14

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

На этот раз работы у тракторов было побольше. Шли, открывали огонь, останавливались, снова расстреливали врага, снимали «кукушек», растаскивали Завалы. Наконец, подошли к 2-му батальону, который зашел во фланг финнам, но залег на снегу, так как перекрестный огонь финнов простреливал лощину.

Задача была ясна. «Танкисты» должны немедленно подавить огневые точки врага. Машины ринулись вниз по дороге прямо к сараю, откуда враги вели огонь.

Наше появление подбодрило пехоту. Бойцы поднялись и под прикрытием тракторов кинулись было вперед, но тут «танки» начали буксовать и застревать в глубоком снегу.

Снова задержка. Оглядевшись по сторонам, замечаю, что слева от дороги финны, спрятавшись за каменный завал на опушке, обстреливают нас из автоматов.

Груды камней служили для них надежным укрытием. Несмотря на глубокий снег, я все же решил попытаться подойти к ним поближе. Вздымая фонтаны снега, тракторы двинулись целиной. До белофиннов оставалось 75–100 метров. Мы ясно уже видели их.

Вражеские пули не могли пробить стенки тракторов. Это еще более бесило финнов. В бессильной ярости они попытались вывести из строя водителей и пулеметчиков.

Я бегал от трактора к трактору, приказывая пулеметчикам направлять огонь туда, где появлялись новые цели. Это было с моей стороны безрассудством, но другого способа управлять огнем в создавшейся обстановке у меня не было.

Замечаю, что наш огонь начал стихать. Нехватало патронов в пулеметных дисках. Вскоре они иссякли совсем. Пришлось отводить тракторы обратно. При отходе случилась неприятность. Наши «танки», завязнув в глубоком снегу, забуксовали и встали, как говорится, под носом у противника. Я зарылся в снег и приказал водителям и пулеметчикам прятаться за передней частью трактора.

Положение создалось препаршивое. Патроны кончились. Машины стоят. Оставалось только надеяться на личное оружие.

При выходе из кабины трактора боец Горшков был ранен в ногу, а затем и в плечо. Чтобы сдвинуть машины с места, нужно было очистить снег вокруг них, но огонь финнов не позволял нам пошевелиться. Спасти нас могла только помощь своих. Но как известить их?

К счастью, нас выручили довольно скоро. Начальник артиллерии стрелкового полка капитан Колосов, видевший наш бой с белофиннами, выкатил 76-миллиметровое орудие и прямой наводкой начал обстреливать каменную гряду у опушки леса, где засели белофинны.

Огонь Колосова отвлек внимание врага от тракторов, и мы успели окопать снег вокруг них. Снова радостно зарокотали моторы, и наши «танки» поползли к своим частям.

К исходу дня 8 марта остров Суонион-саари целиком стал советским.

Так скромные тягачи обеспечили победу пехоте и еще раз доказали, что в бою полезен всякий вид оружия, когда его умело применяют.

 

 

Герой Советского Союза А. Маминов.

Посыльный

Родился я в 1911 году, в Приозерском районе, Архангельской области, в бедной крестьянской семье. Работал на лесозаготовках, гонял бревна: и молевым сплавом, и на больших плотах. На коне хорошо ездил и на лыжах километров по пятьдесят ходил, на лодке и на бревнах проплывал по самой быстрине. Да и стрелять научился на охоте.

В Красной Армии я прослужил два года, потом демобилизовался. Снова пришел в воинскую часть незадолго до войны с белофиннами.

Попал я в батальон старшего лейтенанта Маричева, связным.

В боях приходилось мне не раз под огнем противника пробираться к сражающимся подразделениям, чтобы передать им то или иное приказание командира. Часто белофинны охотились специально за мной, и меня спасало только умение быстро и скрытно ползать по снегу.

Когда мы подошли к линии Маннергейма, начались особенно сильные бои. Запомнилась мне одна, особенно яростная наша атака под Сеппяля.

Было это рано утром. Лейтенант Овсянников со своей ротой пробился под проволоку. Связь с ними была потеряна, и мы не знали, двигаются ли они вперед или стоят на месте. Командир батальона приказал мне установить связь с ротой Овсянникова.

Я знал, что ползти надо как можно быстрей. Чтобы одежда не стесняла движений, снял полушубок и, несмотря на жестокий мороз, пополз в одной гимнастерке. Расстояние-то было всего метров восемьдесят — сто, но роты не видно, потому что она вышла вперед, за кустарники и камни. Ползти было очень трудно и опасно. По каждой замеченной фигуре белофинны открывали пулеметный огонь. Я все-таки добрался до Овсянникова и передал ему приказ командира батальона: во что бы то ни стало двигаться вперед, а если нельзя двигаться, то сообщить, какие причины задерживают наступление.

Вскоре я уже возвращался обратно тем же путем и доложил командиру батальона, что у роты нет связи и два станковых пулемета выбыли из строя.

В этом бою лейтенант Овсянников был тяжело ранен. Я решил его спасти и снова пополз в расположение роты. Я нашел его уже перевязанным. Теперь следовало, как можно быстрее отправить его в тыл. Мы с санитаром ползком вынесли из боя лейтенанта Овсянникова, положив его на носилки, сделанные из лыж. Это спасло ему жизнь...

Все вперед и вперед продвигались наши части. Батальон старшего лейтенанта Маричева неизменно шел первым.

Никогда не забуду дней, когда после труднейшего ледового похода мы перерезали шоссе, соединяющее Выборг с Хельсинки, и завершили окружение Выборга.

В Нисалахти белофинны пытались отрезать наши роты от штаба. В эту ночь командир отправил меня с пленным в штаб полка. До штаба было километров семь. Я сдал пленного и вернулся рано утром в батальон, когда люди находились на отдыхе. Лег спать, но сон был тревожным, и вскоре я проснулся. Смотрю — в штабе нет никого, кроме телефониста и нескольких красноармейцев.

— Где комбат? — спрашиваю.

— Ушел, — говорят.

Я забеспокоился, ведь всегда старался, чтобы всюду сопровождать его. Вышел из штаба, смотрю, — он! Бежит что есть духу ко мне и кричит:

— Маминов, финны идут!

Вид у него возбужденный, он только-что подвергся нападению и убил нескольких врагов.

— Окружить нас пытаются, вот что!..

Я вернулся обратно в штаб, собрал гранаты, патроны. Вдвоем с комбатом побежали мы вперед и увидели большую группу белофиннов. Подпустили их ближе метров на двадцать пять — тридцать и открыли огонь из автоматов. Вдвоем рассеяли прорвавшуюся в тыл группу. Человек двенадцать было убито наповал, несколько ранено, остальные — кто бежал в занятый нами лес, кто удирал обратно.

У нас вышли все патроны, и мы возвратились в штаб. Комбат связался по телефону с ротами. Отдал боевой приказ, а сам, собрав всех находившихся в штабе, снова вернулся туда, где просачивались белофинны.

Из-за леса нас сразу обстреляли минами. Мина за миной начали падать возле нашего танка, который разворачивался на поляне. Здесь, у танка, меня ранило в ногу. Но я никому ничего не сказал, хотя крови потерял очень много: боялся в эти трудные часы оставить своего комбата без помощи и снова пошел с ним вперед.

И должно же было случиться так, что в тот же день он был тоже ранен. Под огнем вынес я из боя любимого комбата старшего лейтенанта Маричева, спас жизнь командира, как велит устав Красной Армии.

Когда узнали о моем ранении, хотели отправить в полковой госпиталь, но я, перевязав рану, остался в строю и находился в батальоне до последних дней войны.

Новый командир сказал:

— Куда мне хромого?

Я ответил:

— Возможно, пригожусь.

И, хромая, выполнял его приказы.

Во время одного сильного боя стали иссякать запасы патронов у наших рот. А финны сплошной огневой завесой перерезали единственную дорогу из штаба к ротам.

Я пришел к командиру батальона и спросил:

— Можно мне подвезти патроны?

Он разрешил. Правда, страшновато было — никто не решался даже ходить по этой дороге, и вдруг я еду по ней на санях. И вот ведь проехал благополучно. Правда, сани были прострелены в нескольких местах.

С дороги свернул в лес, лошадь укрыл, лег на живот, стал разгружать повозку. Сделал несколько «рейсов» к ротам ползком. Потом осмелел — встал в полный рост и начал бегать взад и вперед, не обращая внимания на пули.

Бойцы стали помогать мне разгружать боеприпасы.

Все пулеметы были обеспечены патронами.

В последние дни войны, еще не вполне оправившись после ранения, я попросился в разведку. Мне удалось забраться на чердак одного дома, находившегося поблизости от белофинских позиций, и оттуда наблюдать в бинокль. Я обнаружил финский штаб, заметил, где сидели «кукушки». С одной такой «кукушкой» я завязал перестрелку и заставил ее замолчать.

Весь день я находился на своем наблюдательном пункте. Уже под вечер увидел, что к этому же дому пробираются пять финнов. Не знали, видимо, что место-то уж занято. Открыл огонь, и все пятеро полегли на снегу.

Вернувшись в батальон, я доложил обо всем командиру. К месту, где был финский штаб, я пошел вместе с танками. Там были взяты боеприпасы, два легких орудия и противотанковая пушка. Но финны, к сожалению, успели оттуда скрыться.

 

 

Герой Советского Союза капитан В. Маричев.

Третий батальон

С самого детства любил я военное дело и мечтал стать военным. Семья моя крестьянская. Кроме одной из сестер и старухи-матери, все мы, Маричевы, коммунисты: шесть членов партии и один кандидат.

Старший брат — участник гражданской войны, остальные братья тоже были на военной службе. В дни боев с белофиннами в Красной Армии служили четыре брата Маричевы.

Когда я перешел бывшую нашу государственную границу с Финляндией, было мне 23 года. Я имел звание старшего лейтенанта и командовал 3-м батальоном. Как и всем нашим командирам, за исключением старшего лейтенанта Пальчикова, имевшего уже боевой опыт, мне предстояло на снежных полях Карельского перешейка принять боевое крещение.

Эскарп у Терваполтт

Это было в первый день боев, на расстоянии четырех километров от границы.

Разведка доложила, что впереди обнаружена группа белофиннов, которая пошевеливается, но пока не стреляет. Я посмотрел в бинокль и увидел как бы отвесную стену и наверху ее проволочное заграждение в два-три кола. Кроме этого, видны были черные квадратики — амбразуры пулеметных огневых точек. Когда разведчики стали продвигаться дальше, белофинны открыли пулеметный огонь. Попробовали мы определить фланги эскарпа, но разведка доложила, что флангов не заметно. Я приказал поставить десять станковых пулеметов и бить по проволочным заграждениям и амбразурам. Правее пошла 7-я стрелковая рота, а я вместе с 8-й и 9-й ротами отполз несколько влево. Как только наши минометы и пулеметы открыли сильный огонь по врагу, мы с криками «Ура», «За Родину! За Сталина!» бросились вперед.

Белофинны встретили нас очень сильным огнем, но наши пулеметы вскоре заставили противника замолчать, и вот мы уже у эскарпа...

Высота эскарпа — 2,5, а в некоторых местах 3 метра. Прежде чем лезть на него, нужно было перерезать проволоку. На случай, если белофинны ползком подберутся к эскарпу, мы забросили бы наверх десятка два гранат. Потом я скомандовал:

— Становись друг на друга и режь проволоку.

По этой команде было устроено несколько живых лестниц: один боец вставал на четвереньки, на его спину взбирался второй и тоже становился на четвереньки, держась руками за колья, которые удерживали стену от осыпания, а третий влезал на него и резал проволоку. Когда перерезали все заграждения, двое сильных бойцов взобрались наверх. Чтобы скорее залезть туда всем, мы стали делать так: подбрасывали бойца, а там, наверху, наши силачи подхватывали его. Каждый стремился попасть на эскарп первым. Оказавшись уже там, боец ложился и, не дожидаясь остальных, сразу открывал огонь. На эскарпе накопилось около двадцати человек, и тогда все поползли вперед. Когда через эскарп перебралась целая рота, бросились в атаку.

Немного постреляв, белофинны бежали, бросив станковый пулемет, автомат, много патронов и гранаты, которыми они готовились забросать нас у эскарпа... Быстро взяв эскарп, мы дали возможность пройти танкам и артиллерии. Я поставил новую задачу разведке, и мы пошли на Терваполтт.

Так произошло наше боевое крещение.

В тылу врага

До Пухтоловой горы пришлось брать четыре таких эскарпа. Все они были взорваны. Потери при этом были небольшие — несколько убитых и раненых. Когда батальон подошел к поселку Пухтола, командование полка приказало мне занять его.

Бойцы двигались все время быстрым маршем, не отдыхая, и сильно устали, проголодались. Кухни не успевали продвигаться за нами, а сухой паек за сутки кончился.

Была уже ночь. Справа, в направлении другого полка, горели какие-то населенные пункты. Слева был черный лес. Вся дорога до Пухтолы была завалена срубленными соснами, опутана колючей проволокой. Ширина завалов доходила до 500–700 метров. Их приходилось уничтожать, подрывать, растаскивать, чтобы дать возможность пройти артиллерии, обозам и танкам. Продвигаясь к поселку, мы оставляли позади группы, которые уничтожали препятствия.

Поселок Пухтола был занят после короткого боя.

Здесь бойцам было разрешено съесть консервы из неприкосновенного запаса.

Ночью 1 декабря я поставил батальон на отдых, выставив усиленное охранение. Поиски разведчиков продолжались. Вскоре получили приказ снова двигаться вперед.

Батальон построился, двинулись к Пухтоловой горе. Бойцы немного уже отдохнули и шли бодро, весело.

Следовало спешить. Командир полка майор Федоров приказал как можно скорей занять Пухтолову гору. Когда младший лейтенант Лисин докладывал мне об этом, пуля пробила его каску и оцарапала кожу на голове. Я сказал ему:

— Дорогой мой, здесь держитесь поосторожней, это не на тактических учениях, — голову нужно держать ниже!..

Первой пошла в атаку 9-я рота. Политрук Мельников и лейтенант Строилов на левом фланге первыми прорвались к эскарпу и начали метать гранаты.

Отлично действовали в этом бою также лейтенант Овсянников и политрук Богоявленский. Эти отважные люди тоже подбежали к эскарпу первыми, подавая пример своей роте.

До сих пор мы действовали тактикой «выталкивания». Как только дело доходило до «ура», белофинны тотчас, же убегали. Пробежав километр или два, они садились за следующий: эскарп и снова задерживали нас. Я решил во что бы то ни стало окружить отступающих.

Передав командование начальнику штаба батальона и точно указав время атаки, я с тридцатью бойцами пошел в обход.

Мы шли по колено в снегу. Ни на шаг не отставая от меня, шел рядом мой связной Маминов. Уже выстрелов почти не было слышно. Мы ушли далеко в глубь белофинского расположения. Не видя никаких препятствий, я повел отряд направо и, ориентируясь по карте, определил, что нахожусь в створе со своим батальоном. Противник располагался между нами. До назначенного мною времени атаки оставалось 20 минут.

Неожиданно мы наткнулись на белофинские землянки, увидели свежие следы, которые вели в сторону, откуда должен был наступать наш батальон. Вышли на опушку леса. Впереди нас была поляна примерно в 75–90 метров ширины. Все тотчас по моему знаку легли и окопались. Прошло совсем немного времени, и вдалеке прозвучали крики «ура» — это мой батальон шел в атаку. Прошло еще немного времени, и небольшой белофинский отряд показался на опушке. Это были те, кто уцелел после схватки с батальоном. Они двигались на лыжах прямо на нас, не предчувствуя своей беды, не зная, что мы здесь лежим в засаде. Всех их — человек 15–16 — удалось положить на месте.

Райвола — Мустамяки

Когда мы подходили к селению Райвола, оно горело. 9-я рота под командой лейтенанта Строилова пошла в обход. Она достигла опушки леса и заняла высоту севернее станции. 2-й батальон нашего полка обошел противника с юга. Я находился с 8-й ротой, вступившей в селение. Со всех сторон, с крыш, из окон, на нас посыпался град пуль. Из леса финны били по нас из орудий и минометов. Они надеялись, после того как мы вступим в горящее селение, окружить нас и уничтожить. Наш обходный маневр свел их коварный план на-нет. К вечеру сопротивление финнов было сломлено. Бой затих. Я организовал оборону вокруг станции Райвола, выставил усиленные караулы и поставил батальон на отдых.

Рано утром «кукушки» снова начали обстреливать нас. Мы дали несколько артиллерийских залпов картечью по опушке леса, по отдельным домикам, и «кукушки» были сбиты. В это время пришел новый приказ, и батальон выступил на Мустамяки.

 

Герой Советского Союза капитан В. Маричев (стр. 399)

 

По пути нам попадались саночки, нагруженные кожаными пальто, а сверху были положены велосипеды, какие-то узлы с вещами, куски шелковой материи, — это все были заминированные «сюрпризы». Белофинны рассчитывали, что бойцы Красной Армии набросятся на эти «сюрпризы», но враг обманулся в своих расчетах. Впереди, вместе с разведкой, шли саперы, которые уже успели изучить козни противника. Они осторожно разглядывали каждую палочку, веточку, ниточку, попадавшуюся на полотне дороги или около нее. Обнаруженные и обезвреженные мины выбрасывались на обочину.

Попрежнему встречалось нам очень много завалов. Они тоже были заминированы. Для уничтожения завалов я организовал специальный отряд, состоявший из огневой группы и из группы по разграждению. Огневая группа, как только ей доносила разведка, что впереди имеется завал, тотчас же быстро выдвигалась и занимала оборону с круговым наблюдением. В это время саперы и группа по разграждению растаскивали минированный завал, освобождая путь для прохода танков, артиллерии и обоза.

К вечеру батальон подошел к станции, которая находится между селениями Райвола и Мустамяки. Разведка донесла, что мост через реку взорван, впереди большая минированная поляна, и финны ведут огонь издалека.

Ночь была лунная. На небе ни одной тучки. На расстоянии до одного километра видимость прекрасная. Пришлось остановить батальон в лесу, а самому выбраться вперед, чтобы проверить донесение разведки. Осматривая в бинокль взорванный мост, я попал под огонь неприятельских автоматов и минометов.

Доложил обстановку командиру полка майору Федорову. Он придал мне роту сапер с переправочными средствами и приказал подготовиться за ночь к переправе, но до утра не переправляться ни в коем случае.

Бойцы ползком двинулись к реке. От опушки леса до моста было не меньше километра. Спуск к берегу был крутой. Саперы волоком тащили козлы и нагладили дорогу до того, что она стала скользкой. Тогда они стали делать так: каждый садится на пару козел и скользит на них по дороге, пока не упрется в снег, как на санках. Работа ускорилась, хотя враг и не прекращал огня. Крутые берега затрудняли финнам обстрел места, намеченного для переправы. Чтобы обеспечить наводку моста, я выдвинул в боевое охранение два взвода — один левее, другой правее. Они перекрестным огнем не давали возможности врагу подойти к переправе.

Утром, когда солнце стало всходить, я пустил батальон вперед. Как только он рассеялся по поляне и бойцы стали стекаться к наведенному мосту, белофинны побросали свои гнезда и побежали. Пулеметчики открыли по ним огонь. Река здесь еще не была покрыта льдом, вода бежала очень быстро, грозила то и дело сорвать и унести мост. Некоторые бойцы, несмотря на сильный мороз, влезали по колено в воду и удерживали переправу кольями. Торопясь на тот берег, кое-кто срывался с моста, падал в воду и, выскочив из нее, продолжал бежать вперед еще быстрее, хотя обледеневшая одежда затрудняла движение.

До Мустамяки от переправы оставалось около шести километров. Неожиданно моя разведка нарвалась на мину. Тут произошел удивительный случай. Один младший командир был отброшен взорвавшейся миной метров на пять, и на нем не оказалось ни единой царапины! Его только обожгло и контузило. Он потерял сознание, но когда его повезли в тыл, сразу пришел в себя и спросил:

— Куда меня везете?

— Везем в госпиталь, лечить.

— Я не пойду, — сказал он и побежал вдогонку за своей ротой.

Разведка снова донесла, что впереди минированное поле. Я решил, что при таких условиях двигаться прямо в лоб на Мустамяки нельзя, нужно сделать обходный маневр.

На карте значилось, что вправо от меня к станции Мустамяки тянется непроходимое болото. Мороз еще был не так силен, чтобы все это болото успело замерзнуть. Но надо было рискнуть. Я приказал бойцам нагрузить на себя все патроны, все пулеметы и минометы. Обозу, артиллерии и танкам приказано было оставаться на месте, пока пехота неожиданным ударом с тыла не захватит Мустамяки.

Когда мы вошли в болото, оказалось, что вода здесь ниже колена. Но чем дальше мы шли, тем выше поднималась вода. Командиры двигались впереди. Итти становилось все труднее. Каждый боец тащил на себе большой груз. Красноармеец Лапин нес станок весом в четыре пуда. Весь путь, почти восемь километров, за Лапиным следом шел его второй номер и вежливо просил:

— Иван Никитич, разрешите, я пронесу. Дайте мне хоть немножечко пронести.

Лапин отвечал:

— Только когда я упаду, ты понесешь.

Я сделал маленький привал, собрал всех командиров и сказал, что надо очень внимательно следить, как бы кто-нибудь не отстал и не погиб в этом болоте.

Уже смеркалось, когда батальон начал выходить на твердую почву. Бойцы сразу же стали падать на снег от усталости.

Я решил, что людям нужно дать перед боем отдохнуть хотя бы часок, и обеспечил охрану отдыха батальона.

Спустя час, командиры будили спящих. К этому времени я дал уже каждой роте свое направление. К вечеру наш батальон ворвался на станцию Мустамяки.

Белофинны ожидали нас с другой стороны. Никто из них не подумал, что мы можем преодолеть непроходимое болото. Увидев нас, они пришли в панику и устремились в лес.

Большинство строений станции Мустамяки осталось цело, хотя противник уже подготовил для поджигания бутылки с бензином, спички, солому.

Я организовал охрану и стал связываться со своим полком.

Прорыв

Из Мустамяки мы шли вперед, все дальше в глубь Карельского перешейка. Мы заняли Кантель-ярви, Лоунатиоки, Пэрк-ярви, Бобошино и многие другие селения и станции. Большие и успешные бои мы вели под Ойналой.

В районе Сеппяля мы заняли построенные противником траншеи, основательно укрепили их и начали учить бойцов тактике действий в укрепленном районе, который нам предстояло штурмовать в ближайшее время.

Настали сильные морозы, они доходили до 50 градусов. Порой трудно было дышать, но учеба непрерывно продолжалась. Командиры все время учили бойцов, как надо брать доты, как блокировать их, как действовать разведке, как растаскивать завалы с минами. Проводились занятия по метанию гранат. Строили специальные искусственные укрепления из снега и учили брать их.

В дни прорыва линии Маннергейма мой батальон должен был демонстративным наступлением отвлечь внимание врага от того места, где ему наносился смертельный удар. Рано утром 11 февраля батальон вступил в бой. Когда мы пошли в атаку, белофинны открыли уничтожающий огонь из всех своих пулеметных и артиллерийских точек. Обойти противника, забраться ему в тыл здесь местность не позволяла. Приходилось итти прямо в лоб. Танки, которые сперва прошли вперед, наткнулись на минированное поле, потом на надолбы и были возвращены на исходную позицию.

Под несмолкающим огнем врага поле разминировали, стали подрывать надолбы, делать проходы для танков. Артиллеристы, с трудом протаскивая свои орудия между деревьями по кочкам и оврагам, выкатывали их на опушку леса и отсюда били по дотам прямой наводкой.

Как только взорвали надолбы и проход был готов, танки ринулись вперед. Белофинны опять открыли ураганный огонь, стараясь отсечь от танков двинувшуюся вслед за ними пехоту.

Местность была настолько выгодной для врага, что он видел нас всюду. Но нас поддерживала артиллерия, и мы ползком пробирались вперед, непрерывно ведя пулеметный огонь.

К вечеру батальон был уже у самого проволочного заграждения, а ночью Строилов, Путевец и Овсянников наладили резку проволоки. Утром был дан приказ продвигаться дальше, не ослаблять темпа атаки. И опять пополз батальон.

Вот уже вторая полоса проволочных заграждений. Резать их в светлое время под ураганным пулеметным огнем не было никакой возможности. От полудня ждали, пока стемнеет. Ночь была лунная, но все же к утру проволоку перерезали. Танки снова пошли вперед и снова попали на минное поле, встретили большой вал и эскарпы. Пришлось решать все живой силой.

Преодолевая невероятные трудности, бойцы моего батальона ползли к главным вражеским укреплениям. Артиллерия поддерживала нас, и все-таки были часы, когда мы продвигались вперед всего на несколько метров. В этом бою был убит незабвенный политрук. Константин Мельников, тяжело ранен храбрец-лейтенант Овсянников, тяжело контужен лейтенант Строилов, убит командир разведчиков Давыдов...

* * *

За доблесть, проявленную в бою под Сеппяля, звание Героя Советского Союза получил лейтенант Распопин.

Ему, как командиру стрелкового взвода, было приказано с помощью сапер блокировать дот противника. Едва пробравшись за линию проволочных заграждений, он поднялся, чтобы сделать бросок вперед, и в этот момент был ранен пулей в руку. Он разрезал рукав шинели, сам перевязал рану и скомандовал:

— Взвод, за мной!

Бойцы рванулись за ним. Вторая пуля ранила Распопина в ногу.

— Опять зацепила, — сказал Распопин. Он разрезал брюки, опять сделал перевязку и снова подал команду:

— Взвод, за мной!

Пробежали несколько метров, и его ранила третья пуля.

— Некогда перевязывать, — сказал лейтенант и пополз вперёд.

Четвертая пуля нанесла ему тяжелое ранение в голову. Распопин потерял сознание.

Бойцы спасли своего героического командира из-под огня. Он тогда истекал кровью, но сейчас уже вполне здоров и снова находится в рядах нашей орденоносной дивизии.

Удар на материк

123-я дивизия закрепила свой славный успех, и на нашем направлении белофинны, боясь окружения, стали отступать. Многое сохранилось у меня в памяти о тех славных днях, когда части Красной Армии шли вперед: и бои за полуостров Койвисто, и захват островов, и ледовый поход. Сейчас я хочу рассказать только о нашем успешном ударе на материк.

Все преимущества были на стороне белофиннов. Они сидели на материке в дотах, дзотах, замаскированных в лесу, а наши бойцы шли по голому льду, не имея возможности замаскироваться.

Я запомнил слова командира дивизии тов. Кирпоноса:

— Ни в коем случае не ложиться на лед. Залечь на льду — значит обречь себя на расстрел. Во что бы то ни стало выбираться на материк и бить врага на материке!

Этот боевой приказ был доведен до каждого бойца батальона.

В 4 часа утра батальон вступил в бой. Справа горел Выборг. Огромное пламя пожаров освещало Финский залив.

Я принял решение наступать узким фронтом, потому что чем уже фронт, тем меньше огневых точек врага будет бить по батальону. Я учитывал, что каждая огневая точка имеет свой сектор обстрела и пока противник успеет перенести огонь, батальон уже сможет зацепиться за берег.

Первым эшелоном пошла на материк рота старшего лейтенанта Путевца. Путевец бежал впереди, отсчитывая метр за метром. Под пулеметным огнем бойцы кричали друг другу:

— Бегом вперед, не ложись, они расстреляют на льду!

И вот уже совсем близко берег. Еще один рывок, и Путевец первым врывается на материк. Белофинские окопы всего в 20–30 метрах от берега. Стали разрываться ручные гранаты, застрочили наши пулеметы.

Связисты самоотверженно тянули линию за наступавшей 7-й ротой.

— Путевец? — спросил я, узнав донесшийся издалека по проводу знакомый голос.

— Зацепился за берег, — ответил Путевец. — Передние бойцы только-что отбили у белофиннов пулемет...

Я сразу бросил вперед 8-ю роту.

Так был начат удар на материк, завершивший окружение Выборга.

 

 

На Выборг

 

 

Капитан А. Макаров.

Разгром финской танковой группы

Железобетонные укрепления противника на высоте 65,5 взяты, — и вот уже четырнадцать дней наш стрелковый полк гонит отступающих белофиннов. Четырнадцать дней неимоверного напряжения, ожесточенных боев и схваток. Полк вырвался далеко вперед, перерезал коммуникации противника.

По дороге, пробитой нами сквозь толщу вражеской обороны, двигались наши дивизии, нанося сокрушительные удары вправо и влево. Фланги врага оказались под угрозой.

Белофинны применяли все средства, чтобы смять и раздавить наш полк или хотя бы на время сдержать его движение вперед. На нашем пути возникали различные препятствия: минные и фугасные поля, засады, проволока под током высокого напряжения, надолбы.

На подступах к станции Кямяря нас встретили финские самолеты: два бомбардировщика. Но они успели сбросить всего лишь по бомбе и упали, подбитые советскими «ястребками». На самой станции нас поджидали танки.

Утром 25 февраля, на четырнадцатый день после прорыва, мы остановились в небольшой деревушке Няюкки, близ полустанка Хонканиеми. Командир дивизии приказал нам привести в порядок свои подразделения. Стали мы проверять наши боевые ряды. Нужны пополнение, отдых. Приглядываюсь к бойцам: лица светятся задором, решимостью продолжать наступление, твердым желанием посчитаться с врагами за смерть своих боевых товарищей.

— Устали, товарищи? Отдохнуть хотите?..

— Придет время — отдохнем, товарищ капитан. Зверя надо бить по горячему следу. Не то опять в норы заползет.

— Значит, будем драться?

— До полного разгрома белофиннов, товарищ капитан!

С начальником штаба батальона лейтенантом Пестриковым обхожу все подразделения. Настроение бойцов всюду одно и то же: продолжать наступление. Всюду бойцы делятся воспоминаниями о пережитом.

— В роще «Фигурная», — говорит один, — блокировали мы дерево-земляное укрепление, а в нем группа финнов. «Сдавайтесь, — кричим, — в плен, собаки». Ну, а они постреливают. Зло нас вконец взяло. Подложили взрывчатки. Вдребезги разнесло...

— В траншеях их было наворочено, как дров, — замечает другой.

— А еще хвастались...

— Хвастались, пока в дотах сидели...

Разговаривая, бойцы чистят винтовки, пулеметы. Другие моются, переодеваются, кипятят чай, разогревают консервы. От кухни идет запах обеда. Солнце мирное, золотое, стоит высоко в небе. Только отблески пожаров да отдаленный гул орудий напоминают о войне.

Вскоре меня вызвали в штаб полка. Там уже собрались командиры подразделений. Майор Рослый внимательно приглядывается к каждому, на столе перед ним карта. Ясно, — будем продолжать наступление! В груди сразу становится теплее.

— Выборг, товарищи, близко, — говорит майор Рослый. — В полукилометре перед нами полустанок Хонканиеми, в четырех километрах за Хонканиеми — станция Сяйние, а там и Выборг рукой подать...

Майор с минуту молчит. Большие острые глаза его загораются:

— На нас смотрит Москва, товарищи. Были первыми — останемся первыми. Что скажете на это?

— Ответ один, товарищ командир полка: наступать!

Все мы доложили о готовности подразделений продолжать наступление.

Майор Рослый пригласил нас к карте. Боевая задача: занять полустанок и поселок Хонканиеми. 1-й батальон наступает вдоль линии железной дороги и овладевает северо-западной окраиной поселка, затем выходит на поляну по ту сторону поселка. 2-й батальон овладевает юго-западной окраиной. 3-й наступает за 2-м. К выполнению боевой задачи приступить немедленно...

Началась артиллерийская подготовка. Под прикрытием артиллерийского огня батальоны заняли исходное положение. Снаряды рвутся совсем близко — в 200–300 метрах, вздымая столбы земли и огня. Трещат, рушатся передние домишки.

Сзади что-то ухнуло — один раз, второй, третий. Это метрах в четырехстах от нас рвутся вражеские снаряды. Но вот в воздухе слышится шум моторов. С каждым мгновением он становится все сильнее и сильнее — идут наши бомбардировщики. Шум моторов слышен и на земле: на помощь нам двигаются танки. Сотрясающие землю разрывы авиабомб — и артиллерия противника смолкает. Наши батареи переносят огонь в глубину обороны, а с командного пункта полка подается сигнал: «Вперед».

2-й батальон вслед за танками врывается на юго-западную окраину поселка. Перед 1-м батальоном открытая поляна. Она простреливается губительным пулеметным и минометным огнем. Предлагаю артиллеристам подавить огневые точки врага.

Командир дивизиона, старший лейтенант Крючков направляется в передовую роту, откуда он управляет огнем. Снаряды со свистом обрушиваются на бетонные фундаменты домов, на небольшие блиндажи из мешков с песком.

— Путь свободен, — докладывает тов. Крючков через короткое время.

Батальон броском преодолевает поляну. Бой завязывается на улицах поселка. Пехоте помогают танки. Финны бегут.

Убегая, враг поджигает поселок. Однако ему не удается подорвать склад с боевым имуществом. Это наши трофеи.

Вышли на поляну северо-западнее поселка: боевая задача выполнена...

Короток зимний день. Дрались, кажется, недолго, а на землю уже ложатся темные тени сумерек. В поселке горят дома. Впереди, за поляной — лес. Когда совсем стемнеет, в отблесках пожара мы будем удобной мишенью для врага.

Подходит командир танковой бригады тов. Баранов. Спрашивает:

— Что думаете, комбат, делать дальше?

— Думаю занять лес. Здесь оставаться нельзя.

— Сажайте людей на танки, перевезу.

Решение принято. Двигаемся в лес. Впереди работают саперы, вылавливая мины и подрывая фугасы. За ними идут танки, на танках — пехота. Лес молчит, но все насторожены. Враг не таков, чтобы оставить без боя лес.

И словно подтверждая наши предположения, в гул моторов вплетаются пулеметные очереди. Финские пулеметы бьют справа и слева. Бойцы мгновенно соскакивают с танков, развертываются, открывают огонь. Бьют по противнику и танкисты. Враг умолкает.

Прощупываем лес. Он невелик. За лесом глубокий овраг и поляна, справа железнодорожное полотно, слева болотистая низина. Организую круговую оборону: первая рота — на опушке леса перед оврагом, вторая — по линии железной дороги, третья — слева, на скате в низину. Приданная мне танковая рота капитана Архипова располагается у оставленной финнами землянки. Невдалеке устанавливаю батарею противотанковой артиллерии. Командный пункт — в землянке. Близ нее в крохотной бане разместились связисты. Они уже восстанавливают связь с полком и соседями.

В расположении батальона встречаю командира полка. Докладываю об обстановке, о принятых мерах. Осматриваем оборону, проверяем посты. Расстаемся.

Ужинаю в землянке вместе с капитаном Архиповым. Командир танкистов — мой давний знакомый. Ворчим на белофиннов, на их волчьи уловки, западни, надолбы и мины.

— Знаете что, — говорит вдруг капитан Архипов. — А вам не кажется подозрительным, что финны что-то больно поспешно оставили Хонканиеми.

— Ваших гостинцев, должно быть, отведать не захотели, — шучу я.

— Да нет, вы без шуток, — настаивает на своем Архипов. — Поселок они почти без боя отдали. Смотрите-ка, не с умыслом ли? По-дружески сказать: жди пакости...

Ночь прошла спокойно. Уже разливался между стволами сосняка холодный рассвет. Батальон поднялся, люди наскоро умываются.

У командного пункта встречаю Архипова. Он просит разрешения отправить танки для заправки к штабу полка.

— Что ж, надо вам попоить своих лошадок. Да возвращайтесь поживее, а то, может быть, ваша помощь и в самом деле понадобится.

Некоторое время слышится грохот отъезжающих танков. Вот он смолкает. Полная тишина. По вершинам деревьев скользят первые солнечные лучи.

Захожу в землянку. Там шумно: писаря, посыльные. Сажусь завтракать. И вдруг передо мной вырастает запыхавшийся боец:

— Товарищ капитан, финские танки подходят к нашим подразделениям. Два танка прорвали правый фланг, один движется сюда, к командному пункту.

Вот оно что! Финские танки, а за танками, значит, и пехота. Финны решились контратаковать.

Немедленно выясняю обстановку. Семь танков. Движутся веером, в обхват батальона. По лесу уже отдаются очереди пулеметов. Батальон принимает бой. Звоню командиру полка. В землянке только я, начальник штаба батальона Пестриков да посыльные. Все другие — в боевом охранении командного пункта.

Бой начался так. Первый из двух вражеских танков, прорвавшихся в глубь нашей обороны, сначала обстрелял домики за поляной, затем, резко развернувшись, ударил двумя очередями по станковому пулемету Овсянникова, укрывавшегося за камнем. Другой танк направился к командному пункту. Пулеметчик Овсянников остался жив, но пулемет был выведен из строя: погнулась крышка короба. А вблизи перед ротой, на искрящейся пелене снега за полотном дороги, уже мелькали белые халаты финнов. Их много. Рота, две...

— Выручал, «Максим», до этого, выручай и сейчас, — шепчет Овсянников и ловкими ударами камня кое-как исправляет крышку короба.

Пулемет заговорил. С десяток финнов, неуклюже вскинув руки, роняя автоматы и винтовки, упало навзничь. Другие залегли. Началась перестрелка.

Стрельба особенно разгорелась на левом фланге роты — там, где не было пулемета. Овсянников рывком туда. И как раз во-время: финны бросились в атаку.

— А ну, «Максим», ну, милый... — шепчет Овсянников, и жестокий свинцовый ливень хлещет по врагам в упор. Финны падают, стонут, кричат.

На 1-ю и 3-ю роты наседают пять танков. Из леса за оврагом начинает бить финская артиллерия. Тоже хотят, должно быть, устроить огневой вал. Жидковато — нечем похвастать.

Позади в это время раздается оглушительный взрыв. Подбитый нашими артиллеристами, один из прорвавшихся танков остановился. К нему подскочили с гранатами бойцы 3-й роты. Финские горе-танкисты, пытаясь ориентироваться, открывают верхний люк. Тут-то их и настигают гранаты.

Так было покончено с первым из вражеских танков.

Второй танк пробрался к командному пункту батальона. Метрах в десяти он вдруг закачался, будто приподнятый с земли могучей рукой. Туда-сюда — ни вперед, ни назад. Оказалось, наскочил на пень, не может съехать с места. Но башня у него ворочается, сидящим в землянке грозит гибель...

Выручает непредвиденное обстоятельство. Пущенный ловко нашими артиллеристами снаряд валит стоявшую возле танка толстую сосну. Сосна, падая ударяет о ствол пушки, направленный на землянку, и отводит его в сторону. Сосна так и осталась на башне, и, сколько танкист ни старался сбросить ее, ничего у него не получилось.

Один из финнов, находившихся в танке, открывает люк и стреляет из автомата. Его подсекает из винтовки командир взвода лейтенант Шабанов. Двое других финнов-танкистов стремятся выскочить. Но возле танка уже бойцы-минометчики из подразделения тов. Рубенко. Финны пытаются защищаться. Один падает, сраженный пулей, другого бойцы вежливенько волокут за шиворот к командному пункту.

Так было покончено со вторым вражеским танком.

Другие пять финских танков, взвихривая снег, ринулись на нас. Но на помощь стрелкам подоспел Архипов со своими боевыми друзьями Старковым и Калабуховым. Грозный, тяжелый танк Архипова, вырвавшись из леса, миновал ров, выскочил на поляну и стремительно бросился на врага. Против него было три вражеских танка. Старков и Калабухов ударили на фланговые машины.

В это время в воздухе появились советские «ястребки». По звеньям, они с бреющего полета окатили финскую пехоту свинцовым градом. Белые халаты закувыркались на искрящемся снегу. Самолеты, развернувшись и набрав высоту, вновь полоснули финнов свинцом.

С победным «ура» устремилась на врагов наша пехота. Финны удирали. Не все — половина. Другая половина осталась неподвижно лежать в снегу.

А их танки? Танки тоже пустились было наутек, но одного метким выстрелом подшиб Калабухов, другого — Старков, а отважный экипаж капитана Архипова справился с тремя вражескими танками. Так были уничтожены все атаковавшие нас финские танки.

В тот же день полк вошел в Сяйние.

 

 

Герой Советского Союза капитан С. Николенко.

Разгром белофинского полка

После упорных боев части 123-й стрелковой дивизии заняли фронт Пиенперо — высота 48 — Селянмяки. Ближайшая задача дивизии заключалась в том, чтобы сбить противника с его позиции у Хепонотка — Юккола — Хонканиеми и перейти затем в наступление на Выборг.

Наша танковая бригада поддерживала действия дивизии.

Утром 26 февраля меня, как начальника штаба батальона, вызвали вместе с командиром батальона в штаб бригады и приказали отправиться на высоту 48 к командиру стрелкового полка. Мы срочно выехали туда на танке.

Командир стрелкового полка поставил перед нами задачу: выделить роту танков для наступления с пехотой и захвата деревни Юккола.

Сведения о противнике были весьма скудные. Предполагалось, что финны, численностью около полка, занимают станцию Хонканиеми, а около полка пехоты с артиллерией расположилось в районе Хепонотка. Нам надлежало выйти в стык этих двух финских полков и угрожать их флангам. Руководить этой операцией приказали мне.

Обстановка была неясная. Легче всего, казалось, наступать южнее высоты 48, вдоль железной дороги Пиенмяки — Хонканиеми. Но, поразмыслив, мы избрали прямой путь — по густому хвойному лесу с глубоким снегом, т, е. такой, на котором враг меньше всего мог ожидать нас.

Это был действительно сложный и трудный путь, но зато и самый надежный, потому что в густом лесу мы были гарантированы от мин, фугасов и противотанковых орудий.

В голове отряда шел наш лучший танк. Остальные вытянулись в кильватерную колонну. Рота пехоты старшего лейтенанта Кушеля двигалась непосредственно за танками и около танков. Несмотря на глубокий снег, густой лес и валуны, наши прекрасные машины своими огромными гусеницами подминали под себя деревья, как бурьян, уверенно прокладывая путь себе и пехоте.

Едва мы прошли с полкилометра, как враг начал нас обстреливать из автоматов. Пехотинцы стали жаться к танкам, укрываясь за их стальными корпусами.

Враг пытался, видимо, задержать нас ружейным и пулеметным огнем. Финская артиллерия не стреляла — ей было трудно угадывать местонахождение танков, которых в лесу не было видно.

И мы тоже не видели врага. Всматриваясь, откуда ведется огонь по нашей пехоте, передние танки поворачивались туда и обрушивали на врага пулеметный шквал.

Так мы прошли еще километр. Лес поредел, появились небольшие полянки. Но снег стал еще глубже. Показались колючая проволока, небольшие окопчики белофиннов. Противник усилил огонь.

Танки развернулись на поляне в боевой порядок, а пехотинцы залегли в глубокие колеи, проделанные гусеницами в снегу. Танкисты осторожно продвигались вперед, наблюдая за действиями пехоты.

Помню такой момент. В перископ я заметил, что метрах в ста пятидесяти от меня финн в белом халате мечется из стороны в сторону. То упадет, то перебежит. Не успел я предупредить своего пулеметчика, как финн, точно белка, полез на, густую ель. Только снег с верхушки дерева посыпался. Я уже не упускаю финна из виду. С перепугу, думаю, прячется на дереве. Но смотрю — взобравшись вверх метров на тридцать, финн начал стрелять из автомата.

Я приказал водителю двигаться прямо на это дерево. Машина пошла на полном газу и лобовой частью ударила в ель, на которой сидел враг. От сильного удара дерево разломилось на три части: слетела верхушка, потом середина дерева, нижняя часть ели была выворочена с корнем. Белофинн попал под гусеницы танка...

Глядя на карту, я подсчитал, что до Юкколы оставалось всего 700–800 метров. Но перед деревней должна была проходить дорога, а ее не видно. Может быть, танки сбились в лесу с пути?..

Вот показались проволочные заграждения. Танки остановились и с места открыли сильный пулеметный и орудийный огонь. Из-за шума моторов трудно было разобрать, стреляет противник или нет.