впереди начинались улички, перерезанные окопами. Комбат сверился с картой.

— Куоккала. Надо ускорить движение и перерезать полотно.

Из-за углов в глубине уличек затрещали очереди белофинских автоматов. Пули свистящим роем неслись над залегшими бойцами. Они тоже открыли огонь. Капитан Угрюмов сердито сдвинул брови, а в глазах его блеснула усмешка. Неподалеку красноармеец шпарил из винтовки, просунув ствол в щель забора. Никакого врага в той стороне и не было!

Связные побежали к командирам рот с строжайшим требованием комбата:

— Каждому бойцу — стрелять только по цели! Посади врага на мушку, тогда и стреляй! Нечего палить в божий свет, как в копеечку!

Но — враг стреляет из окопов впереди. Капитан Угрюмов подозвал следовавших вместе с ним командиров-минометчиков лейтенантов Хамидова и Арянова.

Проворные минометчики с изумляющей быстротой изготовились и бросили мины в завалы и окопы впереди. Там грянули звонкие разрывы. Возникли клубы дыма. Невидимо откатывался враг.

— Умеют маскироваться! Нам бы так научиться! — с завистью и злостью подумал Угрюмов и громко и радостно ахнул: впереди, в глубине улички виднелся блиндаж, в него прямо ударила мина, над кустом дыма взлетела земля, бревна.

— Молодцы минометчики! — восхищенно сказал Угрюмов. А ведь какое грозное оружие — минометы!

Капитан Угрюмов с глубоким уважением посматривал и на минометы, и на минометчиков.

Связной доложил, что разведка вышла на полотно железной дороги, бронепоезда белофиннов не оказалось, враг откатился в направлении Териоки.

В дыму пожаров, стлавшихся над дачным городком Куоккала, роты вышли на линию железной дороги. Пути были взорваны, шпалы разворочены. За вокзалом занимались пламенем все новые и новые дачи.

— Ни себе, ни людям! Мерзавцы! Какое добро жгут! — вслух подумал Угрюмов.

Политработник, догнавший батальон, беседовал с бойцами. Он рассказывал о речи Молотова, произнесенной ночью по радио. И вот — на весь лес загремели могучие возгласы:

— Да здравствует Родина!

— Да здравствует великий Сталин!

— До полной победы будем бить врага!

Комбат испытывал чувство глубокого удовлетворения и радости. Боевая задача выполнена: железная дорога от границы в глубь Финляндии перерезана.

На небе развеяло тучи, под солнцем блестел и искрился снежок. Победно гремят под соснами возгласы боевых соратников.

И он привел их сюда? Капитан Угрюмов счастливо и гордо вскинул голову. В отдалении глухо ухали орудия. Снаряды рвались далеко в стороне.

“Хорошо, что нас еще не накрыла вражеская артиллерия, собрались — прямо толпа!” — резко осуждая себя, подумал капитан Угрюмов. Взвесив обстановку, принял решение:

— Немедленно идти вперед и взять Териоки — полностью выполнить и дальнейшую задачу.

Он отдавал себе полный отчет в том, насколько ответственно это решение: средства усиления еще не подошли. Ни танков, ни артиллерии не видать. Времени уже 14 часов. Бойцы с утра еще не ели.

Но батальон уже добился серьезного успеха, и этот успех надо развивать. Бессмысленно и глупо топтаться, дожидаясь средств усиления. Да батальон и так богат техникой: пулеметы и минометы — какое это грозное оружие! А этот подъем у всего личного состава!

И капитана Угрюмова охватывает радостный жар борьбы, боя, победы.

* * *

Быстро двинул свои роты комбат Угрюмов. Теперь батальон шел между железной дорогой и Курносовским шоссе, за которым был морской залив. Угрюмов пустил вдоль берега залива 4-ю роту, сам пошел с 5-й ротой левее полотна, а во втором эшелоне шла 6-я рота.

Сновали связные, — 4-ю роту Угрюмов не видел в лесу и беспокоился о ней.

С правой стороны за полотном двигался 3-й батальон. С ним была зрительная связь.

Опять началось лесное болото. Ноги у бойцов глубоко уходили в мох, в осоку. На кочках, в следах краснели раздавленные ягоды клюквы. Лес поредел. Начались низкие кустики, кочки, елочки. За ними — зловещей громадой желтел обрыв эскарпа — противотанкового сооружения, и по гребню его тянулись плетенье колючей проволоки на свежих сосновых кольях.

— А что, если там пулеметы врага?

Капитан Угрюмов выбросил свои станковые пулеметы на рубеж, с которого в любую минуту можно было обстрелять любую точку на эскарпе. Разведка уже подобралась к самому обрыву. Вместе с разведчиками шли красноармейцы с ножницами для резки проволоки. Где же противник? Что же он затеял, если не использовал такую позицию?

Слева, где шла 4-я рота, послышалась очередь, другая.

Что там?

Впереди, помогая друг другу, вскарабкались на эскарп бойцы. Лязгнули ножницы, звякнув, свилась в кольца проволока. Рота быстро перевалила через эскарп. Связной, обливаясь потом, доложил, что 4-я рота лейтенанта Мухамедзянова прошла вдоль взморья уже третий эскарп.

— Вот почему и откатываются белофинны! Мухамедзянов их обходит! Вот командир! Будет так дальше действовать — дам ему рекомендацию в партию!

Роты проходили эскарп за эскарпом. На небо набежали тучи, посыпался влажный снег. До сумерек оставалось часа полтора. Кусты поредели. За кочкастой поляной на опушке леса стояли мрачные дома.

— Тут они нас и встретят! — сказал капитан Угрюмов, осматривая поляну, взвешивая обстановку. Ручей наискосок через поляну, ложбина вдоль полотна железной дороги могли быть использованы как прикрытие. Разведка уже прошла за ручей. Взводы 5-й роты стали вытягиваться на поляну. Под ногами хлюпал талый снег. Угрюмов шел справа, пристально всматриваясь в мрачную опушку леса.

 

 

Сожженный белофиннами дом в Териоках

 

Командиру 5-й роты лейтенанту Кучкину комбат приказал выбросить взвод влево, по кустам, в обход поляны. Взвод лейтенанта Филонина скрытно ушел влево.

Впереди разведка подходила к домам. Уже 6-я рота вышла на поляну. И тут с той опушки затрещали резкие очереди автоматов “Суоми”.

— Ложись! — скомандовал комбат, старательно укрылся сам за бугорком и приказал открыть огонь и взводу минометов лейтенанта Арянова. Грянули на опушке разрывы мин. Слева ударили ручные пулеметы лейтенанта Филонина.

А здесь, на поляне, вскочил лейтенант Соловьев и метнулся вперед.

— За Родину! За Сталина! — кричал он и мчался через ручей, через кочки. Вслед бежали командиры, красноармейцы. На всю округу гремело:

— За Родину! За Сталина! Ура!

За предпоследним перелеском перед Териоками тоже была поляна. Только разведчики втянулись в кусты, — раздался взрыв, взметнулась земля, балки.

— Мины! — тревожно крикнул боец.

В кустарнике лежали два раненых красноармейца. Их уложили поудобнее, перевязали. Спереди, из-за елей вдруг затрещали автоматы и винтовки белофиннов. Бойцы залегли. Они лежали на минном поле.

Начальник штаба Дорошенко строго потянул за рукав Угрюмова, и они легли.

— Вы берегите себя, товарищ комбат, вас так обязательно убьют! — сердито и заботливо выговаривал он.

В сумерках мелькали, словно падающие звезды, красные трассирующие пули врага. Над вершинами деревьев полыхало тревожное зарево пожарищ.

Капитан Угрюмов послал связных в соседний батальон. И вскоре — обходом справа — белофинны были сбиты и с этого рубежа.

Что же дальше? В километре-двух была станция Териоки. Ее и надо было бы захватить. Капитан Угрюмов, приподнявшись, оглядел боевых соратников.

Мокрые по пояс, они лежали на снегу с оружием в сторону врага. Ни одной жалобы, ни одного косого взгляда, а ведь от каждого потребовалось неимоверное напряжение всех сил.

Двигаться вперед? — но ведь местность впереди не разведана. Темно. Минное поле. И спереди бьют уже станковые пулеметы белофиннов. Их не менее шести.

Комбат Угрюмов принял правильное, смелое решение: вывести батальон назад, влево, на восточную окраину Териок.

Угрюмов связался с соседом, и оба батальона без единой потери вышли на окраину Териок, заняли до утра круговую оборону.

Командованию полка было послано донесение.

Ночевали батальоны в домах. Вокруг было выставлено сильное боевое охранение. Еще тогда, когда батальон выходил из минного поля, нарастая, послышался гул танков. Капитан Угрюмов почувствовал на себе тревожные, вопрошающие взгляды: “чьи танки?” Но это были свои — приданная батальону рота лейтенанта Преображенского. Он пустил танки По Полотну железной дороги. А по Курносовскому шоссе, сплошь заминированному, его рота наверняка не прошла бы.

Капитан Угрюмов лично размещал роты по домам, заботился о раненых, проверял боевое охранение. И когда около полуночи поднялась ожесточенная стрельба, Угрюмов на мгновение представил перелесок, минное поле. По спине пробежала дрожь.

“Что бы с нами было там?” — Словно вторя мысли комбата, рядом, за углом дома, молодой красноармейский голос сказал:

— Вот бы побили нас, если бы комбат не вывел сюда из того минного поля! Это командир! С таким нигде не пропадешь!

Горячая волна радости и смущения плеснула в сердце капитана Угрюмова.

Первая контратака белофиннов была отбита. И еще были отбиты три их контратаки.

Всю ночь металось по всему горизонту зарево пожарищ. От бушующего пламени раскачивались ветви сосен. Хвоя казалась кованной из меди.

Капитан Угрюмов продумывал в эту ночь весь свой путь, тактику врага. На какой-то миг ему показалось, что война идет не один день, а многие-многие годы, и многое, словно, видел и переживал он когда-то. Так отозвалось сейчас в нем изученное, впитанное ранее.

Красноармейцы и командиры подходили к нему, заботливо предлагали ему сухари, яблоки, папиросы. Капитан Угрюмов за всем этим видел огромное чувство боевой дружбы, сплочение советских патриотов. И это поднимало и всех товарищей, и самого его.

* * *

Первый день войны в память капитана Угрюмова врезался неистребимо. Были дальше серьезные, горячие бои, яркие эпизоды. А в памяти вновь и вновь вставали завалы, минные поля и фугасы, эскарпы, коварные опушки. Запомнились и ловкие и стремительные действия командиров и бойцов, пулеметчиков и минометчиков, спаянных в железный и славный батальон.

Форсирование реки Быстрой около Хенна — это было сложное, рискованное дело. Эту задачу батальону Угрюмова поставил непосредственно представитель командования армии.

Командир полка придал батальону дивизион артиллерии, два взвода сапер, взвод полковой артиллерии.

— Строй мост! И действуй!

Капитан Угрюмов выдвинулся с командирами рот и приданных частей на опушку леса, над рекой. Внизу, в глубоком ущелье мчалась по скалам бешеная река. Мост был взорван.

На той стороне вздымались лесистые высоты. Там были позиции врага. Щипали наш берег белофинские снайперы. У капитана Угрюмова сердито сдвинулись брови. Он спросил командира-сапера:

— Вам долго мост наводить?

— День...

— Идите к командиру полка. Мне вы не нужны. День я ждать не буду.

Было уже 12.30. День был ясный и холодный. Капитан Угрюмов поставил командиру артдивизиона капитану Корейскому задачу поддержать батальон при переходе реки. И вслед за этим отдал приказ командирам рот о переходе на ту сторону реки по дрожащим мосткам, положенным на обломки свай и на скалы. Переправляться мелкими группами. Под обрывом на том берегу накапливаться. Дальше — двигаться по заданным направлениям.

И как в первый День, так и позднее, во все время войны капитан Угрюмов требовал от командиров и проверял, чтобы боевая задача была доведена до каждого бойца и была хорошо усвоена.

Вскоре артдивизион накрыл фугасным огнем тот берег, окопы врага — они были траншейного типа.

Став на переправе, капитан Угрюмов пропустил весь батальон, подбодряя бойцов веселым словом, шуткой.

Первой прошла 4-я рота лейтенанта Мухамедзянова и завязала перестрелку.

Капитан Угрюмов направил 6-ю роту в обход, вдоль берега. Рота лейтенанта Баранова ворвалась в окопы врага, отрытые по берегу, среди дач, в садах и во дворах. Тут и там серели бетонные точки. Белофинны отбивались ожесточенно. Они вели огонь и из дач, и из домов. Капитан Угрюмов увидел мелькнувшее в окне лицо врага и метнул туда гранату.

Лейтенант Светлов с бойцами быстро вошел в дом. На полу валялся убитый офицер.

Бой кипел на небольшом клочке земли, в дачном поселке, между рекой и заливом моря. Роты смешались. Капитан Угрюмов подал команду:

— Ложись!

Батальон залег. Угрюмов приказал командирам привести роты в порядок и доложить.

Лейтенанта Шведова со взводом он послал по берегу Финского залива. И снова — своевременным оказался маневр. Избегая обхода, противник откатился.

Белофинны, часто прибегая к засадам, к фланговым ударам, сами смертельно боятся засад и фланговых ударов. Но эти удары по врагу должны быть смелыми и стремительными.

Батальон двинулся вперед. На всю жизнь запечатлелось у капитана Угрюмова: надо действовать в полной увязке с артиллерией.

Вечером в этот же день капитан Угрюмов еще раз убедился в грозной силе минометов и навсегда полюбил это оружие.

Разведрота старшего лейтенанта Березина наткнулась под деревней Сарвелой на сильную засаду противника, залегла, неся потери.

Меткий огонь минометов лейтенанта Хамидова сбил белофиннов. Действия минометчиков восхитили комбата. Были уже сумерки. Шел густой, липкий снег. В десятке метров с трудом можно было различить человека. Минометчики в темноте определяли угол прицела, ориентируясь по вспышкам выстрелов врага.

— Незаменимая легкая артиллерия! — с глубоким убеждением сказал Угрюмов.

Здесь же, в этом ночном бою еще раз оценил он всю силу и станковых пулеметов.

Пулеметчик Алексеев со своим расчетом быстро обошел с фланга финскую засаду и смертоносными очередями смял то” что еще уцелело после ударов наших мин.

Позднее, 24 декабря четыре станковых пулемета решили за полчаса успех всего угрюмовского батальона.

Накануне батальон с марша повел наступление на высоту 34,8. Капитан Угрюмов произвел в предшествующую ночь, сейчас же по прибытии, рекогносцировку с командирами рот. Утром еще доразведал местность.

С опушки леса он видел искусственно заболоченную низину, прорезанную рекой. Справа и слева — густой сосновый лес. За низиной — высота 34,8, очень сильно укрепленная белофиннами.

Капитан Угрюмов приказал 6-й роте обойти низину справа густым лесом, укрыто, и атаковать высоту. 5-й роте двигаться за 6-й, 4-й — обходить низину слева.

Свой наблюдательный пункт Угрюмов организовал в центре, на опушке леса. Отсюда хорошо была видна высота, поросшая густым лесом. Перед нею виднелась проволока — в три ряда. За проволокой — пять рядов траншей и четыре дзота.

Артиллерия полтора часа вела огонь по высоте.

4-я рота лесом подошла к проволоке. Белофинны весь огонь сосредоточили на ней. Подоспевшие танки проломали в проволоке проходы. 4-я рота вслед за танками проскочила за проволоку и броском ворвалась в белофинские окопы. Белофинны пытались было перейти в контратаку. 6-я и 5-я роты, укрыто пройдя лесом справа, бросились в атаку наперерез. Враги в панике бежали. Нами были захвачены шесть пленных. Они были пьяные. В окопах было много спирта, патронов, бутылок с горючей жидкостью.

Овладев этой безымянной высотой, капитан Угрюмов продвинул батальон к подножью высоты 34,8. Наступали сумерки. Танки не могли двигаться — здесь было болото. Роты залегли и окопались.

К ночи батальон, не поддержанный соседями, был окружен. Шел жестокий бой. Из финского дзота, в котором организовал свой командный пункт Угрюмов, он видел вокруг вспышки огня.

Посылаемые им для связи с полком разведчики не возвращались.

Утром 24 декабря связи с полком не было. Белофинны нажимали со всех сторон. В это утро погиб один из лучших бойцов — пулеметчик Бачмагин. Он был рядом с командиром пульроты лейтенантом Радченко. Расчет одного из пулеметов впереди был выбит целиком. Радченко послал Бачмагина вытащить пулемет. Тот прополз к пулемету и открыл по белофиннам огонь. Его ранило в руку. Расстреляв патроны, Бачмагин ползком вернулся, забрал пулеметные ленты и, вновь пробравшись к пулемету, открыл огонь. Тут пуля через прорезь в щитке ударила его в грудь...

Разведчик Литвинов сообщил, что в тылу батальона у круглой березовой рощи появились белофинны. Капитан Угрюмов рассмотрел через окно дзота, что, верно — в его тылу движется целая рота в белых комбинезонах. Свои? Враги? Но откуда тут быть сейчас своим? Угрюмов приказал лейтенанту Радченко выкатить четыре станковых пулемета и открыть огонь. Люди в комбинезонах были метрах в ста пятидесяти. Пулеметчики еще колебались: вдруг это свои?

— Огонь! — приказал Угрюмов.

И четыре станковых пулемета заработали. В окно дзота Угрюмов хорошо видел, как заметались комбинезоны, как падали они. И как только поднималась группа, тотчас по ней хлестала свинцовая струя.

Немного их ушло, белофиннов. Они оставили шесть станковых пулеметов, шесть тысяч патронов, сотни гранат, десятки автоматов.

Ничего не вышло у врага с окружением батальона Угрюмова. Один пленный белофинн, с горем пополам говоривший по-русски, насмешил весь батальон. Когда он узнал, к кому попал в плен, он затрясся:

— Угрюмов — это чорт! Наши офицеры боятся Угрюмова.

А комбат в это время приводил в порядок батальон. Посоветовавшись с неразлучным своим комиссаром старшим политруком Бариновым, Угрюмов писал рекомендации боевым соратникам, вступавшим в ряды ВКП(б). Мухамедзянов, Радченко, Арянов, Шведов, многие другие, больше двадцати товарищей, били рекомендованы Угрюмовым в партию.

Дружная боевая семья вокруг Угрюмова закалялась в боях, росла политически.

И когда 18 января 1940 года Угрюмов был назначен командиром полка, и он и все его соратники на какое-то мгновение взгрустнули: столько пройдено и пережито вместе. О боевых делах батальона уже знает страна. Землянка полна подарков, идущих со всех концов Родины. Ежедневно поступают сотни писем. Мать Николая Островского прислала книги сына “Как закалялась сталь” и “Рожденные бурей”.

Комбат Угрюмов оглядывал товарищей. Не хватает веселого начштаба Дорошенко — убит за Териоками. Ранены Баранов, Кучкин. Их заменили младшие лейтенанты командиры взводов Бобров и Пискунов и действуют отважно и умело.

Угрюмов мгновенно представил себе все бои, стычки, походы. Вспомнил себя мальчиком, мечтающим о подвигах. Светлокарие глаза его блеснули. Настала она — пора подвигов и больших боевых дел. Родина и партия вырастили, выпестовали. Доверие партии он, командир Угрюмов, оправдал.

Старший лейтенант А. Иванович

 

Записки танкиста

Шесть часов утра. 30 ноября 1939 года. Мой танковый батальон вместе с авангардным батальоном капитана Угрюмова, ныне Героя Советского Союза, сосредоточился на исходном рубеже у финской границы.

Кругом лес и лесная предутренняя тьма.

Бойцы и командиры моего батальона бесшумно уточняют задачу, проверяют, все ли готово.

Часто поглядываем на часы, и все кажется, что время идет тягуче-медленно. Механики-водители еще раз проверяют состояние машин, хотя знают отлично, что они в полной боевой готовности.

Время идет. Часовая стрелка приближается к 8.

Тихо раздалась команда: “По машинам!” До открытия артиллерийского огня остаются секунды. Вдруг кругом все засветилось, загрохотало. Лес ожил...

Наблюдатели настороженно всматриваются в щели машин, ожидая сигнала. Неожиданно над языками пламени от орудийных выстрелов высоко поднялись три зеленые ракеты. Одновременно с командирского танка взвилась, описав дугу, красная ракета. Это я дал сигнал “В атаку!” Танки ринулись вперед, и, ломая кустарник, деревья, подошли к переправе.

Рассвело.

 

 

Восстановление железнодорожных путей, взорванных белофиннами при отступлении

 

В щель танка ясно видна река и справа — пограничный столб № 61.

Чувствуется большой наклон танка, затем танк поднимается чуть ли не вертикально и, удерживаемый умелыми руками, плавно опускается на ровную почву.

Мелькает мысль: река преодолена, и хочется крикнуть; “Молодец, механик! Вперед, вперед!”

Смотрю назад: остальные танки также успешно преодолевают первое препятствие — пограничную реку. Налево ясно видны перебегающие фигуры бойцов капитана Угрюмова. Справа — ровной цепочкой продвигаются в белых халатах разведчики.

Усиленное наблюдение в сторону врага, руки — на механизмах наводки оружия, нога — на педали спуска, но противника не видно. Стало ясно: враг отходит. Необходимо догнать, отрезать отход. Приказываю механику: “Вперед, больше ход!” Танк стремительно несется по вражеской территории, но вдруг резкий толчок, и машина остановилась: впереди заметны бугорки, пересекающие дорогу. Решаю — это мины. Даю команду по радио: “Стой! Мины!” Танки остановились, укрылись в роще. Организовав наблюдение и разведку проходов через минное поле, приступили к осмотру мин.

Вот они — кругленькие, металлические, словно новые эмалированные тарелки, уложены правильными рядами и замаскированы землей.

Мысль работает быстро. Вспоминается наставление по разряжанию мин, их описание, но мины такого типа, как эти встречаю впервые. Бойцы угрюмовского батальона уже впереди

Оставлять без танков наших пехотинцев рискованно. Надо действовать.

Справа мчится дозорный танк с донесением, что проход найден. Командую: “По машинам! Дозорный танк вперед!” и колонна танков отправилась догонять свою пехоту. Не пройдя и одного километра, я увидел сигнал дозорного танка: “Противотанковое препятствие!” Подхожу ближе. В перископе вырисовывается противотанковый ров метра в два глубиной, дорога заложена каменными надолбами. Препятствия не взять. А мозг сверлит мысль: “Угрюмов прошел и уже далеко впереди, вдруг понадобятся танки”.

Подаю команду: “Экипажи, ко мне!”

Приказываю свернуть надолбы с дороги. Каменные глыбы полетели вниз, и через пятнадцать минут проход был свободен. Снова двигаемся вперед, и снова дозорный танк сигнализирует о препятствии.

Приблизившись, мы ясно увидели сваленные деревья: лесной завал, к тому же минированный. Нужно вновь искать обход. А впереди слышна ружейная и пулеметная стрельба. Батальон Угрюмова вступил в бой. Необходимо как можно быстрее обеспечить поддержку батальону.

Лейтенант Преображенский получает приказ со взводом танков лесом идти вперед, оказать помощь пехоте. Задача ясна. Танки двинулись через лес, который противник не заминировал, считая его и так непреодолимым для танков. Но белофинны ошиблись. Взвод лейтенанта Преображенского прошел и вовремя поддержал пехоту. Когда капитан Угрюмов настиг белофиннов, они, прикрываясь противотанковым рвом, организовали оборону, ведя сильнейший пулеметный и ружейный огонь, не дававший возможности продвигаться вперед. Лейтенант Преображенский повел свой взвод в атаку и, дойдя до противотанкового рва, огнем с места уничтожил вражеские огневые точки и обратил противника в бегство.

С этого момента батальон капитана Угрюмова продвигается безостановочно вперед. Угрюмов выделил команду по разграждению пути для танков. Мы не отстаем от пехоты. Когда появляется противник, танки немедленно идут в атаку, обеспечивая своим огнем продвижение пехоты.

Батальон капитана Угрюмова, преодолевая бесчисленное множество заграждений, подошел к Териокам. Враг поджег город.

Слева от Териок — Финский залив, справа — лес и болота.

И вот впервые здесь встречаемся с финскими снайперами, ведущими огонь с деревьев. Впоследствии их прозвали “кукушками” и, разгадав их хитрую тактику, научились отыскивать и уничтожать их. Но в первые дни они были неуловимы. Не предполагали наши бойцы, что огонь ведется сверху, и белофинских снайперов разыскивали на земле.

Разведка получает задачу узнать о силах противника на противоположном конце города. Вскоре является посыльный с донесением: “Противоположная окраина города обороняется противником.

Имеются пулеметы, а перед фронтом — противотанковый ров и каменные надолбы”.

Капитан Угрюмов принимает решение немедленно атаковать белофиннов. Короткий приказ. Задача ясна. Роты двинулись вперед. Но командир батальона озабочен. Необходимо обеспечить наступление стрелков танками. А мои танки сзади. Они обходят одно минное поле, другое, но мины всюду. Пройти нельзя, но пройти нужно. Лейтенант Преображенский видит невдалеке железнодорожную линию, идущую на Териоки. И вот приходит естественное решение — танкам двигаться по железнодорожному полотну.

Осторожно один за другим танки преодолели высокую железнодорожную насыпь и помчались прямо на Териоки. Когда подошли к вокзалу, объятому пламенем, стала слышна ожесточенная стрельба. Это наша пехота завязала бой. Танки на максимальной скорости понеслись по улицам горящих Териок. Через несколько минут выскочили на противоположный конец Города, увидели свою пехоту.

 

 

Противотанковые надолбы. Сзади чернеет противотанковая каменная стена

 

— Танки, вперед! — махнул рукой капитан Угрюмов. Сигнал ясен. Не уменьшая скорости, машины идут в бой. Дорогу преградил противотанковый ров. Машины стали за укрытиями. Командиры отыскивают огневые точки белофиннов.

— Слева пулемет противника, — докладывает механик командирского танка. Быстрый поворот башни. Видны короткие вспышки пулемета, укрытого в дерево-земляном сооружении. Немедленно следуют три орудийных выстрела. Накат дзота осел, и пулемет умолк. Остальные танки также быстро отыскали цели и уничтожили их огнем. Пехота, обогнав танки и оставив за собой противотанковый ров, бросилась в штыки. Противник не выдержал удара, отступил.

На рассвете вышли к реке... Мосты через реку оказались взорванными. Саперы приступили к наводке моста. Это вызовет задержку на 10 часов.

Белофинны укрепились на другом берегу и не дают возможности наводить мост. Решено выслать танки с задачей подавить огневые точки врага и отыскать брод. При поддержке артиллерийского огня танки подошли вплотную к берегу и открыли огонь по белофиннам. Одна за другой умолкают вражеские огневые точки. Саперы приступили к работе. Танки прикрывают их, зорко следя за противником.

Взвод лейтенанта Преображенского тем временем нашел два брода. Пехота пройти может, но артиллерия и танки завязнут Продолжая поиски, один из танков осторожно продвигается вперед. Но что это? Глухой взрыв, рывок, и танк остановился.

Противотанковые надолбы. Сзади чернеет противотанковая каменная стена.

Механик с недоумением смотрит на командира: “Что случилось?” Командир поворачивает башню, отыскивая пушку противника, но пушки нет.

Оказалось, танк наскочил на мину. Повреждения были здесь же исправлены самим экипажем.

Командир полка получил донесение от танковой разведки о бродах и решил продолжать наступление без танков и артиллерии и до восстановления моста овладеть станцией Ино. Батальоны двинулись вперед, а танки и артиллерия остались. Подошли полковые обозы. Быстро наступает темнота. Танки устанавливают оборону и ведут наблюдение за противником.

Танкисты беспокоятся — батальоны ушли вперед без танков. В направлении станции Ино слышна стрельба. Видно пламя пожара. Надо помочь пехоте. Мост еще не скоро будет готов. Но быстро находим способ. Берег реки срезается и выравнивается, и взвод танков, переправившись через реку, продвигается к станции Ино.

Экипажи возвратились на сборный пункт к мосту. Только танки остановились, как со всех сторон раздалась стрельба. “Окружены!” — мелькает мысль. Бой у моста нарастает.

Слышны взрывы гранат. Финские ракеты освещают поле боя. Справа танки открыли ответный огонь. В ночной темноте ярко вспыхивают короткие язычки пламени пулеметных очередей. Обстановка неясна. Предполагают, что противник, пропустив пехоту, решил контратаковать ее тылы. Но не так просто захватить врасплох бойцов Красной Армии. Контратакующие группы противника, наткнувшись на губительный огонь танкистов, вынуждены были оставить свои намерения и отойти. Скоро огонь справа прекратился, но у переправы по-прежнему — частая пулеметная и ружейная стрельба.

В тылу все тихо. Весь личный состав занял оборону. Часто падают снаряды, но разрывы их ущерба не приносят. Противник ведет огонь неточно — перелеты. Ночь тянется долго. Кругом патрули, секреты, а бой у моста продолжается.

Вдруг в зареве огня появилась фигура человека, идущего шатающейся походкой со стороны моста. К нему подбегают двое бойцов, берут под руки и бережно ведут. Это командир взвода танков-амфибий лейтенант Комаров. В его танк попал снаряд и осколками нанес Комарову шестнадцать ран...

К рассвету бой утих, и стрельба прекратилась. Экипажи геройски сражались всю ночь, отбили контратаку белофиннов и ликвидировали окружение. Враг вынужден был отойти, оставив на поле боя много убитых и раненых.

В сумке убитого финского офицера найдена карта. По нанесенной на карту обстановке можно убедиться, что намечался удар во фланг нашим частям. Но намерения врага были сорваны.

Утром саперы закончили наводку моста, и танки, соединившись с полком, продолжали успешно преодолевать полосу заграждений, быстро продвигаясь к главной оборонительной линии противника, так называемой линии Маннергейма.

 

Старший лейтенант Анисимов

 

Удар по живой силе врага

Рано утром 30 ноября мы получили боевой приказ — разбомбить аэродром. Это был мой первый боевой полет.

Мы договорились с капитаном Кочевановым, что микрофоном пользоваться будем мало. Главное внимание он должен обращать на световые сигналы: продолжительный зеленый — разворот влево, продолжительный красный — разворот вправо, белый короткий — прямо и т. п.

Погоду нам предсказывали неважную: высота 100 — 400 метров, видимость 3 — 4 километра.

Взвилась зеленая ракета — старт разрешен.

С полной бомбовой нагрузкой легли на курс к “входным воротам”.

Встретили истребителей. Мы дали сигнал “Я свой”, и, сделав левый разворот, они ушли дальше.

На контрольном этапе я промерил ветер. Чтобы не сбиться с курса, выбирал такие контрольные ориентиры, которые по своей конфигурации и расположению можно было бы легко опознать. Производя эту работу, я старался выдерживать режим полета — курс, скорость, точность во времени при проходе над ориентирами от “входных ворот” до цели.

Двадцать одну минуту летели мы над водой. Здесь нет ориентиров. Только волны бушуют. Нас прижимает до пятидесяти метров и ниже.

— Держите курс и скорость как можно точнее, — говорю я капитану Кочеванову.

— Посмотрите на стрелки, — ответил он мне. Я посмотрел на стрелки приборов. Они почти не шевелились, разве немного, от болтанки. Кочеванов выдерживал маршрут. Нам нужно было обязательно выйти к намеченному ориентиру, чтобы от него построить маневр подхода к цели и ухода от нее.

Полет над морем показался чрезвычайно продолжительным. Вражеский берег появился совсем неожиданно, как будто вырос из воды. Начался лес.

Капитан Кочеванов точно выдержал рассчитанные мною скорость и курс, — через две минуты мы летели над озером с островком посредине.

Я дал сигнал — разворот влево, в район цели, подальше от населенных пунктов, чтобы внезапно появиться над врагом.

Цель уже совсем близко... Волнуюсь.

— Смотрите, Анисимов, не завезите, — говорит мне капитан Кочеванов, — что-то ничего не видно. Лес да лес. Я проверил расчеты и отвечаю:

— До цели 6 минут... Смотрите за сигналами.

Опять уточнил снос, скорость, угол прицела.

Все установлено на прицеле и на сбрасывателе. Бросил взгляд на схему цели: она вытянута с запада на восток. Решил бомбить не с хода, а отойти километра на три юго-западнее цели и, развернувшись вправо, пройти над нею. Бомбить с хода было бы опасней, потому что пришлось бы пролететь над несколькими селами, в которых могла находиться зенитная артиллерия.

Высота 250 метров. Лес мешает издали видеть цель. Но вышли точно.

Увидев поверх деревьев крыши ангаров, капитан Кочеванов не выдержал и крикнул в телефон:

— Смотрите, ангар!.. Если нет самолетов — бомбим по ангарам и по рабочему полю.

Я дал сигнал: “Внимание”.

Вижу большой ангар, слева еще два ангара поменьше, служебные постройки, аэродромное поле, справа пусто. Глаза шарят по опушке леса — нет ли там самолетов? Самолетов нет. Пусть — и без них есть, что разгромить.

Левая рука — на сигнальных кнопках, правая рука и ноги работают с прицелом, для крепости я зажал его ногами. Пора! Открываю люки. Смотрю в прицел. Цель на курсовой черте, она быстро движется на меня. Щелчок петельки на треугольнике — центр цели. Нажимаю кнопку прицела. Бомбы сброшены. Сигнализирую летчику. Закрываю люки.

И тут только вижу перед самолетом красные нити. Нас обстреливает зенитный пулемет. Прошли чуть дальше и сделали разворот вправо, летчик увидел попадание, да и стрелок-радист Дементьев доложил — бомбы попали в ангары и на рабочее поле.

Над целью мы находились не больше полминуты. Обратно капитан Кочеванов решает лететь за облаками. Спрашивает:

— Сумеем выйти к “входным воротам”?

— Ну, уж раз на цель точно вышли, то на своей земле на любой перекресток дорог выйдем.

Даю курс, уходим в облака. Для облегчения ведомым ведущий включил бортовые огни. Облака пробили на высоте 800 метров. Здесь ярко светит солнце, самолеты, как лебеди, плывут в них. На душе стало весело.

Подходим к “входным воротам”, надо снижаться под облачность. Опять высота 150 — 200 метров. Снег.

Вернулись все, потерь нет, только в одном самолете оказались две пулевые пробоины.

На разборе начальник штаба бригады полковник Тищенко отметил хорошую работу экипажей. Командование бригады и полка прислало телеграмму, поздравило С отличным выполнением первого боевого задания в сложных метеорологических условиях.

Следующий боевой вылет был 1 декабря. Бомбили скопление войск на стыке двух шоссейных дорог северо-западнее Выборга, Финские войска, идущие от Иматры, пропускали части, идущие от Лаппенранты и Хельсинки. Масса войск не могла, конечно, остаться без охраны истребителей и зенитной артиллерии. Четыре “Фоккера Д-21” уже подкарауливали нас. Но мы вошли в нижнюю кромку облачности и развернулись на цель. (Войск было очень много, такой благодатной цели я больше не встречал.) На боевом курсе, на секунду оторвав взгляд от прицела, я прямо перед собой увидел черные шары разрывов и в тот же момент почувствовал, как подбросило машину.

В первый момент мне показалось, что не прорваться сквозь сплошные разрывы снарядов зенитной артиллерии. Хотел сманеврировать, но капитан Кочеванов сообщил:

— Отворачивать некуда, бьют со всех сторон, разрывы между самолетами.

Я дал белый сигнал и в ту же секунду нажал кнопку — бомбы пошли, они разорвались в самой гуще белофиннов. Все перемешалось. Маневрируя по курсу, на повышенной скорости, с набором высоты, мы ушли в облачность и проскочили зону зенитного огня.

Зная, что за нами следят истребители противника, я рекомендовал летчику выйти за облачность и развернуться на юго-запад. И получилось неплохо: “Фоккеры” потеряли нас под облачностью, а мы по ее верхней кромке уходили домой.

На обратном маршруте, у острова Сескарь, мы наблюдали морской бой наших кораблей с кораблями белофиннов.

Припертые в бухте, вражеские суда метались от берега к берегу, отстреливаясь из орудий. Мы пожалели, что нет бомб — помочь нашим морякам раздавить это осиное гнездо. С советских кораблей нам дали сигнал: “Я свой”, мы ответили тем же, обойдя их слева.

Особую трудность в этот момент представлял участок от “входных ворот” до аэродрома. У “входных ворот” нас пригнуло к земле, сплошной снег закрывал горизонт, мы шли, почти цепляясь за верхушки деревьев.

И тут я особенно почувствовал ответственность за десять самолетов, которые должен привести на свой аэродром.

Капитан Кочеванов включил бортовые огни, передал, что он землю не видит, ведет только по приборам.

Стрелок-радист Дементьев доложил, что самолеты идут почти вплотную.

От быстрого мелькания ориентиров и снега болели глаза.

В районе аэродрома снег чуть-чуть реже, уже можно лететь на высоте 50 метров и различать ориентиры На аэродром пришли хорошо, — только две пробоины осколками снаряда.

Пятьдесят два боевых вылета, которые я сделал на Северо-Западном фронте в разных условиях и на разных высотах, научили меня тщательно готовиться к каждому боевому вылету, продумывать каждую деталь полета, быть готовым ко всяким неожиданностям и каверзам со стороны врага.

Лейтенант Д. Попов

 

Удар во фланг

Головной отряд 3-го батальона после короткого, но жаркого боя занял 3 декабря селение Пирхоланмяки. Сюда же, разгромив противника на высоте 181,8, подошли 1-й и 2-й батальоны. Чтобы двигаться дальше на Рауту — Кивиниеми, нужно было преодолеть линию белофинских дзотов. Отброшенный к этой линии противник сосредоточил здесь гаубичную батарею, батарею минометов крупного калибра, пулеметы и автоматы. Свинцовым дождем встретили белофинны наш полк. Положение усложнялось тем, что артиллерия и танки запаздывали.

Оценив обстановку, командир полка майор Васильев принял решение: 2-й батальон сковывает противника с фронта. 1-й — обходит его с правого фланга, 3-й — с левого.

Зайти слева и ударить во фланг укреплениям — такую задачу поставил майор перед командиром 3-го батальона старшим лейтенантом Шутовым.

Ночью 3-й батальон круто взял влево и начал продвижение к флангу противника.

Сначала двигались, прикрываясь мелким кустарником. Попав в лес, пошли цепочками. Все распоряжения отдавались шепотом. Завладели несколькими окопами и углубились дальше в лес.

Справа непрерывно гремела канонада.

Пройдя 5 километров, батальон достиг края лощины. Лощину в 150 метров шириной и 15 метров глубиной белофинны заранее очистили от леса, покрыли несколькими рядами проволочных заграждений и противотанковыми завалами. Все подступы были пристреляны: стоило нашим разведчикам показаться на краю лощины, как белофинны открыли ожесточенный пулеметный и винтовочный огонь из искусно замаскированных дзотов.

Батальон развернулся для боя.

Казалось, что без артиллерии и танков преодолеть лощину невозможно. К тому же бойцы были сильно утомлены: двигались с боем от самой государственной границы, не спали уже третью ночь.

Но никакие трудности не могли остановить отважный батальон.

За естественными прикрытиями на краю лощины командир батальона расположил пулеметные подразделения. Тут же залегли наблюдатели. Разведчикам было приказано осторожно двигаться по самому краю.

План командира удался целиком. Решив, что начинается атака, белофинны открыли огонь из всех своих огневых точек. Наблюдатели засекли эти точки, и тогда батальон ответным огнем заставил их замолчать одну за другой.

Под прикрытием своего огня разведка спустилась в лощину, подползла к проволочным заграждениям и сделала в них проходы.

Батальон двинулся в стремительную атаку.

Белофинны не выдержали натиска. Оставив раненых и убитых, не успев захватить боеприпасы, продовольствие, обмундирование, они в панике отступили.

Противник, расположенный на основном направлении, узнав, что на его правом фланге идет бой, побоялся окружения и начал поспешно отступать.

Достигнув местечка Мякряля, старший лейтенант Шутов выслал к командиру полка связного с донесением, что 3-й батальон свою задачу выполнил.

На рассвете 4 декабря 1-й и 2-й батальоны закрепили успех, достигнутый батальоном старшего лейтенанта Шутова.

Путь на Рауту — Кивиниеми, вплоть до самой линии Маннергейма, был открыт.

За мужество и инициативу, проявленные в трудном ночном бою, старший лейтенант Шутов награжден орденом Красного Знамени.

Лейтенант Г. Лютиков

 

Под огнем

Мы прибыли 6 декабря в район деревни Лоунатиоки. Дорога в этом районе была непригодна для передвижения. Мост через реку был взорван. На дороге возле реки имелись железобетонные надолбы и завалы. На том берегу, около разрушенного моста, белофинны сделали с двух сторон эскарп, чтобы затруднить проход танков и постройку объездов. А объезды и так делать было очень трудно. По обе стороны дороги тянулось топкое болото.

Чтобы обеспечить продвижение танков, артиллерии, автомобильного и другого транспорта, начальник инженерной службы дивизии военинженер 2 ранга Мерман приказал:

“Командиру саперного батальона капитану Аксенову — проложить дорогу для объезда по болоту; усилить мост, построенный для пропуска легких грузов; построить новый мост под тяжелые грузы; расчистить дорогу от надолб и завалов. Время на работу — 24 часа”.

Задача была очень сложная. Она требовала большого напряжения сил. Капитан Аксенов приказал командиру роты старшему лейтенанту Стародубцеву заготовить лесоматериалы, применив всю имеющуюся технику. Командир парка старший лейтенант Кужну должен был обеспечить своевременный подвоз лесоматериалов.

Перед саперной ротой, которой командовал я, была поставлена задача: построить мост.

Для ускорения работы по забивке свай на одном берегу реки был поставлен взвод лейтенанта Титова, а на другом — взвод младшего лейтенанта Пшеничникова. 3-й взвод подносил бревна.

Работа не прерывалась ни днем, ни ночью. Младший командир Тасим и красноармеец Бохалов, надев прорезиненные костюмы, полезли в ледяную воду и пробыли там около двух часов, расчищая дно от камней. Сваи забивали вручную. Только слышались дружные возгласы: “Взяли!”, “Разом!”, “Эй, ухнем!”, “Еще раз!”, “Сама пойдет!”.

Это было после длительных переходов под огнем противника, когда бойцы и командиры не спали по трое и более суток. Невдалеке горел костер. Иной боец пойдет к костру перекурить, да и заснет. Дав ему поспать с полчаса, товарищи будили его, и он с новой силой принимался за работу.

Мост был построен на два часа раньше срока. Через 2 — 3 дня, пройдя по этому мосту, наши части заняли Пэрк-ярви.

* * *

Зимняя ночь была на исходе. Луна освещала острые верхушки хвойного леса. Бойцы и командиры, ожидая приказа, сидели в шалашах из еловых веток и грелись у маленьких костров. Говорили вполголоса о предстоящем бое.

В этот предрассветный час я вспомнил днепровские плавни, баштаны, город Берислав, где родился и провел детство. Вспомнил, как давным-давно шли через Берислав на Каховку красноармейцы и двигались орудия, как по улице проходил один-единственный танк, и все бериславские жители, в том числе и я, тогда девятилетний мальчишка, смотрели на него, как на чудо. Вспомнил, как полураздетые бойцы гнали белых, и рассказал сейчас об этом своим бойцам. Напомнил о боевых традициях Красной Армии, разгромившей Колчака, Юденича, Деникина, Врангеля, выгнавшей вон с нашей родной земли полчища интервентов. Рассказал о боях у озера Хасан, на Халхин-Голе, о боях, показавших тем, кто это забыл, что славные традиции Красной Армии живут и крепнут. И мы в лесах и снегах Финляндии высоко несем и будем нести эти боевые традиции.

Подошел командир батальона старший лейтенант Земсков. Он отдал приказ об устройстве переправы на реке Косен-йоки: “Произвести усиление льда для пропуска танков”. Было 7 часов 30 минут.

Прежде чем приступить к устройству переправы, надо было поднести все щиты и доски к реке, на самый край опушки леса. Собрав командиров взводов, я объяснил, какую задачу поставил перед нами командир батальона и как ее выполнить. Бойцы стали подносить щиты и доски на край опушки леса. Носили их, пригнувшись, бегом или быстрым шагом. Во время работы искусно маскировались, чтобы белофинны с противоположного берега не обнаружили места подготовлявшейся переправы. Передвигались со щитами и досками небольшими группами, по разным дорожкам.

Вот подготовительные работы окончились. Каждый боец, прижавшись к земле, наблюдал за берегом противника. Ожидали приказа приступить к усилению льда.

Ко мне подходит красноармеец Голубев, спрашивает:

— Скоро ли начнем строить переправу? А то бойцы никак не могут дождаться команды.

— Скоро, товарищ Голубев. Как только подойдет наша пехота, так и начнем, — ответил я ему.

Через несколько минут была подана команда.

Напряженность ожидания разрядилась. Саперы подхватили щиты и двинулись к реке. Река текла по открытой холмистой местности. От опушки леса до берега было 200 метров. Передние бойцы находились уже на полпути. Белофинны, увидев, что начинается постройка переправы, открыли сильный ружейный и пулеметный огонь. Нам пришлось залечь и, толкая щиты и доски перед собой, ползти вперед. Вот поднялся младший командир Логинов, поднялись заместитель политрука Лопухов, красноармейцы Лапин, Мануйлов и другие и побежали к месту переправы.

Из-за реки, где лес подходил к берегу, слева и с фронта били белофинские снайперы и пулеметы. Вражеской пулей был убит красноармеец Иван Лапин, упали ранеными лейтенант

Шулятьев, отделенный командир Гуляков и красноармеец Белоусов.

Наконец, интенсивный огонь нашей артиллерии заставил противника замолчать. Воспользовавшись этим, мы броском достигли места переправы. Только начали укладывать щиты на лед, как на нас вновь обрушился свинцовый град. Младшие командиры Логинов, Лопухов, бойцы Голубев, Мануйлов, Шаров, Кушин, Кузнецов и другие остались работать под огнем. Работали, переползая по-пластунски. Изредка перебрасывались словами: “Давай скорей”, “Забивай”. Несмотря на огонь, одни из сапер продолжали усиление льда, а другие подносили щиты. Работали мы под огнем всего 20 минут, а нам показалось, что прошло очень много времени.

Так была устроена переправа в районе деревни Хопила на реке Косен-йоки. Танки быстро перешли реку и двинулись туда, где был враг. Враг отступил.

Младший лейтенант Чернышев

 

Танки форсируют реку

Приказ командира был короток; моему взводу предстояло совершить марш на станцию Ино и поступить в распоряжение командира отряда.

Я был уверен в боевой сплоченности моих людей. Утром 7 декабря повел танки по заданному маршруту. Через час дошли до реки Ной-йоки. Мост взорван, объездов нет. Все мои попытки перейти реку вброд оказались безуспешными. Тогда решаю навести мост силами взвода. Младший лейтенант Василий Груздев был за инженера, младший лейтенант Котунов на танке подвозил лес. Работу закончили засветло, и машины прошли по трясучему мосту. Марш проделали уже в сумерках, в любую минуту готовые принять бой. Но все было тихо.

В лесу бродил скот, разбежавшийся из сожженных шюцкоровцами деревень.

А утром мы двинулись вперед, на захват пункта Юккола. За нами в 100 метрах двигалась пехота. Когда мы подходили к передовой линии, мой танк внезапно скользнул под откос. Соскочила гусеница. Стоять нельзя было ни минуты, и я решил перейти к Котунову. Приказав ему с моим экипажем вывести танк, я, командуя двумя машинами, принял первый бой.

В тот же день мы заняли Юкколу и после двух суток преследования отступавшего противника быстрым ударом взяли высоту 29,21.

У нас оставалось по десятку снарядов. Задача была выполнена, и можно, казалось, отправляться в обратный путь. Но в тот же день товарищ Ф. Дудко привез мне новый приказ — следовать дальше с отрядом — и снабдил нас горючим и боеприпасами.

Утром взвод двинулся на штурм местечка Тойвола. Я действовал с левого фланга, идя впереди батальона. Как только рассвело, мы стали спускаться с высоты 29,21. Помню слова моего боевого друга Василия Груздева (впоследствии ему было присвоено звание Героя Советского Союза):

— Многому нас с вами, товарищ командир взвода, научит это утро. Вождение, тактика, огневое дело — все тут. Приедем домой, будет чем гордиться!..

Вот уже близок противник. Впереди река, моста нет. С противоположного берега нас встретили ураганным пулеметным огнем. Танки стоят, артиллеристы ведут огонь, заработали все наши пулеметы. Пехота залегла позади нас. Но долго стоять нельзя, без нашей помощи пехота понесет ненужные потери на правом фланге. Тогда я решил сам разведать реку.

Вышел из танка и ползком пробрался к берегу. Все в порядке — река проходима, только подходы местами минированы, и нужно обходить стороной. Найден обход, теперь можно вернуться в машину.

В это мгновение меня заметил финский снайпер.

Я услышал треск автомата и почувствовал боль в правом плече. Кровь потекла в рукавицу. Всем телом прижался я к мерзлой, холодной земле. Оказывается, и правая нога ранена. Стараюсь быстрее добраться до танка. Наконец, дополз.

О своем ранении я умолчал, только крикнул Груздеву:

— Сейчас повернем вправо, река проходима!

Когда я садился в танк, третья пуля разорвала мускулы правой руки. Я упал под машину. Груздев, увидев, что я лежу на снегу, кинулся ко мне. Скрипя зубами от злости и прижав меня к груди, мой товарищ Вася Груздев крикнул:

— Командир ранен! Команду принимаю я!

Он прикрыл меня шубой и, прыгнув в танк, подал команду:

— Вперед!

Я остался на дороге под теплой шубой и вскоре услышал, как танки с ревом взяли водную преграду.

Руд. Бершадский

 

Герой Советского Союза Федор Дудко

Водитель танка, младший командир Федор Дудко нажал на педаль и устремился на препятствие. Оно было, казалось, совершенно непреодолимо: глубочайший противотанковый ров. Как Дудко намерен выбраться из него? Зрители недоумевали...

 

 

Герой Советского Союза Федор Дудко

 

Но тут произошло неожиданное: Дудко разогнал танк так, что машина пропала в снежном вихре, взметнувшемся за ней. И вдруг вихрь, оторвавшись от края рва, перемахнул на другую сторону. А когда рассеялась снежная пыль, из машины вышел водитель и отрапортовал: препятствие взято...

Принимая в Кремле орден “Знак Почета”, Дудко поклялся, что будет действовать в бою так же, как на учебном танкодроме.

За четыре года, прошедшие после этого, младший командир превратился в воентехника 1 ранга. Круг его дел стал шире, значительнее. Славные танкисты новых призывов упорно изучали опыт бывшего водителя Дудко. Сам Дудко, воентехник 1 ранга, помощник командира роты по технической части, редко садился за рычаги.

Но когда начались военные действия, Федор Дудко обратился к командованию с настоятельной просьбой разрешить ему в бою снова занять водительское место. Ходатайство Дудко удовлетворили...

Батальон сосредоточился на исходной позиции. Командир напряженно вслушивался в тонкий писк, раздававшийся в радионаушниках. Впереди, просматриваемые глазом, за рвами и надолбами, притаились пока молчаливые укрепления противника, и командир чувствовал, как гнев и ненависть переполняют его. Скорей бы!

Тонкий осиный писк в наушниках перекрыло властное слово команды: “Вперед!”

Командир захлопнул за собою люк.

Грозная машина рванулась вперед, бешено скрежеща гусеницами. За ней пошли другие. На ходу с башен танков слетели маскировавшие их до времени ветви елок.

Федор Дудко не слышал рева снарядов, которыми доты встретили их батальон. Он не слышал ничего, кроме рокота мотора да стука своего сердца.

Проход был узок. Дудко бросал машину вправо, влево, как кулачный боец, прошибая себе путь. Эскарп подался, и танк пробрался сквозь него прежде, чем противник успел пристреляться.

Сквозь триплекс Дудко увидел белофиннов. Они, как воронье, обсели деревья, швыряя оттуда гранатами, бутылками с бензином.

Команда стрелкам: “Огонь!”

Дудко показалось, что стрелки медлят. Распахнувши люк, он из нагана почти в упор выстрелил в одного белофинна, другого, третьего. Раненый вражеский автоматчик, свалившись в сугроб, притворился мертвым, но затем, видно, решив, что на него уже не обращают внимания, снова, как гадина, пополз к танку. Дудко видел его побелевшие от бешенства глаза.

— На тебе!

Беспощадные гусеницы накрыли врага.

Барабан нагана Дудко пуст, танк прошел уже три километра вглубь, прямым попаданием в башню убило политрука Новикова, командовавшего танком. Ненависть клокотала в сердце Дудко. Неукротимая машина неслась вперед. Замолкли орудия врага, подавленные выстрелами в упор, и вдруг Дудко снова увидел белофинских снайперов с бутылками, наполненными бензином. Враги поджидали его на деревьях. Башенные стрелки не могли их снять — им не позволял угол возвышения. Дудко с ходу остановил танк и одним прыжком через верхний люк выскочил с пулеметом. Белофинны на мгновение растерялись: один — под выстрелы всех?

Застрочил пулемет в руках Дудко, и для многих врагов мысль о советском храбреце стала последней мыслью в их жизни. Он стрелял безостановочно, быстро меняя цель. Полушубок его был прострелен, царапнуло ногу, сорвало с руки часы. Дудко выпустил два диска и перевел дух только тогда, когда увидел, что последний белофинн свалился с дерева. Один больше не поднимался, а двое других, по-заячьи петляя, удирали в лес. Дудко послал для верности очередь вдогонку, а затем бережно собрал осколки разбитых часов.

Темнело. Пора было возвращаться к своим. Может быть, противник раньше и не слыхал славного имени танкиста Дудко, но теперь на своей шкуре чувствовал, что оно значит.

* * *

На следующий день танк Дудко снова понесся первым. Пехотинцы едва поспевали за ним. На виду у противника Дудко высунулся из люка и, махнув пистолетом в сторону дота, закричал кричал голосом, который трудно было и предположить в таком маленьком человеке:

— Вперед, товарищи! Близко уже!

Пехотинцы, пригибаясь, бежали за героической машиной, которая мчалась на врага с помятой снарядом башней, но все-таки мчалась! Вперед, только вперед!

Бои были упорными.

Через день Дудко опять повел машину в атаку. Это была седьмая атака за три дня... Как бы ни сопротивлялся враг, он будет побежден и уничтожен!

Путь преграждали надолбы, эскарпы, огневая завеса. Но часть надолб взорвали для друзей-танкистов отважные саперы, эскарпы были повреждены артиллерией.

Командир машины Савин только и ждал, чтобы противник открыл огонь.

На плечо водителя ложилась крепкая рука, сигнализировавшая: “направо”, “налево”. И если расчет противника не отбегал в сторону, он взлетал в воздух вместе с орудием.

Неожиданно танк пошел резко вправо, и Дудко почувствовал, что отнялась его правая нога. Ранен?

Заметил это и Савин. Сквозь грохот мотора и снарядов он закричал:

— Товарищ Дудко, заменю!

— Ничего. Ничего!

“Хорошо, что не левую, — подумал он. — Тогда бы сцеплениями не мог двинуть”. Эта мысль сразу успокоила. Как будто даже боль ослабела. Но успокоение было минутным. Сапог давил все сильнее. И когда Дудко шевельнул пальцами, они захлюпали в крови.

Дудко увидел: оглушительно хлопнув о звонкую мерзлую землю, соскочила гусеница у соседнего танка. Резко затормозил: не бросать же товарищей!

А враги, освоившись с тем, как ведет борьбу танк, круто изменили свою тактику. Заметят, что башни повернуты влево, — ползут справа. Их в это время один водитель видит. А что он сделает им?!

Дудко искусал от злости губы. Эх, пулемет бы водителю! Вот они снова лезут с зелеными бутылками. Даже серные палочки можно различить! Покрутил барабан револьвера — ничего, еще не все потеряно, все семь патронов на месте. Подпустил еще ближе и, неожиданно распахнув люк, выпустил в подползающих все семь, а потом, не давая опомниться, рванул машину на залегших.

Как будто в отместку, по танкам застрекотал из лесочка пулемет.

В то же мгновение командир левой башни доложил;

— Сбили мушку, товарищ воентехник!

В броню что-то громыхнуло.

Взрывом вражеского снаряда заклинило затвор пушки.

Руки Савина были поцарапаны, лицо черно, он с ожесточением пробовал повернуть пушку. Она не поддавалась.

Дудко крикнул товарищу:

— Что значит — мушку сбило? Бей без мушки! Бей!

Савин расклинил, наконец, пушку, и вражеский пулемет смолк.

Темнело. Противник пробовал подползать снова, но Дудко отгонял его меткими выстрелами из нагана. Соседний танк почему-то совсем не подавал признаков жизни, высунуться же из люка наружу, чтобы докричаться до экипажа, было невозможно: здесь была пристреляна каждая пядь.

Дудко вертел свою машину около соседа, как мог, — откликнитесь! Ну, хоть как-нибудь, покажите: живы?

Соседний танк безмолвствовал по-прежнему. Придерживая окаменевшую правую ногу рукой, Дудко полез к верхнему люку.

Напрягая иссякающие силы, он открыл люк. Забарабанили пули. Выждал, пока стихнет очередь. Подтягиваясь на руках, высунул голову. Но вдруг так свело ногу, что даже вскрикнул. Соскользнул вниз.

Кто-то спросил его:

— Что с вами?

— Ничего. Ничего.

Снова принялся подтягиваться. Голову обдул свежий ветерок. Сразу стало легче. Закричал:

— Эй, друзья на соседнем! Живы? Ударил снаряд — будто в голову, так зазвенело в ней. Потом в памяти был провал, а затем, когда пришел в сознание, перед глазами встала внутренность танка и послышался треск пулемета. Должно быть, с соседней машины. Значит — живы.

Почувствовал, как меж лопаток ползла теплая кровь. Она щекотала. Хотел передернуть плечами, но закусил губу. Снова почувствовал, что теряет сознание. Но пересилил слабость. Сказал:

— Буксируйте соседнюю машину. Понятно?

* * *

...Дудко очнулся от ощущения тепла. Открыл глаза. Над ним было небо. Где он? Повернул голову. Его везли в тыл на люке моторного отделения танка. Танк был какой-то чужой. Откуда он взялся? И что сталось с тем, соседним?

Когда привезли на перевязочный пункт, набрался сил и встал. Врачи отделяли от спины рубашку, ставшую коркой. Дудко слышал, как один врач сказал другому:

— Не меньше, чем двадцать осколков... Не считая ранения в ногу...

Дудко до хруста сжал пальцы в кулаки.

Сквозь мутящееся сознание видел, как другой врач засуетился около него.

После перевязки Дудко заметил, что здесь же находится комиссар Кулик.

— Вы ранены, товарищ комиссар? — воскликнул Дудко, забывая о собственной боли.

— Кто вам сказал? Пустяк, царапина. А вот вы действительно герой. Правильно. Так и должен вести себя коммунист. — Откуда вы это знаете, товарищ комиссар?

Кулик улыбнулся:

— Будете вы комиссаром, — тоже все будете знать раньше других.

Лицо Дудко неожиданно передернулось от боли.

— Вам нельзя разговаривать, — сказал комиссар. — Вам в тыл отправляться надо.

— Но я же здоров!

— Тем лучше. Счастливого пути!

— Товарищ комиссар, вы ведь тоже ранены, а остаетесь! Это же неправильно, товарищ комиссар.

— Ничего подобного, у меня раны легкие, друг дорогой. Ну, марш, марш!

— Товарищ комиссар, одно только слово; соседний танк забуксировали?

— Да, его пехота выручила. Ну ладно, успокойтесь. Раненым надо молчать.

Комиссар пожал Дудко руку и вышел наружу, откуда доносился неумолчный гул нашей тяжелой артиллерии.

— Что вы шепчете, больной? — спросила сестра Дудко.

— Так. Ничего. Слег я рано, говорю. Понятно? И, обиженный, Дудко отвернулся.

Герой Советского Союза К. Симонян

 

Всегда помогать товарищам!

Наш огромный танк был на фронте с первых дней войны.

За предшествующий год экипаж хорошо сработался, крепко сдружился. Нас было семеро: командир лейтенант В. Груздев, водитель Ларченко, артиллерист Луппов, пулеметчики Волк и Лобастев, техник Коваль и я — радист. Мы научились хорошо маневрировать, брать препятствия. Машина была во взводе головной.

 

 

Герой Советского Союза К. Симонян

 

На фронте мы сперва действовали в направлении Териоки — Райвола — Бобошино. Работы, как говорится, хватало. Могучей стальной грудью наш танк сокрушал на своем пути большие деревья, преодолевал глубокие речки, на больших скоростях брал возвышенности, перепрыгивал через рвы, преодолевал надолбы и французские сетки.

 

Пожар в Райволе

 

Познакомились мы с хитрой тактикой белофиннов. Часто они пропускали нас вперед, не стреляя, но как только за нами появлялась пехота, они открывали по ней огонь из пулеметов и автоматов. Не раз наш экипаж вынужден был возвращаться назад, чтобы подавить вражеские огневые точки и помочь продвижению пехоты.

В конце декабря, после нескольких дней продвижения — мы в эти дни одиннадцать раз ходили в атаку, — наш взвод получил задание произвести разведку. Прошли километров на пятнадцать вперед от пехоты и приблизились к сильно укрепленным позициям врага. Здесь местность была густо насыщена фугасами и не позволяла свободно маневрировать. Каждый метр поверхности хорошо пристрелян противником. На наше несчастье, видимость отличная — стоял ясный день при 40 градусах мороза.

И вот, как только мы вышли к берегу небольшой речки, белофинны встретили нас ураганным огнем. Мы отвечали. Вдруг машина содрогнулась: снаряд пробил броню и ранил в ногу водителя Ларченко. Управление было разбито, танк остановился. Я бросился помогать раненому, а потом снова вернулся к радио. Связи с танками нашего взвода не было. Я доложил об этом командиру.

— Ничего, мы будем держаться до последнего патрона! — сказал тов. Груздев.

Неподвижный наш танк вздыбился всей своей, громадой над речкой и представлял собой прекрасную мишень для финских орудий. Вокруг кипел огонь разрывов. В эту тревожную минуту командир оглядел каждого из нас и сказал:

— Товарищи, споем “Интернационал”!

В танке раздались слова пролетарского гимна. Воодушевленные пением, мы стреляли и видели, как одна за другой прекращают стрельбу огневые точки врага. В этом неравном бою прошло минут сорок.

 

 

Танки переходят границу

 

Неожиданно сквозь смотровую щель я заметил вдали какие-то фигуры, ползущие по снегу. Мы подумали, что это идет на выручку наша пехота, и оказались правы. Велика была наша радость. Решили помочь наступающим и стали отворачивать гайки нижнего люка, чтобы вылезти под машину. Так мы выбрались под, танк. захватив с собой два пулемета, затворы от остальных пулеметов и пушки. Раненого Ларченко положили на землю, затем зажгли дымовые шашки и открыли пулеметный огонь.

Увы! Дымовая завеса не могла скрыть нас от врагов. Лейтенант Груздев, стрелки Волк и Лобастев были убиты. Оставшиеся в живых поползли навстречу пехоте. Я тащил раненого Ларченко.

По дороге я не нашел нашего второго танка, где командиром был тов. Загорулько. Оказывается, его экипаж придумал остроумную штуку. Машина загорелась, и, не имея возможности держаться внутри, они запустили мотор на медленный ход и направили танк в сторону своих. А сами шли перед ним, прикрываясь его корпусом от огня. Но все это я узнал позже.

Продвинувшись ползком в сторону наших, я встретил двух санитаров, которым и передал раненого Ларченко. А сам, вооружившись его наганом, побежал на выручку оставшимся. Был я, как в чаду, но твердо помнил, что боец Красной Армии не может оставить товарищей в беде! Вместе со мной были товарищи Полюткин и Карпов из второго танка, и другие танкисты этого экипажа поспешили за нами. Тут мне пригодились моя физкультурная тренировка и те кроссы, в которых я участвовал в Тбилиси. Перебегая и падая на снег при особенно сильной стрельбе, мы достигли третьего танка, где командиром был тов. Котунов. Возле машины мы нашли его и бойцов Семенникова и Смурикова — всех тяжело ранеными. Постепенно мы переправили их в тыл, где им сделали перевязки.

На следующий день наши части отбили у финнов поврежденные танки. Дальше я уже участвовал в боях в качестве командира танка.

Все люди нашего экипажа получили высокое звание Героев Советского Союза. Трое погибли, четверо живут и работают. Я решил стать квалифицированным командиром.

Генерал-майор А. Федюнин

 

Переправа через реку Тайпален-йоки

Указом Президиума Верховного Совета Н-ский стрелковый полк награжден орденом Красного Знамени “за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с финской белогвардейщиной и проявленные при этом доблесть и мужество”.

Полк действовал успешно, начиная с перехода границы. Он стремительно продвигался с боями по территории противника, удачно форсировал сложную водную преграду — реку Тайпален-йоки, занял и удержал на той стороне реки плацдарм, вплотную прилегавший к линии Маннергейма.

Первому сокрушительному удару по врагу предшествовала напряженная боевая учеба.

 

 

Место героической переправы через реку Тайпален-йоки

 

Мы уделили особое внимание вопросам взаимодействия всех родов оружия. Учебные занятия были приближены к реальным боевым условиям. Располагаясь вблизи финляндской границы, мы серьезно изучали тактику противника.

К концу 1939 года полк получил пополнение. Это были ленинградцы, крепко дорожившие славными традициями родного города.

Командование полка осуществило следующие мероприятия:

1. Командный состав был расставлен в подразделениях с учетом способностей и знаний каждого командира. Таким же образом произвели расстановку партийных и комсомольских сил.

2. Было тщательно подготовлено оружие, а также вся материальная часть, в том числе и транспорт.

3. Ввиду того что полк располагался на фронте в 25 километров и в этих условиях батальонам предстояло самостоятельно решать боевые задачи, они были дислоцированы в соответствии с их подготовленностью и устойчивостью.

4. Тщательно был изучен район будущих действий, произведена рекогносцировка. С командным составом всех родов оружия проводились совместные занятия по изучению переднего края обороны противника, его огневой системы и танкоопасных направлений.

5. Со всем личным составом полка были проведены занятия по блокировке дотов и дзотов.

6. Партийно-политическая работа велась непрерывно и на высоком уровне.