2

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

Артиллерия наша умолкла. Молчал и противник. На поле боя нахлынула тишина. Но это была особая тишина, длящаяся обычно всего лишь несколько мгновений. Сознание и опыт подсказывали, что именно сейчас воздух наполнится звуками движения наступающей пехоты. Я припал к стеклам стереотрубы и стал всматриваться в снежное поле, там уже должна была двигаться стремительная, неудержимая лава наших бойцов. Но снежные просторы были безмолвны.

Отчего же нет людей на исходном рубеже? Где залегавшие в том направлении роты? Приказ ясно говорил: после артиллерийской подготовки — атака. Уже во время стрельбы наших батарей роты должны были накапливаться на исходном рубеже и сразу же после прекращения огня артиллерии броситься на противника. Именно сразу же, тотчас же, чтобы не дать врагу опомниться, не дать ему возможности оправиться после артиллерийского обстрела. Так почему же медлит пехота?

Вот уже прошло двадцать, двадцать пять, сорок минут. Недоумение переросло в тревогу. И это чувство охватило всех людей нашего полка. Пехота начнет наступление с опозданием и поставит под угрозу все дело.

Так оно и вышло. В период артиллерийской подготовки противник увел свои силы из траншей и окопов, а после прекращения огня, не видя атакующей пехоты, он вновь быстро занял оставленные было позиции. Таким образом, пропустив время атаки, пренебрежительно отнесшись к принципу взаимодействия, пехота допустила крупную ошибку. Перегруппировавшийся противник встретил ее выход сильным ружейно-пулеметным огнем.

Это послужило для нас серьезным уроком. Вся моя дальнейшая боевая работа с этого момента во многом определялась организацией совместных действий со стрелковой ротой, которую поддерживала моя батарея. Было ясно, что взаимодействие — это такая сила, которая сама не возникает, которую надо создавать.

* * *

Получив приказ поддерживать стрелковую роту, я прежде всего поставил вопрос об отработке взаимодействия. Слаженная боевая работа обоих родов войск — это уже конкретная реализация плана взаимодействия. Ей должна предшествовать предварительная подготовка. Нужно добиться четкой, бесперебойной связи с пехотой, позволяющей моментально удовлетворять любой запрос и требование командования роты или батальона, а прежде всего — приучить бойцов ходить на коротких дистанциях за огнем нашей артиллерии.

Вместе с командиром роты я специально собирал пехотных младших командиров, а если позволяли условия, и красноармейцев, рассказывал им о действиях артиллерии, объяснял, как надо держать себя во время артиллерийской подготовки, говорил, насколько можно приближаться к разрывам своих снарядов, стараясь рассеять опасения бойцов.

Но этим я не ограничился. Я выносил свой наблюдательный пункт непосредственно к месту, где залегала пехота. Присутствие среди пехоты артиллерийского командира во время ведения огня укрепляет дух бойцов, вселяет в них бодрость, внушает веру в свою артиллерию. Это повышает также и ответственность артиллерийских командиров. Чувствуешь, как в таких условиях меткость огня является силой, помогающей организовать людей в бою.

11 февраля моей батарее предстояло поддерживать наступающую роту. Местность была лесистая, пересеченная. Цели просматривались плохо. Пришлось перенести наблюдательный пункт вперед и расположиться в 200 метрах от переднего края противника. Вместе со мной залегла и пехота. С этой дистанции укрепления были видны отчетливо. Предстояло подавить один дот и еще несколько огневых точек, не дававших нашей пехоте возможности вести наступление.

Устроившись на наблюдательном пункте, приступил к работе, но, видимо, мы были замечены, так как противник открыл огонь. Положение становилось напряженным, а уходить нельзя: именно отсюда удобнее всего подавить вражеские точки. Принимаю решение: оставаться здесь и немедленно открыть огонь. Работа на наблюдательном пункте требует спокойствия и сосредоточенности. Чуть отвлечешься и сразу можешь напутать в расчетах, а ошибка в расчете обесценивает работу всей батареи. Она может сорвать выполнение задания и обойтись дорого для сотен людей.

Еще в период боевой учебы в мирных условиях я натренировал себя так, что полностью отдавался наблюдению и расчетам, не реагируя на посторонние звуки или разговоры, не обременяя сознания посторонними мыслями. Лучше всего удавалось мне это тогда, когда я что-нибудь напевал, т. е. напевал один мотив, беспрестанно повторяя одни и те же слова. Это как бы создавало заслон, отгораживающий мое сознание от всего лишнего, постороннего, рассеивающего.

Повторяю, напевать песенку во время работы на наблюдательном пункте стало моей привычкой. Так было и в данном случае. Открыл огонь, начал корректировать стрельбу и невольно затянул какую-то песенку. Лежу, наблюдаю, рассчитываю, передаю команды, весь погрузившись в работу. И вдруг, неожиданно для меня, эта привычка оказала мне услугу. Пригибаясь от беспрестанно свистящих пуль, ко мне подполз командир роты и говорит:

— Хорошо это вы придумали. Бойцы услышали, что командир запел, и им радостно стало. Ну, мол, дела хороши, если артиллерист песни поет.

Выслушал я эти слова и промолчал. Пусть, думаю, будет так. Мне важно, чтобы бойцы верили в своего командира, чтобы они доверяли артиллеристу.

* * *

В этом бою мы применили неожиданный для финнов маневр. До этого было так. Перед наступлением пехоты проводилась артиллерийская подготовка, причем начинали класть снаряды с переднего края, а затем переносили огонь и в глубь обороны противника. Белофинны приметили нашу тактику, и как только мы начинали переносить огонь с переднего края, они спешили скопиться там. Поэтому, даже после успешной артподготовки, финны часто встречали нашу пехоту сильным ружейно-пулеметным огнем. Но мы вскоре разгадали эту уловку врага.

На этот раз огонь начали вести, как всегда. После обстрела переднего края сделали перенос огня в глубь, чтобы дать время финнам перебежать на место, уже обстрелянное нашими батареями. Перенос был ложным, и после него наш огонь вновь обрушился на передний край. Такая тактика артиллерии прямо ошеломила финнов, внесла полное смятение в их ряды. В то же время наша пехота, приучившаяся верить артиллеристам, привыкшая спокойно лежать вблизи разрывов своих снарядов, сразу, как только прекратился огонь артиллерии бросилась в атаку и стала уничтожать оставшиеся силы противника штыком.

* * *

Проходили дни, наполненные большими, волнующими событиями. Сработанность с пехотой давала себя знать.

Н-скому стрелковому полку было приказано произвести разведку боем в районе Пяллиля. В состав разведки были включены артиллеристы. Руководить группой артиллеристов поручили мне.

Утром рота, выделенная в разведку, приступила к выполнению приказа. Двигаться пришлось по лесу. Я шел с левой группой, имея задание — не только обнаруживать огневые точки противника, но и поддерживать в случае нужды действия разведывательной роты огнем своей батареи.

Километра полтора прошли без особого труда. Никаких следов противника и его укреплений обнаружено не было. Но вот лес стал более редким, вдали появились просветы. Приняв меры предосторожности, вышли на край леса. Впереди — большая поляна, в конце которой расположена линия надолб и тянулись проволочные заграждения, дальше опять шел лес. Стало ясно: там, за этими укреплениями, притаился враг. Надо было осторожно двигаться дальше и точно разузнать расположение его огневых точек.

Поползли вперед. Но, видимо, за нами уже следили, так как тут же нас стали обстреливать. Мы залегли под бугром, у линии надолб, не досягаемых для вражеских пуль. Между тем противник обнаружил себя выстрелами. Выявилось, что впереди — комбинированный узел из трех дотов. Прорубленные со всех сторон просеки для обстрела делали позиции белофиннов особенно выгодными. Просеки были сделаны так, что они становились заметны только со стороны дота. Как кто-нибудь попадал на просеку, — немедленно подвергался обстрелу. Заношу себе в книжку данные о расположении дотов, приступаю к вычислениям. Затем передаю команду открыть огонь. Нужно заставить врага замолчать, а кроме того, лишить доты маскировки, чтобы разведчики смогли отлично выполнить задание.

Через несколько мгновений раздались разрывы снарядов. Начинаю корректировать стрельбу. Снаряды ложатся близко, в 150–200 метрах от нас. Но залегающая со мною рота стрелков спокойна. С любопытством и интересом они наблюдают разрушительную работу батареи. Под прикрытием нашего огня они уверенно и отважно подползают ближе к вражеским огневым точкам, тщательно разведывая местность вокруг них.

Стрельба продолжалась два с половиной часа. Затем был получен приказ командования: произвести отход разведывательной роты. Наступил наиболее тяжелый момент. Враг, заметив отступление роты, может ударить с фланга, обойти, отрезать дорогу назад.

Принимаю решение: рота пусть отходит, а я останусь, чтобы усиленным огнем батареи снова подавить противника, а потом перенести огонь частично на фланги и не допустить обхода. Рота пошла. Остаюсь вдвоем с телефонистом. Быстро подготавливаю новые данные и приказываю телефонисту отходить. Он должен остановиться на определенном рубеже, передать на батарею новые установки и ожидать меня.

И вот я остался один. Впереди, в каких-нибудь 150 метрах, — противник. Но я не чувствую одиночества и заброшенности. Сознание, что у нас установлено точное взаимодействие с пехотой, вселяет уверенность в победе. Своим огнем я прикрываю отход разведывательной роты. А она, отходя, в свою очередь прикрывает меня пулеметным огнем. Согласованно действуя, мы создали огневой коридор, заставили противника замолчать, не позволили ему даже головы поднять.

Вслед за телефонистом, вскоре ушел и я, чтобы задержаться на следующем рубеже. Так, от рубежа к рубежу и прошел весь путь отхода. На исходные позиции мы возвратились, выполнив задание командования. Укрепления противника разведаны и «раздеты»; рота вернулась из сложной разведки боем без единой потери. И всем нам, командирам и бойцам, было ясно, что успеху способствовало прежде всего умелое взаимодействие между пехотой и артиллерией.

Герой Советского Союза старший лейтенант Г. Хараборкин.

Танки на высоте 65,5

Вштабе танковой бригады я был назначен командиром 3-й роты. Ее личный состав имел крайне смутное представление о методах борьбы в укрепленных районах. Вообще экипажи не обладали еще должной выучкой, что объяснялось главным образом молодостью командного состава. Предстояло в короткий срок сколотить экипажи, научить их действиям против укрепленного района, да и самому получше «подковаться».

Наметив программу занятий, я приступил к делу. Провел командирскую разведку переднего края укрепленного района, отработал упражнение по курсу огневой подготовки. Много времени было уделено вопросам взаимодействия с подразделениями стрелкового полка, которым командовал майор Рослый.

Командиры машин и водители ходили в разведку, изучали подходы к дотам, характер противотанковых препятствий. Взаимодействие на наших занятиях осуществлялось полностью. Вместе с пехотинцами, артиллеристами и саперами рота училась в тех условиях, в которых ей предстояло вести бой.

Танкисты стали часто бывать у пехотинцев. Вместе обсуждали, как на данной местности действовать, чем танкист может помочь пехотинцу, и наоборот.

Особое внимание было обращено на готовность пулеметов к стрельбе в условиях больших морозов. Мы вымыли оружие бензином, насухо вытерли, и оно работало безотказно.

10 февраля, в 9 часов утра, я был вызван в клуб стрелкового полка. Это была просторная, хорошо освещенная землянка, где можно было свободно развернуть карту.

Командир полка отдал приказ о прорыве укрепленного района на высоте 65,5. Батальону капитана Сороки, согласно приказу, предстояло наносить удар в лоб. Моя рота придавалась этому батальону, получившему, кроме того, роту легких танков.

При уточнении вопросов взаимодействия я предложил бойцам и командирам стрелкового батальона засучить правый рукав белого халата: это необходимо было для того, чтобы танкисты могли отличать свою пехоту от вражеской. Помимо этого, я посоветовал обозначать синими флажками стрелковые подразделения, находящиеся ближе других к противнику. Флажок означал, что впереди уже дет нашей пехоты, можно открывать огонь.

Оба предложения были приняты.

С командиром батальона сразу же установился тесный контакт. Вместе обсудили все детали взаимодействия. Согласно боевому приказу, порядок наступления и прорыва был таков: вперед идут тяжелые танки моей роты. За ними — легкие танки совместно с пехотой.

Отдал роте устный приказ. Лично проверил, доведена ли задача до бойца. Все знали ее досконально.

После ужина легли спать, чтобы хорошо отдохнуть перед боем. Перед тем, как самому пойти на отдых, я заглянул в землянку 3-го взвода. Командир его лейтенант Комлев доложил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите взводу пару песен спеть. Чтобы вы хотели послушать?

— «Махорочку», — ответил я.

Эта песня мне всегда нравилась. Спели «Махорочку», и я приказал немедленно ложиться спать. Дважды проверив часовых, улегся и сам.

Проснулся в 5 часов утра. За час, оставшийся до подъема, многое передумал: о том, что вот настал день, когда я буду командовать ротой в бою, о долге своем перед Родиной, о людях, которых поведу на штурм.

Зашел к товарищу моему — старшему лейтенанту Кожанову. Он тоже собирался в бой и спросил меня:

— Как ты думаешь, что главное при атаке?

— Биться смело, храбро, решительно управлять ротой, не теряться, — ответил я. — Это главное. А если придется погибать, так погибнуть со славой, как подобает коммунисту.

Он сказал:

— Это верно.

Дежурный объявил подъем. Зазвенели котелки, начался завтрак. После завтрака я подал команду: «Заводи!» Загудели моторы. Командиры взводов доложили о готовности машин к бою.

В 8 часов прибыли на исходную позицию. В 9 часов 40 минут началась артиллерийская подготовка. Под гул ее приказал проверить бой пулеметов. Они работали отлично.

В 11 часов 20 минут поступил приказ — в атаку. Вывел на дорогу ротную колонну, и на второй скорости машины двинулись к высоте 65,5. До нее было 5 километров. В пути, возле высоты 54,4, я посмотрел на часы. В моем распоряжении имелось еще 15 минут, а до переднего края оставалось метров девятьсот не больше. Остановил машину, подтянул роту, выслушал доклады командиров взводов. Все было в порядке. Открыл люк башни, в танк ворвался гул канонады. Это наша артиллерия продолжала вести огонь. Быстро ехать нельзя было, чтобы не попасть под снаряды своей артиллерии. Решил чуть выждать.

Наконец, пришла пора в бой. Скомандовал:

— На первой скорости и малом газу — вперед!

Пошли. Вскоре увидел надолбы и подал команду:

— Развернуться в линию взводных колонн.

До конца артиллерийской подготовки осталось полминуты. Водители прибавили газ. Стали подъезжать вплотную к первым надолбам. Здесь саперы сделали два прохода. Открыв люк башни, высунул голову и огляделся. Пехота залегла у надолб. Синие флажки. Значит, дальше наших нет.

Через проходы подошли ко второй линии надолб. В ней уже не видно было следов работы наших сапер. Развернутым фронтом стали преодолевать препятствия. Моя машина качалась с боку на бок, словно лодка на волнах. Увидел траншеи и финнов с автоматами и пулеметами. Слева впереди дотов большой ров. Подал команду:

— Через ров вперед!

Первым преодолела ров машина командира 3-го взвода лейтенанта Комлева. Правее меня шел танк командира 1-го взвода лейтенанта Мухина. Свою машину я направил за Комлевым. В две колонны рота перебралась через ров, затем развернулась, и завязался ожесточенный бой. Финны открыли ураганный огонь. Мы отвечали. Позади не было ни легких танков, ни нашей пехоты. Ясно, что их продвижению мешал огонь из дотов. И мы всей силой своего огня обрушились на их амбразуры и двери. Моя машина оказалась сзади одного из дотов. Увидел двери. Приказал командиру орудия обстрелять их. Он сделал три выстрела бронебойным снарядом. Три отверстия зияли в дверях.

Огневой бой разгорался с каждой секундой. Стреляли из всех машин на кратчайших дистанциях. Финны несли большие потери. Стали и мы нести урон. Вот под одной машиной клубы черного дыма. «Взорвано днище. Управление не работает. Мотор не заводится». Отвечаю: «Ждите пехоту. Ведите огонь вдоль дороги». По радио младший лейтенант Кирейчиков сообщил, что убит радист и что слева замечено финское противотанковое орудие.

Немедленно скомандовал лейтенанту Коробко — уничтожить противотанковое орудие.

Вскоре получил от него радиограмму: «Орудие слева у дороги уничтожено». Проверил, действительно так.

Не остался в долгу у финнов и сам Кирейчиков. Его машина наехала на пулемет и пулеметчиков, развернулась и раздавила их.

Излишнюю нервозность стал проявлять лейтенант Комлев. Он часто запрашивал меня по радио и мешал управлять ротой. Приказал ему прекратить частые запросы, вести огонь из орудия и пулемета вдоль дороги, с которой могли появиться финские «бутылочники».

 

Танки в наступлении (стр. 53)

 

Вдруг под моей машиной раздается взрыв. С соседнего экипажа мне передали, что на моей машине оторваны фальш-борт и передняя каретка. Но это повреждение не помешало продолжать бой и управлять им. Я непрерывно следил за действиями экипажей. В 1-м взводе не досчитал одной машины. Как оказалось, финский снаряд угодил ей в моторное отделение. Позднее этот танк удалось вывести к своим частям.

Наша пехота в сопровождении легких танков перебралась через ров и пошла на штурм. Мы ликовали — значит неплохо помогаем пехоте...

Высота 65,5 — один из самых укрепленных узлов — была взята!

Уже стало темнеть, когда, связавшись с командиром стрелкового батальона, я получил от него дальнейшие указания. Рота участвовала в закреплении захваченного рубежа.

В этот день, 11 февраля, моя рота понесла следующие потери: в четырех машинах имелись повреждения материальной части, причем две из них были выведены из строя; погиб один радист.

Мы же нанесли финнам значительно больший урон, уничтожив несколько противотанковых орудий, поддерживавших доты и дзоты, немалое количество пулеметов с расчетами и т. п. Рота своим огнем способствовала уничтожению ряда долговременных огневых точек и всей живой силы врага на данном участке.

В ночь на 12 февраля поступил приказ выйти из боя, заправить машины, пополнить боеприпасы. А в 10 часов 30 минут утра снова начались действия роты. Снова встретился противотанковый ров огромных размеров. Его не удалось сразу преодолеть. Кстати сказать, этот ров сослужил нашей пехоте немалую службу. Под прикрытием огня из танков стрелковые подразделения накопились во рву, использовав его как укрытие и рубеж для дальнейших действий.

Этот день и утро следующего дня прошли в приготовлениях к окончательному очищению укрепленного района от противника. Рота на танках доставила ко рву сапер и тол. В 9 часов 30 минут 13 февраля, когда саперы срыли бруствер и наложили фашины в ров, машины в развернутом строю преодолели его и двинулись вперед. Рота прорвала четыре ряда проволочных заграждений и врезалась в траншеи, где было много финской пехоты с автоматами и пулеметами. Наша пехота поднялась и вслед за танками ворвалась в траншеи. Завязался рукопашный бой.

Преодолев траншеи, рота настигла одну группу финнов. Они подняли руки.

Командир 1-го взвода прицепил к машине финскую противотанковую пушку и повез ее за собой как трофей.

Сопротивление финнов было сломлено. Многие из них стали сдаваться в плен. Часть финнов в панике отступала.

Вечером этого дня получили приказ отойти на отдых. Нас сменило другое танковое подразделение.

Рота участвовала после этого еще в нескольких атаках. Экипажи всегда были полны решимости любой ценой достичь успеха. Танкисты не жалели ни сил своих, ни самой жизни. Каждый был готов погибнуть, но с честью выполнить боевой приказ.

Герой Советского Союза М. Новиков.

Красное знамя над дотом

Наши части уже стояли перед укрепленным районом, когда я вместе с другими младшими командирами прибыл на фронт. Около полутора месяцев, пока наш полк находился в землянках, я занимался со своими красноармейцами. Разумеется, эти полтора месяца дали мне возможность познакомиться с бойцами, а бойцам — со мной.

11 февраля утром, глядим, везут боеприпасы, хлеб, сухари, ветчину — давай, получай!

А тут началась артиллерийская подготовка. Ох, сильно взяли!..

Двинулись мы вперед. Наш взвод прикрывал правый фланг батальона. Снег, мороз. Где-то впереди уже завязался бой. А нас, шедших во втором эшелоне, белофинны, видно, старались оттеснить и остановить огнем. Здорово били. Но мы продвигались. Нас поддерживал взвод станковых пулеметов.

В одном месте с короткой дистанции застрочил по нас белофинский пулемет. Я приказываю своему легкому пулемету открыть огонь, а у пулеметчика задержка — ничего не получается. Схватил я сам пулемет, гляжу, а он весь снегом забился. Быстро прочистил пулемет, дал очередь по белофинну и уничтожил его.

В это время ранило моего командира взвода, командование взводом перешло ко мне.

Продолжаю движение.

Так мы достигли проволочной сети противника перед дотом. Здесь было указанное нам исходное положение. Мне удалось довести взвод без потерь в людском составе. Но связи с командиром роты я уже не имел. Провод, который мы тянули за собой, был порван огнем.

Белофинны вели ураганный огонь: и пули, и снаряды, и мины. Но через некоторое время огонь, замечаю, начинает стихать. Думаю, нельзя упустить случая.

 

На взорванном белофинском доте (стр. 56)

 

Я приказал зарядить оружие, приготовить гранаты (гранат у нас было по две, по три, по четыре штуки на бойца) и, улучив момент, поднял взвод:

— Встать! За мной, ура!

Мы бросились через бреши, проделанные в проволочных заграждениях артиллерией, и чуть не с головой провалились в снег. Противотанковый ров!

Карабкаясь, выбрались на твердое место и с криком «ура» побежали вверх по скату высоты к доту. Дот уже подвергался перед этим артиллерийскому обстрелу и бомбежке. Он был оголен, но действовал. А траншеи /в районе дота частью были уже захвачены нашей пехотой, но частью еще удерживались белофиннами, так что атака моего взвода была встречена огнем.

Это, однако, нас не задержало. Мы ударили так дружно, что белофинны стали разбегаться из траншей.

Я быстро добежал до амбразуры дота, метнул туда одну гранату, другую. Потом забежал сзади дота, бросил две гранаты внутрь через дверь (дверь была открыта, финны разбегались) и водрузил над дотом красное знамя.

Забрали пленных — кого еще с пистолетом, кого уже с пустыми руками.

— Чего, — говорим, — воюешь? Чего тебе надо?

А они руками разводят:

— Маннергейм... Маннергейм...

На другой день, углубившись в расположение противника, я со взводом выполнял задачу по блокированию дерево-земляных укреплений.

Взвод действовал совместно с танками. Было два пушечных танка, и я разделил взвод на две части. Танки пошли по лесу, проламывали дорогу, мы — за ними. Чем ближе мы подходили к белофиннам, тем яростнее они вели огонь.

Одно было спасение от огня — не отставать ни на шаг от танка, идти вплотную к нему сзади.

Но вот — противотанковый ров. Надо разведать дорогу. Мы — бух в снег и поползли. Стены у рва были отвесные, но в одном месте оказался отлогий переход. Им мы и воспользовались...

Уже кончился лес. Уже видны земляные укрепления. Идем на ближайшее, что в три амбразуры.

Танк примял колючую проволоку. Мы перешли через нее. Танк повел огонь. Белофинны начали швырять из траншей горящие бутылки с бензином, чтобы поджечь танк. Но мы выползавших подстреливали из винтовок.

Подойдя к укреплению, танк закрыл собой центральную амбразуру. Я с гранатами — к двери. Толстая деревянная дверь. Вышиб ее.

— Кто есть, выходи!

Стали вылезать пленные. Тех, кто еще пытался обороняться, мы уложили.

В дотах у них были устроены печки, нары. Но хлеба мы не находили. Рассмотришь, бывало, брошенный убегавшими паек: кусочек масла, кусочек колбасы. Бедновато, конечно.

Переночевав в этих укреплениях, пошли дальше.

Герой Советского Союза генерал-майор танковых войск В. Баранов.

В решающих боях

В первых же боях нам, танкистам, пришлось встретиться со сложной системой укреплений, искусственных и естественных. Болота, озера, валуны, густые лесные массивы, эскарпы, противотанковые рвы, надолбы из бетона и гранита, минные поля — все это были серьезные преграды.

В мирное время мы очень мало практически обучали экипажи, взводы и роты преодолевать противотанковые препятствия. На занятиях допускали условности и ограничивались теорией, а не тренировались по-настоящему. Мы не обучали экипажи отыскивать мины, обезвреживать минные поля. Наша рационализаторская мысль над этими вопросами работала недостаточно.

А с минными полями прежде всего столкнулись танки. Отсутствие опыта борьбы в таких условиях задерживало движение и действия подразделений. Танки действовали первое время медленно, осторожно, не выполняли своего назначения, не наносили молниеносных мощных ударов.

Потребовалось хорошо разведать линию Маннергейма, перегруппировать войска, организовать их, подготовить материальную часть, чтобы преодолеть все преграды, нанести сокрушительный удар противнику.

Во время этой передышки танкисты использовали занятые нашими войсками укрепленные рубежи, где имелись надолбы, противотанковые рвы, речушки с болотистыми берегами, и начали практиковаться в преодолении этих препятствий, в наступлении совместно с пехотой и саперами. Здесь танкисты научились разбивать надолбы снарядами своих пушек, а саперы — подрывать надолбы и рвы и сбрасывать с танков под гусеницы бревна, помогая танкистам преодолевать топь. Развернулась рационализаторская работа. На легком танке был сконструирован мост, который давал возможность быстро преодолевать рвы.

Действующей армии неоценимую помощь оказывал советский тыл. На вооружение частей стали поступать миноискатели, появились санные бронированные щитки для подвоза пехоты.

Боевая учеба на фронте сыграла большую роль. Танкисты, пехота и саперы научились действовать согласованно и оказывать друг другу помощь в бою. Боязнь противотанковых препятствий исчезла.

К началу февраля главная полоса линии Маннергейма была разгадана, узлы сопротивления изучены, и наши доблестные саперы упорно и настойчиво взрывали дот за дотом.

14 февраля, в 7 часов утра, был получен приказ штаба армии. В нем говорилось:

«Подвижной группе Баранова, в составе легкой танковой бригады и пехотного соединения, войти в прорыв на участке 123-й стрелковой дивизии. Захватив станцию Кямяря, удерживать ее до подхода наших частей, откуда вести разведку в направлении Кямяря — Хонканиеми. Выделить один танковый батальон и один стрелковый батальон для захвата Ляхде, затем повернуть на восток и захватить станцию Лейпясуо».

Захват пункта Ляхде позволял нашим частям зайти в тыл противника и окончательно сломить его упорное сопротивление в укрепленном районе Сумма — Хотинен. Захват станции Кямяря отрезал путь снабжения боеприпасами и продовольствием частей противника, действовавших восточнее высоты 65,5. Вместе с тем решался вопрос и о выходе в тыл финских частей, действовавших западнее и восточнее этой станции. Это способствовало развитию и расширению прорыва. Разгром белофинских резервов в районе станции Кямяря открывал лучшие подступы к Выборгу — через станцию Сяйние, Пиенперо, поселок Кямяря.

Ляхде была взята 15 февраля в 17 часов 30 минут.

Бои под Ляхде показали, насколько важно не только преодолеть линию обороны противника, но и умело вести борьбу внутри оборонительного узла. Преодоление полосы противотанковых укреплений не всегда еще полностью обеспечивало успех операции. Пропустив наши силы внутрь своего расположения и пользуясь искусно замаскированными прикрытиями, враг стремился обрушиться на нас с тыла, дезорганизовать наши действия и тем самым выиграть время для создания новых оборонительных рубежей.

Но нам удалось вскрыть слабое место противника. Разрывы между белофинскими частями давали возможность нашим танкам обходить их с флангов, а удара с флангов противник не выдерживал. Мы сумели учесть, в чем сила и слабость противника, и это помогло нам провести операцию под Ляхде с наименьшими потерями.

Наступала ночь. Танки остановились. Противник отходил к станции Кямяря. По данным разведки, на станции сосредоточился белофинский полк. Из штаба армии поступило подтверждение приказа — захватить станцию Кямяря. И вот, впервые за все время операций, танки нашей бригады повели наступление ночью.

Ночное наступление танков не было предусмотрено уставами. Опыт войны с белофиннами показал, что танкисты могут действовать и в этих условиях, но только обязательно с пехотой и саперами. Интересно отметить, что в дальнейшем, действуя в направлении на Пиенперо — Пилпула — станции Перо — Репола, танкисты охотнее шли в наступление ночью, нежели днем. Ночью мы несли меньше потерь и всегда успешно продвигались вперед. Требовалось только хорошо организовать танковую и пехотную разведку, а после захвата укреплений надежно прочесывать пехотой занятую местность.

В 18 часов началось выполнение поставленной задачи. Ночь связывала движения в лесном массиве, приходилось продвигаться лишь по дороге, рассредоточиваясь в глубину и сокращая скорость движения в несколько раз. В голове шла рота разведывательного батальона. За этой ротой на расстоянии 200–300 метров двигался танковый батальон с посаженным на танки стрелковым батальоном. Так, батальон за батальоном, с пехотой на танках, на такой же дистанции шла вся моя группа.

Головные части двигались очень медленно, потому что вне дороги было трудно ориентироваться в лесном массиве. Мелкие группы противника, «бутылочники», разбросанные по пути, также замедляли наше движение.

В двух-трех километрах южнее станции Кямяря разведывательная группа и танковый батальон встретили надолбы и противотанковый ров. Подходы ко рву и надолбы были заминированы и охранялись двумя противотанковыми орудиями, ружейно-пулеметным и минометным огнем противника.

Выслали ночную разведку, чтобы установить систему обороны, сделать к утру проходы и разминировать минное поле вдоль дороги. Разведка к утру выполнила задачу. Она донесла, что метрах в четыреста-пятьсот правее и левее дороги танки могут двигаться. Тогда приняли решение — выполнять задачу по ранее намеченному плану, с выходом на фланги противника.

В 9 часов 16 февраля два танковых батальона с приданной им пехотой медленно двигались по глубокому снегу в лесу. Вскоре завязался бой за преодоление противотанкового рва. Танки вели огонь с места, находясь в 50–100 метрах от рва, а саперы и пехотные подразделения проделывали для них проходы.

На правом фланге противник фланговым ружейным и пулеметным огнем не давал саперам работать. Тогда командир стрелкового батальона решил обойти эту группу.

Пулеметная рота и часть танков сковывали противника с фронта, а одну танковую роту командир батальона тов. Симагин повел в обход. Белофинны были уничтожены.

Противник оказывал упорное сопротивление. Он прикрывал минированную дорогу противотанковыми орудиями и минометами. Для того чтобы заставить его замолчать, мы выставили большое количество танков, которые с места расстреливали огневые точки противника и этим обеспечивали работу сапер и пехоты.

 

Трофейный танк (стр. 61)

 

На левом фланге танки встретили меньшее сопротивление. Вместе с пехотой они сумели зайти во фланг, имея весьма незначительные потери. Но одна из рот стрелкового батальона была остановлена белофиннами, вела упорный бой и не имела успеха. На помощь роте выслали три танка, и противник был уничтожен на месте, в своих укреплениях.

К 11 часам противотанковый ров был преодолен, и танки с боем ринулись на станцию Кямяря.

Оперативная группа штаба бригады двигалась за танковым батальоном. В районе противотанкового рва она была обстреляна ружейным и пулеметным огнем белофиннов, засевших в 100–150 метрах от дороги. Трех танков оказалось достаточно, чтобы уничтожить и эту группу противника.

По дороге на станцию Кямяря и в лесу валялись убитые белофинны, брошенное оружие, снаряжение и еще не расставленные мины.

В 14 часов станция Кямяря была взята. Танковый батальон с стрелковым батальоном захватил юго-восточную ее окраину, отрезая отход частей противника на восток. Другой танковый батальон, также совместно со стрелковым батальоном, отрезал врагу отход на запад. У белофиннов оставался один путь — на север, куда они впоследствии и стали отходить.

Отрезав противнику пути отхода, танковый батальон в полукилометре восточнее станции Кямяря уничтожил группу белофиннов в 600–700 человек. Этой группе уйти не удалось, потому что станция была уже захвачена нами, а дорогу преграждали подбитые машины противника. Саперные части подорвали железнодорожные пути с запада, чтобы финны не могли ничего увезти.

Боевые операции танковой бригады по захвату станции Кямяря показали, что мы достигли умелого взаимодействия различных родов войск. Мы наступали с посаженными на танки пехотой и саперами. И это имело весьма важное значение. Органическая увязка действий танков, пехоты и сапер дала нам возможность нанести врагу стремительный удар.

В боях за станцию Кямяря белофинны потеряли около 800 человек убитыми и до 250 человек ранеными, оставленными на поле боя. 120 человек были взяты в плен. Нами была захвачена артиллерийская батарея, уничтожено 10 противотанковых пушек, 12–15 станковых пулеметов, захвачено много винтовок, несколько автоматов, большое количество взрывчатых веществ и колючей проволоки. На станции противник оставил также один вагон винтовочных патронов, которыми наша бригада и пехота пополнили свои запасы. Кроме этого, удалось захватить восемь танков «Рено» и много продовольствия и обмундирования в земляных складах станции.

Захватом станции Кямяря труппа выполнила поставленную ей задачу.

Лейтенант И. Афонин.

Из дневника сапера

Новый год встречал я на фронте, в дымной землянке, с новыми товарищами. Эта ночь была моим боевым крещением.

Чуть стемнело, когда я отправился с несколькими бойцами-саперами за передовую линию наших войск — взрывать финские противотанковые надолбы. Они возвышались в четыре ряда — гранитные, вкопанные в землю еще с осени. Подступы к ним были минированы, но глубокий снег покрыл мины и в значительной мере обезвредил их. За надолбами чернели проволочные заграждения, а дальше начинались финские траншеи.

Ползком мы поднесли заряды взрывчатого вещества и укрепили их возле двадцати восьми надолб. Заряды соединили детонирующим шнуром, чтобы все эти каменные глыбы взлетели на воздух одновременно. Боец Матвеев должен был зажечь бикфордов шнур. Остальные отползли немного в сторону, стремясь укрыться от осколков камней, — взрыв предполагался очень сильный.

Затаив дыхание, лежали мы в снегу, следя в темноте за фигурой оставшегося у надолб Матвеева. Вот вспыхнул желтый огонек спички в его руке. Но в ту же секунду раздался вражеский выстрел. Пуля ударила Матвеева в бедро. Финн — искусный стрелок — целился по огоньку спички. Но Матвеев, несмотря на тяжелое ранение, не выронил зажженной спички и подпалил бикфордов шнур.

У него еще хватило сил отползти на несколько метров, и потом он лишился чувств.

 

Взорванный саперами дот (стр. 65)

 

Ударил взрыв. Гранитные надолбы врага полетели в воздух, разбитые на куски. Мы кинулись к Матвееву. Боец Петров снял шинель. В рукава шинели мы просунули лыжи и уложили Матвеева на сделанные таким способом носилки. Затем ползком вернулись под пулями врага к своим.

Матвеева отправили на полковой медицинский пункт. Попрощавшись с доблестным товарищем, мы вернулись в свою землянку. Стали сушиться, согреваться. В 12 часов мы поздравили друг друга с новым годом и с боевым крещением...

Финны обстреливали дорогу из минометов и орудий. Чтобы скрыть от них передвижение наших частей, саперы занялись установкой масок. Работать приходилось под огнем. Был ранен один красноармеец. Маскировочные сети все же были установлены, и противник не мог уже видеть движения наших частей по дороге.

Наша 123-я стрелковая дивизия стояла перед укрепленным районом. Надо было прорвать линию обороны — систему вражеских дотов.

В районе озера Сумма-ярви я отправился с небольшой группой бойцов и командиров в ночную разведку. Стояла леденящая стужа. Пока ползли, нам было тепло, но стоило на секунду задержаться, и холод мгновенно пробирался под шинели и ватники.

Этой ночью мне с группой товарищей удалось разведать дот № 0011 на высоте «Язык», что возле Сумма-ярви. Выяснили только приблизительное расположение дота, так как жестокий огонь противника не позволял нам получить более подробные данные. Полные сведения добывались обычно разведкой боем. Только так можно было установить количество амбразур дота, их расположение, секторы обстрела и систему траншей, связывающих доты, нащупать наиболее уязвимые места, выявить подступы, обнаружить «мертвые» пространства, которые не могли простреливаться врагом.

Мы деятельно готовились к общему штурму линии Маннергейма. Я входил в состав одной из блокировочных групп. В ночь на 11 февраля было получено приказание: после артиллерийской подготовки идти на подрыв дота № 006, что на высоте 65,5.

Туманным морозным утром началась мощная артиллерийская подготовка. Вслед за ней, под прикрытием огня артиллерии, части нашей дивизии двинулись штурмовать железобетонные сооружения линии Маннергейма, выбивать уцелевших финнов из траншей и окопов.

Мы, саперы, подвезли на лошадях к пункту исходного положения взрывчатое вещество, погрузили его здесь на самодельные санки, полозьями для которых служила пара лыж. Везли салазки два бойца. Кроме санок, были у нас лодочки-волокуши — они удобнее, легче скользят и не проваливаются в снег. Санками и лодочками пришлось пользоваться только до линии финских проволочных заграждений. Около них местность была настолько изрыта нашими же снарядами, что мы вынуждены были нести взрывчатое вещество дальше вручную. Ящик в 50 килограммов нес один боец. Перепутанная проволока, воронки от снарядов, перепаханная артиллерийским огнем земля — все это затрудняло движение не меньше, чем вражеские пули. Мы потеряли несколько человек ранеными, но продолжали идти. Геройски вели себя бойцы Петров, Титов, командиры отделений Любимов и Голубков, старшина Писеев.

Шаг за шагом продвигались мы вперед в грохоте боя, напрягая все силы и помогая друг другу, мокрые от пота, несмотря на мороз. Ничто не могло остановить нас.

Вот и дот № 006. Он имел два каземата. Один из них взорвала уже блокировочная группа, которую вел командир Марков. Финны по подземной траншее перебрались в соседний железобетонный каземат. Тут подоспели мои саперы. С тыльной стороны дота они уложили к стальным дверям солидную порцию взрывчатки и взорвали вражескую берлогу. Вся прислуга дота погибла под глыбами железобетона.

С бойцом Григорьевым, награжденным впоследствии орденом Красной Звезды, пополз я к артиллерийскому сооружению. В руке у меня был топор с длинным изогнутым топорищем. Этим топором я подавал бойцам условный сигнал, когда надо было подтащить взрывчатое вещество.

Саперы сами, без помощи пехотинцев, окружили артиллерийское сооружение, заложили в стенке этого дота ящики со взрывчаткой, — и еще одна вражеская крепость была уничтожена.

Теперь бой кипел уже в глубине обороны. Пехотинцы истребляли огневые точки врага. Финны бежали по траншеям, по ходам сообщений, беспорядочно отстреливались, прятались в уцелевшие норы. Линия Маннергейма трещала по всем швам...

Не успели мы перевести дыхание, стряхнуть с себя землю, которой нас осыпали последние взрывы, как командир батальона через связного вызвал группу для выполнения нового задания.

Финны, спасаясь от нашей пехоты, скопились в дерево-земляном сооружении. Саперам было поручено покончить с ним. И вот саперы на плоском бревенчатом покрытии деревоземляной огневой точки. Засевшие внутри финны яростно отстреливаются. Но судьба их решена.

Саперы разместили на покрытии дерево-земляного сооружения значительное количество взрывчатки. Подожгли бикфордов шнур. Грянул взрыв. Бревна, земля, камни, трупы финнов — все это высоко взлетело. Около 100 вражеских солдат было уничтожено взрывом. 13 человек, оглушенных или раненых, вытащили саперы из-под обломков.

Финский офицер, уцелевший от взрыва и взятый в плен, буянил, не подчинялся красноармейцам. Он был сильно пьян. Пришлось его связать. Когда финн протрезвился и понял, наконец, что именно произошло, он уже без сопротивления отправился в тыл. Только с ужасом оглядывался по сторонам, смотрел на дымящиеся развалины подземных крепостей.

Следом за пехотой мы шли по финским траншеям. Кругом были разбросаны шинели, халаты, шапки. Валялось много оружия, кучи патронов, бутылки с бензином, которыми финны, видимо, собирались забрасывать наши танки.

В конце траншеи виднелась полуоткрытая железная дверь. Подошли, прислушались. Внутри тихо. Решили разведать. Вместе со старшиной Писеевым и несколькими бойцами осторожно вошли в дот. Почти около самого входа стояла бочка с керосином. Над ней был подвешен большой, килограммов на сто, заряд взрывчатого вещества. Видимо, финны хотели устроить ловушку. Мы взяли взрывчатку с собой, и она нам потом пригодилась.

Прошли по коридору дальше, увидели стальные щиты, толстые железобетонные перекрытия. Подземный ход вел оттуда в другую долговременную огневую точку. В подземелье тоже валялись оружие, патроны.

Осмотрели дот, позавтракали, а потом получили приказание — уничтожить это осиное гнездо. Заложили взрывчатое вещество. Писеев поджег шнур, и мы бросились в укрытие, залегли. Снова оглушительный взрыв потряс землю...

Вскоре мой взвод соединился со взводом тов. Маркова. На подступах к местечку Няюкки саперы разминировали дорогу и растащили завалы. Мост возле Няюкки был взорван отступающим противником, но мы нашли обход, завалили ручей бревнами, пропустили танки и артиллерию вперед.

В районе селения Хепонотка дивизия вступила в жаркий бой с белофиннами, которые укрылись в дерево-земляных сооружениях, в окопах и в траншеях, защищенных противотанковым рвом, рядами надолб и проволоки. На помощь пришла авиация. Наши славные летчики с бреющего полета обстреляли вражеские позиции.

Вдвоем с одним из командиров мы пробрались через ряды надолб. Поднявшись ползком на высоту, я указал командиру путь, по которому двинулись потом наши атакующие части. Чтобы дать проход танкам, взорвали надолбы. При этом ранило бойца Иванова. Я перевязал его и отправил на танке в тыл...

Бои следовали один за другим.

Мы приближались к железнодорожной станции Тали, охватывая Выборг кольцом.

На подступах к станции Тали противник поднял шлюзы и затопил местность. Ледяная вода заполнила покрытые снегом низины, широко разлилась и, прибывая с каждой минутой, преграждала нам путь.

Саперы делали мосты из щитов, воздвигали под огнем противника переправу через затопленную низину, чтобы дать возможность пехоте продвигаться вперед.

Пулеметы финнов неистовствовали. Я воткнул в шапку-ушанку еловые веточки, чтобы обмануть финских наблюдателей. Моему примеру последовали красноармейцы. Ползком, местами в ледяной воде, подтаскивали мы щиты и наводили переправу.

Задание выполнили отлично.

Ночью нам удалось обсушиться возле маленьких костров, занавешенных плащ-палатками. Потом нашли более надежный ночлег. Возле дороги стоял большой темный сарай, набитый сеном. Там можно было удобнее расположиться на ночь. Под сеном уже спали красноармейцы. Нашлось место и для нас.

Финское сопротивление было сломлено. Станция Тали была взята с боем, мы подошли к санаторию Конккала.

Бойцы шутили:

— Любопытно взглянуть, что за санаторий. Отдыхать в нем, пожалуй, не придется.

И верно, бой здесь был особенно горячим. Финны минировали дороги, взрывали мосты, — саперам досталось много хлопот.

Взрывами вражеских фугасов было подбито несколько танков. Я стал осматривать финские фугасы. Система их мне неизвестна. От ям, прикрытых деревянными щитами и наполненных взрывчаткой, шла проволока. Она тянулась в сторону финнов — значит, фугасы взрывались электрическим током. Но я обнаружил, что саперы, работавшие здесь до меня, перерезали провода — значит, сеть нарушена.

«Каким же способом, — думал я, — приводятся в действие эти фугасы?» Я обезвредил до этого по крайней мере несколько сот финских мин и фугасов. Приступил к привычной работе и разгадал устройство фугаса. Деревянный щит, когда на него надавливал груз, слегка оседал, а вбитый в дощечку простой гвоздь погружался в капсюль-детонатор. Нажимая на гремучую ртуть, заключенную в трубочке капсюля, гвоздь производил взрыв.

Разгадав эту новую для меня систему, я уже без особого труда быстро разрядил фугасы.

Мелкие, но все же опасные для танков мины засоряли дорогу. Боец Двуреченский повел вперед танки, широко расставив руки. Так он показывал танкистам безопасный, свободный от мин, путь. Все называли Двуреченского «живым семафором». Противник обстреливал дорогу из минометов, но Двуреченский смело вел танки, пока не окончился заминированный участок.

К ночи наши атакующие части заняли с боем санаторий Конккала. Я получил новое задание — строить штурмовой мостик вблизи шлюзов, на канале. Но выполнить его уже не успел — в 5 часов утра пришло известие о мире.

Младший лейтенант Леканов.

Наша саперная группа

В конце декабря 1939 года приказом по части была организована группа из числа лучших бойцов и младших командиров саперного батальона 123-й стрелковой дивизии. Каждый из выделенных бойцов имел уже немалые боевые заслуги, проявил мужество и стойкость в разведках.

Группа усиленно готовилась к блокировке дотов на всем фронте дивизии, ведя в то же время разведку переднего края противника. Смельчаки-саперы учились искусно ходить на лыжах, перетаскивать на большие расстояния грузы взрывчатого вещества, маскироваться, а также наблюдать за противником.

Надо сказать, что белофинны очень искусно маскировали свои огневые точки и почти ничем не обнаруживали себя. Был такой случай. Старшина Бацин, заместитель политрука Голубев, я и боец Васин в ночь на 16 декабря скрытно подошли к первой линии надолб, чтобы с помощью взрыва сделать проход для танков. Оказалось, наши большие танки уже сумели пробиться за надолбы. Мы прошли за танками и стали вести наблюдение за вторым рядом надолб. Но тут сильный огонь из соседней огневой точки заставил нас покинуть место наблюдения и вернуться к своим.

Что же выяснилось впоследствии? Мы, оказывается, сидели, не зная того, на центральном доте узла сопротивления. И этот дот себя не обнаружил. По телефону из него сообщили о нас в соседний дот, и оттуда нас обстреляли.

В первое время, когда появлялись наши мелкие группы, доты не отвечали огнем. Финны стреляли только из траншей. И лишь тогда, когда мы стали производить разведку боем, удавалось выявить местонахождение дота, выдававшего себя огнем.

 

 

Взрыв дота под Хотиненом (стр. 71)

 

К назначенному дню прорыва линии Маннергейма наша саперная группа была хорошо подготовлена. Каждый боец мог заменить командира и даже руководить действиями группы при блокировке дота. Все мы приучились таскать на себе по ящику взрывчатого вещества. Разведав передние долговременные сооружения, мы перешли на левый фланг, где обнаружили самый большой дот № 0011. Он находился на высоте «Язык» и простреливал по просекам надолбы и траншеи вправо до дота № 006 и влево до озера Сумма-ярви. Этот дот и вся высота командовали над нашим левым флангом.

В день прорыва линии Маннергейма командир саперного батальона старший лейтенант Грабовой назначил мою группу в резерв. На дот № 0011 были направлены две блокировочные группы под руководством младших лейтенантов Маркова и Емельянова.

Час спустя пришел посыльный с приказом: командир части ждал нас на наблюдательном пункте.

— Блокировочная группа товарища Маркова, — сказал он мне, — лежит справа от дота в надолбах, прижатая к земле сильным огнем противника. Танки ей помочь не могут, так как склон высоты слишком крут. Другая группа, товарища Емельянова, действующая тоже справа, попала под ураганный минометный и артиллерийский огонь врага. Емельянов ранен. Немедленно выступайте со своей группой на помощь товарищам и уничтожьте дот № 0011...

Мы вышли из леса к высоте и сразу попали под минометный огонь. Ползком с тяжелыми ящиками взрывчатого вещества стали пробираться к траншеям. Я приказал бойцам снять маскировочные белые халаты, так как на черном фоне вспаханной снарядами земли они лишь демаскировали нас.

Был мороз, но все мы обливались потом. Наконец добрались до ближайшей траншеи. Вместе с пехотинцами попытались осмотреть дот, но показавшийся в этот момент белофинн бросил в нас несколько гранат. Короткая очередь пулемета — и враг был уничтожен.

Белофинны заперлись в своей подземной крепости.

С ящиками взрывчатки мы пробрались на покрытие дота. Стали присматриваться, куда бы заложить заряд. Кругом земля. Дот пронизывал высоту, как тоннель.

Бойцы стали кидать гранаты в вентиляционные трубы дота, но это, видимо, не причиняло финнам особого вреда.

Тогда сапер Завьялов пробрался в траншею с тыльной стороны и приблизился к самым дверям дота. Хотя в дверях была щель, но оттуда огня не вели. Завьялов, видя, что противник не отвечает на его огонь, решил бросить гранату. Но только успел встать, как раздался выстрел, и отважный сапер упал.

Злость охватила нас.

Боец Мокров пробрался было сзади к Завьялову на помощь, но враг огнем заставил его лечь.

Надо было спасать товарищей.

Как это сделать, смекнул сапер Солин. Он предложил завалить камнями двери дота.

Заметив это, белофинны открыли минометный огонь, но поздно. Дверь завалили камнями, щель закрылась...

Дот был огромный. Я понял, что взятого нами взрывчатого вещества будет недостаточно для подрыва его. Но идти в тыл за добавочной порцией взрывчатки — значит выпустить белофиннов из дота.

Уложили имевшийся заряд над дверью и произвели взрыв. Под его воздействием двери согнулись: белофинны в наших руках — не выйдут.

Пехота быстро окружила дот и заняла тыльные траншеи.

Я доложил о своих действиях командиру стрелкового батальона и отошел с группой на исходный рубеж, где командир части приготовил для нас взрывчатое вещество.

Мы вошли в состав блокировочной группы лейтенанта Прудникова. Надо было перенести на дот несколько сот килограммов взрывчатки. Несмотря на усиленный обстрел со стороны белофиннов, саперы дружно пробирались к доту. Потом стали вытаскивать из траншей ящики с взрывчатым веществом и укладывать их на левом каземате.

За ночь на доте выросла целая гора из ящиков с взрывчаткой. Пехота отошла в траншеи. По моему сигналу поднесли огонь к запальным трубкам.

Потрясающий грохот. Громадное пламя ударило в небо. Все мы были засыпаны землей. В ушах долго звенело, кружилась* голова.

Подошли к месту взрыва. На всю его глубину — воронка диаметром до 10 метров. Железная арматура разлетелась вирах. Кругом метров на пятьдесят все почернело.

Громадный дот вместе со своим гарнизоном кончил существование.

Это было в 5 часов утра 12 февраля 1940 года.

Герой. Советского Союза лейтенант Ф. Бабаченко.

От высоты 65,5 к Выборгу

Наша 123-я стрелковая дивизия готовилась к прорыву линии

Маннергейма. К нам непрерывно подвозили снаряды; многочисленные батареи располагались на укрытых позициях. Все мы знали, что наступает решительный час, и ждали боя, как праздника. Желание у всех было одно — поскорее покончить с врагом!

Дни и ночи проводил я в разведке на передовой линии. Как всегда, вплотную подбирался к противнику, уточняя данные для ведения огня.

В то время я был начальником разведки дивизиона. Мои разведчики и связисты — это в большинстве спокойные, храбрые люди, хорошо знающие свое дело, готовые выполнить любое, самое опасное поручение. Ведь по роду нашей службы приходится быть впереди расположения своих войск и часто пробираться к линиям противника под сильным огнем. Натянешь на себя маскировочный халат и, затаившись вблизи от вражеских укреплений, лежишь и наблюдаешь. Донимает мороз, чувствуешь, что весь застыл, а тут :не то, чтобы пробежаться или похлопать руками, — пошевелиться нельзя. Движение демаскирует наблюдателя, выдает его врагу...

Дивизион наш действовал вместе с стрелковым полком майора Рослого. Полк штурмовал надолбы, проволочные заграждения, подбираясь к узловой финской позиции — высоте 65,5.

Когда последовал сигнал к атаке, все ринулись вперед. Бойцы обгоняли друг друга, и в шуме выстрелов гремели возгласы:

— Ура! За Родину, за Сталина, вперед!

Я продвигался вместе с пехотинцами. Наши снаряды рвались на высоте, за мною связисты тянули провод, и надо было, как только наши подойдут к переднему краю, дать сигнал для переноса огня дальше, в глубь оборонительной полосы противника. Этого пришлось ждать недолго. Торопливо выкрикиваю в трубку новые данные. Уже боец, первым ворвавшийся на высоту, сразмаху втыкает в снег древко знамени. И волна пехотинцев катится вперед, преследуя бегущих финнов. Кое-где еще кипит бой, особенно в том месте, где расположилась финская артиллерия. Батареи наши бьют с удивительной точностью, снаряды ложатся близко перед наступающей пехотой, и бойцы радостно кричат:

— Здорово пристрелялись! Молодцы артиллеристы!

И вот важнейшая высота в наших руках. Захвачен целый дивизион тяжелых финских 1 52-миллиметровых орудий. Финны отступили так поспешно, что не успели испортить орудия, не успели увезти снаряды. Мы используем вражескую артиллерию без промедления. Развертываем орудия в сторону отступающих, открываем огонь...

...Утром стало известно, что наша дивизия награждена орденом Ленина, и это сообщение еще больше подняло дух бойцов. Помню, стоит под большой сосной, запорошенной снегом, политрук. Вокруг него толпятся бойцы, и он взволнованно говорит:

— Дивизия награждена за успешный прорыв линии Маннергейма. Товарищ Сталин уже знает, как мы выполнили его наказ...

Его прерывают восторженные возгласы. Нарастает мощный красноармейский порыв, к новому бою готовы все...

Начинается наступление на селение Селямяки. Наш дивизион придается полку, которому поставлена задача — взять высоту у селения. Надо подготовить данные для артиллерийского огня. Пробираюсь как можно дальше вперед, чтобы все разведать самому. У меня такой метод работы: все видеть своими глазами, чтобы не было никакой ошибки в вычисления. Связисты тянут за мной провод, и мы, где можно, перебежками, а где ползком, двигаемся к расположению противника.

Перед высотой — открытое место, метров до пятисот в глубину. Это пространство надо пройти нашей пехоте под огнем, белофиннов. Возле высоты торчат надолбы, а еще ближе к ней тянется противотанковый ров.

Полз я до тех пор, пока финны не взяли меня под перекрестный огонь. Все же нашел удачное место, откуда все было видно, осмотрелся, сделал вычисления и схватил трубку телефона. Первые снаряды рвались далеко, я давал поправки, пока не полетели в воздух тучи снега, мотки проволоки с деревянными кольями, обломки досок, бревна, тела белофиннов. Пользуясь замешательством, начавшимся среди финнов, я со своими связистами решил пробраться еще ближе к ним.

— Жарко там, — пробормотал один связист, — убьют...

— Со мной никогда не убьют, — отвечаю я. — Надо знать, как подобраться, да ближе — и безопаснее.

Мы поползли. Я решил проникнуть в противотанковый ров, проходивший всего в 70 метрах от неприятельского расположения. Там можно было хорошо укрыться, а кроме того, требовалось выяснить, нельзя ли что-нибудь сделать для свободного прохождения танков через ров. Оказалось, что из рва очень удобно наблюдать. Только успевай сообщать данные батареям.

Вот ураган огня обрушивается на белофиннов. Вокруг нас дрожит воздух. Противник огня почти не ведет: он деморализован, и наша пехота, пользуясь этим, подбирается ближе, готовясь к решительной атаке. Но надолбы, проволочные заграждения, дерево-земляные укрепления еще не сметены. Я решаю разрушить их до конца и поэтому прошу пехоту получше залечь. Огонь переношу еще ближе к себе. Теперь противотанковый ров, где мы залегли, находится почти в зоне нашего огня. Осколки падают совсем рядом. Вижу, как вдребезги разлетаются неприятельские укрепления.

Артиллерийская подготовка окончена. Вместе с пехотинцами я прорываюсь через проволочные заграждения. Не отставая от меня, бежит артиллерист-разведчик Калмыков с винтовкой наперевес. Передо мною финский блиндаж, прыгаю туда и натыкаюсь на двух офицеров. У меня винтовка со штыком, и я пускаю его в дело. Бойцы лавиной врываются в блиндаж. Финны почти никогда не принимают штыкового удара. И те, что уцелели после первого натиска, бегут или поднимают руки вверх.

Батальон капитана Кравченко занял селение Селямяки со всеми его укреплениями. Жестокий мороз, но бой так разогрел всех нас, что никто не чувствует холода. Кравченко ходит по селению, указывая, как надо укрепиться на ночь. Выдвигается сторожевое охранение, пулеметы искусно маскируются в снегу. Потом Кравченко проверяет посты, подсаживается к пулеметчикам, тихо разговаривает с ними. Только поздно ночью ложится спать.

На другую ночь получаем приказ захватить Кусисто и Ахолу.

Пристроились в лощинке на срубленных ветвях, прижались друг к другу. Калмыков, сладко затягиваясь махоркой и пряча огонек в сложенной ладони, мечтательно говорит:

— Тянем мы наш провод, товарищ командир, все дальше и дальше. Интересно бы знать, сколько его надо тянуть еще до Выборга?

А кто-то из темноты отвечает:

— Вот назавтра его до Кусисто протянешь, а там уже близко.

И верно, завтра Калмыков протянул провод до Кусисто.

Только не сразу удалось нам это. У самого Кусисто финны встретили нас ураганным огнем. Кравченко сердито кричит мне:

— Что же, Бабаченко? Давайте артиллерию! Скорей!

Калмыков уже устроил в снегу гнездышко, аппарат чернеет на подостланной шинели. Шрапнель завизжала над нашими головами — перелет, недолет, и после обычной вилки я перешел на поражение. Кравченко с довольным видом помахал мне рукой и повел батальон в атаку. Через час мы были в Кусисто. Противник отошел к Хепонотке. Здесь дело было серьезнее. Вокруг Хепонотки у финнов было множество дерево-земляных точек. А кроме того, за многочисленными крупными надолбами, искусно прячась в ямках, сидели их снайперы с автоматами. Наша пехота залегла.

Я пополз вперед и в сторону, отыскивая лучшее и близкое к противнику место для наблюдения. Облюбовал большой камень и устроился за ним. Пули щелкают о камень, но нас со связистом не достигают. Только мелкие осколки камня летят в стороны. Связался с дивизионом, батареи открыли огонь. Вижу, что снаряды ложатся хорошо, вскакиваю с трубкой у уха, чтобы проследить, вся ли площадь, занятая неприятелем, покрывается нашим огнем. Везде видны разрывы.

Хепонотка была взята без потерь с нашей стороны. У нас был только один раненый. Повсюду валялись убитые финны...

Скоро ночь, крепче мороз, и мы ищем, где бы нам расположиться на отдых. После разведки решили ночевать в имении Ахола, оставленном финнами. Осторожно пробрались в темные помещения, стали устраиваться там, кто как мог. И вдруг грохот разрывов, вой снарядов.

Очевидно, мы попали в ловушку, и враг обрушил огонь по заранее вычисленным целям. Бойцы стали выскакивать на двор, открыли беспорядочный огонь. Кое-кто заметался, ища выхода из окружения. Кравченко стал собирать людей, и тут его ранило в обе ноги.

Положение трудное. Ночь, мы окружены, и неизвестно, какие силы у противника. Но связь у меня с дивизионом не нарушена. Обхожу кругом двор и стараюсь выяснить по звукам выстрелов примерное расположение противника. Включаюсь в связь, сообщаю данные, и наши батареи создают перед имением завесу заградительного огня. Под защитой огня командир батальона начал выводить людей из имения.

Я лежу в воронке, сверху снег, а внизу вода. Командир говорит мне, что оставляет нам два пулемета и что мы должны не прекращать огня, пока батальон полностью не выйдет из окружения. Молча киваю ему головой — отвечать нет времени. Корректирую огонь до тех пор, пока мне доносят, что батальон уже занял новый рубеж.

Теперь надо уходить и нам. Командую бойцам об отходе, хочу подняться и не могу. Шинель моя так крепко примерзла к снегу, что лишь с большим трудом удалось ее отодрать. Валенки насквозь промокли, коленок не чувствую — отмерзли. Ковыляю кое-как, пули густо ложатся возле. Калмыков сердится:

— Все ушли, товарищ командир, одни мы...

— Идите и вы, — говорю ему, — я догоню потом.

Он с глубоким удивлением смотрит на меня и отрицательно качает головой.

Приходим в батальон. Все в полном порядке. Ранены только Кравченко и еще два бойца. Утром выяснили обстановку, открыли артиллерийский огонь и сильным броском заняли имение. В воронке нашел свою шапку, которую там оставил ночью.

Через два дня я был у станции Тали, когда наши части форсировали водную преграду. Финны открыли шлюзы, но нам все же удалось под прикрытием артиллерийского огня организовать переправу.

Это был один из последних боев, наши части уже охватывали Выборг и начали штурм города-крепости в нескольких пунктах. Мне посчастливилось одним из первых войти в Выборг. Я был назначен тогда командиром батареи и участвовал в штурме. И вот наши орудия катятся по улицам Выборга. Бойцы радостно и с гордостью смотрят вокруг: был неприступный укрепленный район — бесчисленные доты, дерево-земляные огневые точки, траншеи, надолбы, проволочные заграждения, скалы, водные преграды, противотанковые рвы. минированные селения, — и все это взято и разгромлено силой советского оружия, храбростью и мужеством советских патриотов.

Прекрасно было это сознание в лучшие часы боевой жизни!

Прошло несколько дней. Как-то на рассвете, когда я спал, в комнату шумно ворвались товарищи. Вскакиваю, думая, что это боевая тревога. А они суют мне прямо в лицо «Ленинградскую правду». И в списке новых Героев Советского Союза я нашел свое имя.

Генерал-майор авиации А. Новиков.

Взаимодействие авиации с наземными войсками

Одной из главнейших задач, поставленных перед авиацией при наступлении Красной Армии на Карельском перешейке, было непосредственное содействие наземным войскам в прорыве укрепленной линии Маннергейма.

Тяжелые метеорологические условия: суровая зима с метелями, буранами и морозами, доходившими до 45–50 градусов, осложняли боевую работу войск. Наземная обстановка требовала от авиации, несмотря на все трудности зимнего периода, большой активности как при подготовке к прорыву главной оборонительной полосы, так и в период ее прорыва.

Для более тесного взаимодействия с наземными войсками части военно-воздушных сил были перебазированы на озера Карельского перешекма в 20–30 километрах от линии фронта.

К этому времени вся оборонительная полоса противника была сфотографирована и дешифрирована, узлы сопротивления вскрыты. Поэтому на авиацию были возложены конкретные задачи по разрушению оборонительных сооружений — дотов, дзотов и других фортификационных построек, а также по уничтожению и подавлению живой силы, средств обороны и резервов противника.

Современный общевойсковой бой требует взаимосогласованного и целеустремленного использования всех родов войск: пехоты, артиллерии, танков и авиации, объединения их усилий. Опыт борьбы на Карельском перешейке подтвердил это полностью. Взаимодействие решало успех боя.

Авиационные штабы принимали все меры для установления тесной и бесперебойной связи с наступающими стрелковыми корпусами. Для этого в первую очередь была создана служба делегатов связи, которые были посланы во все корпуса, действовавшие на направлении главного удара. Эти делегаты подбирались из числа наиболее тактически грамотных командиров авиации. Находясь непрерывно при командире стрелкового корпуса, делегат связи постоянно информировал своего командира и его штаб об обстановке на фронте и всех ее изменениях. Он следил за продвижением своих войск и знал в каждый момент, где они находятся и какие задачи выполняют, а кроме того, немедленно информировал общевойсковой штаб о всех боевых вылетах авиации.

Личное общение авиационных и общевойсковых командиров всегда давало положительные результаты. Приведем такой пример.

В конце декабря один стрелковый батальон по льду перешел озеро Суванто-ярви и захватил участок берега у деревни Волоссула. Белофинны со всех сторон навалились на этот батальон, но своевременно вызванная авиация бомбометанием и атаками с воздуха помогла батальону удержаться и спасла его от поражения.

В наиболее ответственные периоды боя, особенно на решающих участках, в стрелковые корпуса выделялись небольшие оперативные группы в три-пять человек из состава высшего авиационного штаба, возглавляемые ответственным командиром. По существу эти командиры являлись уже делегатами командования. Они получали право самостоятельно решать на месте целый ряд важных вопросов, а когда требовала обстановка, — вызывать самолеты в воздух.

Весьма существенным был вопрос: как предотвратить удары с воздуха по своим частям и обстрел своих самолетов с земли? В условиях финляндского театра военных действий нашей авиации, поддерживающей пехоту, было трудно, а иногда и почти невозможно, точно определить с воздуха линию фронта и отличить свои войска от войск противника.

При совместных действиях пехоты и авиации на поле боя делегат связи особое внимание уделял проверке, как войска обозначают себя на достигнутых рубежах.

Пехота вначале неохотно обозначала свой передний край, особенно когда продвигалась вперед, а это затрудняло действия авиации по целям, находившимся в непосредственной близости от своих передовых частей. В дальнейшем это дело значительно улучшилось.

В зависимости от характера местности применялись различные способы обозначения войск. Днем на открытой местности использовали сигнальные полотнища защитного или красного цвета, ночью — фонари типа «Летучая мышь». На лесистых участках сигнальные полотнища были мало пригодными, так как плохо просматривались с воздуха. Здесь более эффективными оказались дымы и световые сигналы. Поскольку сигналы, подаваемые наземными войсками, могли быть замечены не только нашей авиацией, но и авиацией противника, они постоянно менялись. Дымовые шашки чередовались с ракетами различного цвета и разными комбинациями полотнищ. В батальонах и ротах выделялись лица, ответственные за своевременную подачу сигналов.

 

Бойцы наблюдают за действиями советской истребительной авиации (стр. 81)

 

Кроме всех этих средств, иногда практиковалось обозначение переднего края противника путем обстрела артиллерией.

В тех случаях, когда пехота надежно себя обозначала или с воздуха были хорошо видны резко очерченные ориентиры, авиация получала возможность действовать по целям в непосредственной близости от своих войск.

Так, при наступлении на Тайпаленском. участке, в феврале, наши самолеты с успехом бомбардировали противника на расстоянии 400–500 метров от своей пехоты. Передний край обороны противника здесь резко вырисовывался на местности благодаря глубокому противотанковому рву, хорошо наблюдаемому с воздуха. В другом: случае, на участке Ильвеса, 27 февраля, авиация также действовала в непосредственной близости от своих войск, атакуя противника на безымянном мысу (северный берег озера Яюряпяян-ярви). Этот мыс резко выделялся и служил хорошим ориентиром для самолетов при выходе на цель со стороны озера. С востока и запада к мысу прилегали позиции нашей пехоты. Мощный, согласованный по времени с действиями наземных войск удар авиации обеспечил пехоте продвижение вперед. Противник понес большие потери и отступил.

На южном берегу реки Вуокси противник занимал ряд высот в районе отметки 16,2 и огнем с этих высот удерживал нашу пехоту в течение четырех дней. 23 февраля бомбардировочная авиация атаковала противника, расположенного на гряде высот вдоль южного берега реки Вуокси в удалении 500–700 метров от нашей пехоты. Атака авиации помогла нашей пехоте занять высоты.

Обычно бомбардировщики, стремясь оградить свои войска от случайных попаданий, действовали по целям, лежащим в глубине обороны, не ближе 800–1000 метров от своих войск. Другое дело — истребители и вообще пикирующие самолеты. Они с большим успехом атаковали и более близкие цели. Не один раз помогали они своей пехоте, готовящейся перейти в атаку, расстреливая пулеметным огнем и уничтожая бомбами укрывающихся в окопах и хорошо замаскированных белофиннов, их огневые точки.

Опыт войны показал, что при совместных действиях авиации с наземными войсками на поле боя огромное значение имеет знание летным составом района и участков действий своих войск. Цели в этих случаях атакуются более уверенно и метко, а опасность поражения своих войск почти исключена. Поэтому при подготовке к наступлению практиковались выезды командиров частей и подразделений с их штурманами на наблюдательные пункты дивизий и корпусов. Наблюдая, они получали совместно с пехотными и артиллерийскими командирами все характерные ориентиры, тщательно знакомились с расположением своих войск и войск противника, конкретно договаривались по всем вопросам взаимодействия.

Такой способ изучения местности, занимаемой противником, полностью себя оправдал, особенно, если он сочетался с ознакомительными полетами экипажей ведущих групп над районом предстоящих действий.

Для избежания обстрелов своих самолетов пришлось также провести ряд мероприятий. Прежде всего командование хорошо ознакомило войска с силуэтами и опознавательными знаками самолетов. Было категорически запрещено открывать огонь по самолетам без соответствующей команды. Войска своевременно предупреждались о всех вылетах и маршрутах полетов своей авиации. Были установлены сигналы для опознавания своих самолетов. На сигналы наземных войск они отвечали отзывом — покачиванием, горкой, пикированием или разворотом, а на высотах до двух тысяч метров — выпуском ракет установленного цвета.

Основным условием, которое обеспечивало успех взаимодействия авиации и наземных войск в боях на Карельском перешейке, была предварительная договоренность между командиром авиационной части или представителем командования военно-воздушных сил и командиром общевойскового соединения.

В подготовительный период к наступлению штабы взаимодействующих соединений обычно составляли общую плановую таблицу боя. В этой таблице были распланированы по времени и рубежам действия пехоты, артиллерии, танков и авиации. Устанавливались сигналы и средства взаимного опознавания и целеуказания, порядок прихода и ухода авиации с поля боя, намечались высоты бомбометания с учетом высоты траекторий артиллерийских снарядов. Обычно составлялась также единая ориентирная схема, на которой были намечены и занумерованы все основные цели. Одновременно отрабатывалась таблица радиосигналов для вызова авиации. Летный состав получал карты крупного масштаба, на которые наносил границы своего участка действий и цели. С началом наступления в план, конечно, вносились коррективы. Появлялись новые объекты, пехота требовала подавления тех целей, которые в данный момент мешали ее продвижению, и авиация немедленно вызывалась в воздух.

Цели в этом случае указывались по ориентирной схеме или по единой кодированной карте. Наземные войска, действуя на поле боя, также стремились целеуказанием с земли помочь своей авиации. Применялись стрелы, выкладываемые на командных пунктах, которые показывали направление на цели. Иногда артиллерия обозначала цели для авиации огневым налетом на них, стреляя дымовыми снарядами.

Исключительно важно было добиться быстроты оповещения летного состава о положении своих войск и иметь на аэродромах дежурные части, готовые к немедленному вылету. Большую роль играла широкая инициатива авиационных командиров, основанная на знании обстановки и глубоком усвоении замысла общевойскового командира. Появляясь внезапно над полем боя, наши бомбардировщики и истребители ошеломляюще действовали на противника.

В период с 11 по 19 февраля, тесно взаимодействуя с наступающей пехотой и артиллерией, авиация нанесла удар белофиннам. Она помогала артиллерии разрушать опорные пункты линии Маннергейма. О действиях и эффективности советской авиации Амстердамская радиостанция сообщала: «Русские войска, наступающие в секторе Суммы, поддерживаются авиацией. 200 советских бомбардировщиков ежедневно летают над полем боя, производя колоссальные разрушения».

Авиация несла непрерывное дежурство над полем боя, находясь там до тех пор, пока наша пехота не овладевала укреплениями противника и не закрепляла их прочно за собой. При поддержке авиации были последовательно прорваны также вторая и третья полосы обороны белофиннов на Карельском перешейке.

Вначале, с выдвижением наших частей для захвата плацдарма на побережье Выборгского залива, авиация получила задачу — не допустить оборонительных работ противника, не дать ему заминировать лед. Задача эта была выполнена систематическим бомбометанием и атаками истребителей по скоплениям финских войск и местам развертывания оборонительных работ.

Тесно взаимодействуя с наземными войсками, наша авиация вписала много славных страниц в историю воздушного флота. Советского Союза во время боев с белофиннами, умножив славу Красной Армии.

Капитан С. Купцов.

Искусство штурмана

В дни штурма белофинских укреплений в районе Суммы, 11–13 февраля, немало пришлось поработать и нам, штурманскому составу боевой авиации.

13 февраля наша эскадрилья получила боевой приказ — разрушить дерево-земляные сооружения и уничтожить живую силу белофиннов в 2 километрах западнее Аутио. Наша девятка взлетела и легла на курс к линии фронта. Изучив район во время предыдущих полетов, я уверенно вел девятку на цель, несмотря на крайне неблагоприятную погоду.

У линии фронта облачность снизилась до 300 метров, видимость уменьшилась до полукилометра. В таких условиях роль ведущего штурмана особенно велика. Я непрерывно следил за картой и землей, одновременно контролируя курс по компасу. Основными ориентирами для точного выхода на цель были озера Куолема-ярви и Хатьялахден-ярви (мы их называли «штаны»), Сумма, дорога, идущая к этому пункту, Аутио и Хуумола.

Когда полетели над дорогой к Сумме, мы увидели наши войска. Они продвигались в сторону противника. Не теряя из виду дорогу (она была за лесом), девятка достигла Аутио. Над Аутио был сделан поворот влево. В это время я открыл люки — сигнал для ведомых: «приготовиться к бомбометанию». Через одну-две минуты мы у цели. Небольшой доворот на нее, и бомбы посыпались на головы белофиннов.

Домой мы вернулись целыми и невредимыми, хотя и нашли в наших самолетах пулевые пробоины.

Что поучительного было в этом полете для штурманов?

Все штурманы вели детальную ориентировку по карте крупного масштаба. В случае отрыва какого-либо экипажа от девятки, штурман мог бы самостоятельно привести самолет к цели. Ведомые штурманы непрерывно следили за действиями ведущего и автоматически их воспринимали и повторяли. Этому ведомые научились во время предыдущих боевых полетов. Штурманы Гройсман, Климов, Кирюхин, Нургалеев, Братяга замечательно сработались со мной, ведущим штурманом.

Следует отметить, что в воздухе я имел постоянного заместителя — капитана Кирюхина. У командира нашей девятки тов. Локотанова постоянным заместителем был тов. Трусов (ныне Герой Советского Союза). Его экипаж мог в любую минуту заменить нас в воздухе и повести эскадрилью на врага.

Обычно за 10–12 километров до цели для ориентировки и маневра мы переходили с десятиверстки на карту крупного масштаба. Зная, что над целью нас встретят огнем артиллерии или пулеметов, я примерно за 10 километров до цели изменял курс на 20–30 градусов. После двух-трех таких изменений курса я давал тов. Локотанову боевой курс на 30–40 секунд.

Правда, меняя курс, мы нередко попадали в зону огня зенитной артиллерии (в особенности над Выборгом, Тронгсундом и Раван-саари). В этих случаях мы применяли маневр не только по направлению, но и по высоте. Теряли 1 тысячу, а иногда и 2 тысячи метров высоты. На боевом курсе я производил боковую наводку, чтобы цель была на курсовой черте прицела. Это была нелегкая задача, так как решалась она в очень короткий срок. Скорость на боевом курсе всегда увеличивалась.

Когда, отбомбив, мы уходили от цели, зенитная артиллерия белофиннов вела огонь по нашим самолетам. Приходилось снова маневрировать, терять высоту, менять направление, чтобы уйти из зоны огня. У Выборга крупнокалиберная зенитная артиллерия белофиннов ставила заградительный огонь на высотах от 2 до 5 тысяч метров. Легкая артиллерия — полуавтоматы с трассирующими снарядами — била по самолетам на высотах до 3 тысяч метров.

Однако как ни изощрялась вражеская зенитная артиллерия, мы всегда свою боевую задачу выполняли.

Старший лейтенант И. Колосов.

Связисты в бою

В период подготовки штурма линии Маннергейма связисты стрелкового полка майора Рослого с большим успехом работали по организации связи штаба полка с батальонами.

Все линии связи как к батальонам, так и во второй эшелон и к соседу, были исключительно двухпроводные. Каждая линия проводилась отдельно и подвешивалась на шестах и на деревьях не ниже 3,5–4 метров от земли, на расстоянии 50–60 метров от дорог. От узла связи линии расходились в разных направлениях, по канавам, вырытым в земле на протяжении 60–80 метров. Эти мероприятия исключали возможность одновременного повреждения нескольких линий от разрывов снарядов, мин или при движении танков.

Работа радиостанций была ограничена до минимума. Для дублирования применялись делегаты связи и пешие посыльные.

Несмотря на жестокие морозы, глубокий снег, а также сильный артиллерийский огонь противника, связь действовала без перерывов. Если и случались перебои в телефонной связи, главным образом от артиллерийского обстрела, то они быстро устранялись.

11 февраля, когда батальоны после артиллерийской подготовки стремительно двинулись на прорыв линии Маннергейма, отважные связисты ни на шаг не отставали от передовых подразделений.

Устанавливая связь с батальонами, телефонисты ползком, по глубокому снегу под ураганным артиллерийским и пулеметным огнем противника тащили на себе и на лыжных установках катушки кабеля и телефонные аппараты.