6

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

* * *

Батальон Анискова занимается боевой подготовкой. Разведчики готовятся к ночному поиску. Саперы с выделенным на помощь им нарядом делают съезд на новую дорогу. Работа всюду кипит.

Штаб должен думать обо всем. Не выпускаешь из рук блокнота с записями приказаний командира полка, личными заметками. То что-нибудь записываешь, то что-нибудь проверяешь. Непрерывно являются начальники служб — то с докладами, то с заявками.

Вот докладывает о состоянии конского состава начальник ветеринарной службы военврач 3 ранга Мещерский. Деловой, знающий работник.

Лошади в полку всегда в хорошем состоянии, потому что за небрежный уход доктор налетает петухом, не считаясь с рангами.

* * *

До штаба батальона иду без халата. Тут патруль проверяет пропуск и требует маскировки. Дальше — роща «Язык». Дорога здесь просматривается белофиннами, и патруль направляет стороной не в меру храбрых и любопытных гостей, бравирующих бесстрашием и привлекающих огонь на постоянных обитателей «Языка».

В мою задачу сегодня, кроме прочего, входят и контроль над маскировкой всех специалистов, находящихся на передовом участке, и сокращение потока любопытствующих из тылов.

Справа и слева у дороги, по тропам непрерывно движутся бойцы: кто в чистеньких белых, кто уже в грязноватых «земляночного» цвета халатах.

Блокнот, как всегда, в руках. Надо потребовать, чтобы телефонные провода были отнесены в сторону от тропы, надо сделать больше троп, надо замаскировать их со стороны врага.

В конце «Языка» — сожженный домик. В его погребе теперь телефонная станция. То тут, то там ложатся белофинские снаряды. Со свистом над головой непрерывно проносятся наши снаряды. Это действует успокаивающе. Своя артиллерия, ведущая огонь, всегда хорошо действует на психику.

* * *

Дни полегоньку вползли в февраль, дни идут. Пора бы начинать.

Пока удается спать более или менее регулярно.

Роты готовятся к бою. Разведывательные партии полка побывали уже на обоих возможных направлениях нашего движения: на северо-западе — в роще «Угольник», на северо-востоке — в роще «Пистолет».

Последняя — это игра природы. Снимок рощи, сделанный с самолета, не оставил никаких сомнений относительно ее названия. Мы ориентировали артиллерию так: «дульная часть «Пистолета», и нас прекрасно понимали.

Над нами через равные промежутки времени пролетают и возвращаются «девятки». Мы ревниво считаем возвращающиеся самолеты. Только раз их возвращалось восемь. Все наблюдавшие нахмурились.

Ночью летают «контрабандисты». Белофинские самолеты не решаются днем залетать в наше расположение. Ночью они смелее. Их окатывают дождем трассирующих пуль. Впрочем, финские самолеты у нас — редкие гости даже ночью.

Сегодня торжественный день. Вызывают для получения правительственных наград за участие в боях у Хотинена. Я побрился даже с одеколоном. Едем в штаб дивизии, затем в штаб корпуса уже большой группой. В фронтовой обстановке торжественно звучат слова члена Военного Совета корпусного комиссара тов. Вашугина:

— Поздравляю вас с высокой наградой.

Каждый из сотни присутствующих внешне спокойно принимает знак высокой оценки своих действий. Но внутреннее волнение чувствуется в напряженной походке, в некотором срыве голоса. Трудно быть совершенно спокойным в ту минуту, когда большое удовлетворение, гордость, огромная благодарность правительству за высокую оценку твоих действий переполняют сердце.

Растаяла на столе горка красных коробочек. Тов. Вашугин извинился за скромность обстановки.

— В другой раз это будет иначе.

Автомобили с потушенными фарами развозят нас по боевым постам.

Под утро я крепко сплю на своем куске помоста, в землянке. Сплю недолго, продолжая во сне думать и о прошлом и о будущем. Но даже и во сне мне не думалось, что решающий момент так близко. Не снилось мне также, что сплю я авансом за всю наступающую неделю.

* * *

На правом фланге видно в бинокль, что к безобидным по виду бугоркам движутся танки и вокруг них — черные и белые точки.

По мере приближения точек бугорки окутываются дымом. Артиллерия щедро «поливает» бугорки, расположенные глубже, правее и левее штурмуемых. Вокруг них все бушует и ревет. Видно, как разбитые в щепки деревья высоко взлетают в воздух вместе со снегом и землей.

То исчезая, то вновь появляясь, маленькие точки достигают бугорков и, немного покружившись возле них, отлетают в стороны.

Начались бои мелких подразделений. Там было тяжело и не так картинно, как это казалось нам сквозь призмы стекол, но там были герои, и мы восхищались ими.

Ночью, когда полк организовал на своем направлении поиск одним подразделением, страшный взрыв раздался перед фронтом соседа. Один из хотиненских дотов взлетел на воздух.

Мы ждали приказа.

* * *

Вечером получили приказ о переходе 11 февраля в генеральное наступление по всему фронту. Полк занялся подготовкой. Проверялись люди, проверялось и подгонялось снаряжение, подвозились патроны. В оперативной части — все новые лица. Прибыли поддерживающие танкисты. Дала о себе знать поддерживающая артиллерия. Доложил о входе в подчинение командир минометной батареи.

Командиры батальонов, получив на местности задачу, ставили задачи младшим начальникам.

Из второго эшелона выдвигался вперед батальон капитана Петраковского. Мы не спали уже двое суток. Подразделения получали новые районы. Штабные командиры разводили их, показывали, объясняли, проверяли.

 

Член Военного Совета армии корпусный комиссар тов. Вашугин (стр. 183)

 

Полковая артиллерия встала на указанные позиции. Налево налажена связь с братским полком. Вправо с этой целью послан командир-связист. Заместитель начальника штаба по тылу доложил о боевом питании, о продовольствии, о санитарном обеспечении.

Командир 6-й роты лейтенант Аверкин пришел просить поставить роту на самый ответственный участок. Рота клянется первой ворваться в расположение врага.

Спать не хочется, да, уж и некогда. К утру штаб передвинулся на километр вперед, чтобы лучше управлять боем.

Точно по плану заработали пушки. Снаряды свистели над головой все чаще. Захлопали трехдюймовки, мягко заухали гаубицы. Посвистывание снарядов уже сливалось в непрерывный свист, отдельные выстрелы — в сплошной гул. Противник, изредка отвечавший на наш огонь, сейчас окончательно умолк.

Война шла теперь только там, на их стороне. У нас стало спокойно: ни мины, ни пули. Все живое, что было против нас, вжалось, втиснулось в землю.

Несколько раз артиллерия переносила огонь в глубину и несколько раз возвращала его вновь, дезориентируя врага.

Батальон Петраковского занимал исходные позиции.

Наконец, по заготовленному ночью мосту через речонку двинулись вперед танки. Пехота, не дождавшись их, пошла в наступление раньше. Танкам пришлось догонять пехоту...

В итоге дня передовые огневые точки, фланкировавшие огонь перед «Пистолетом», два ряда проволочных заграждений, траншеи и соединительные ходы противника были в наших руках.

Танкисты восторгались действиями батальона Петраковского.

— Таких нам, знаете, еще не приходилось видеть... Ну, если бы не снег...

Снег сильно связывал. Ночью саперы расчищали дорогу к роще «Угольник». Белофинская артиллерия всю ночь сходила с ума. Осветительные ракеты превращали ночь в день.

Батальон Петраковского держался на захваченном участке и не шел вперед.

* * *

Отправляюсь к капитану Петраковскому с приказом командира полка во что бы то ни стало захватить высоту Безымянная.

Уже светало. Первую половину пути удалось совершить длинными, но неутомительными перебежками. Когда вышел на бугорок, огонь усилился. Мои очки, видно, привлекали внимание белофиннов. Пришлось начать переползание.

Маскировочный халат стеснял движения. Подтягиваешь вперед колено, но не всегда продвинешь вперед корпус, скорчишься при этом, а выпрямиться трудно. Попробовал перебегать — еще хуже.

 

Стальные двери и амбразуры, защищающие вход в дот (стр. 185)

 

Пули все чаще врезались в снег возле меня. Очки покрылись корочкой льда. Огонь усилился, а я, протирая стекла, усердно и зло ругал свою близорукость.

Без очков я совсем не мог ориентироваться. Провожатый показал направление, и я вновь пополз. Посвистывания участились. Мы были на самом бугре. Переползать стало опасно, я решил двигаться дальше перебежками.

Быстро поднявшись, — халат меня уже не вполне маскировал, но зато и не мешал, — я пробежал десяток метров и свалился в снег. По месту падения посыпало «горохом», я откатился метров на пять левее, защищая руками очки. Оглянувшись назад, я увидел, что один из провожатых лежал ничком.

Возле него на снегу было красное пятно. Второй полз за мной. Повторив перебежку, я откатился вправо. У проволочного заграждения свалился в огромную воронку, где уже было около двадцати человек.

Находившийся в воронке старший лейтенант Николаев ввел меня в курс обстановки и сказал, где найти Петраковского.

Отдохнув, выползаю на край воронки и быстрым броском пробегаю несколько шагов. Тут неподалеку траншея.

Штаб батальона найден. Сообщаю капитану все, что было приказано командиром полка. Артиллерийская подготовка вот-вот должна начаться, но... по нашему району с Кархульского направления заухала тяжелая артиллерия противника.

Капитан Петраковский решает использовать воронки от снарядов как укрытия. Часть людей постепенно переходит в эти воронки. Наша артиллерия открывает ответный огонь.

 

Белофинский пулеметный окоп с стальными щитками (стр. 187)

 

Снаряды белофиннов ложатся все ближе. Советуемся и решаем разойтись с капитаном Петраковским в разные места, чтобы в случае гибели одной группы командиров — другая смогла бы обеспечить руководство.

Вдруг белофинская артиллерия смолкает. Слышен только непрерывный гул наших тяжелых орудий.

Артиллерийская подготовка продолжена, чтобы дать батальону время для перегруппировки.

Перебило часть проводов. Телефонисты под огнем налаживают связь. Развертывается радиостанция. По телефону уточняем время начала атаки. Артиллерия переносит огонь в глубину. Петраковский дает сигнал.

Я беру на себя связь с артиллерией и штабом полка. Во главе передовых подразделений идет в бой комиссар батальона. Штыками и гранатами бойцы очищают дзот за дзотом, траншею за траншеей. Финны боятся штыка и, отстреливаясь, отходят. Лишь в одном месте, где было шесть бойцов во главе с младшим командиром Шиловым, около пятнадцати финнов попробовало кинуться в контратаку... Только половина из них сумела отойти.

Успех по всему участку, но подходят финские резервы, и нам приходится перейти к обороне. То там, то тут появляются обходящие группы противника. Дивизион тов. Соловьева работает без устали. Он аккуратно выполняет заказы и подчас самостоятельно отражает контратаки.

Под руководством Петраковского отбито уже пять атак противника. Группы белофиннов, удерживающиеся на обоих флангах, лишают нас подвоза боеприпасов. Раненые, собранные у командного пункта, не могут быть отправлены в тыл.

Перебита телефонная связь, и вдруг сразу умолкают радиостанции. Снаряды и мины, взрываясь, создают впечатление снежной бури. Белофинны создали заградительный артиллерийский огонь, чтобы лишить нас подвоза боеприпасов и подхода резервов. С опушки леса сквозь этот ураган, невредимый, с запиской от майора пробирается боец Медведев.

Майор Роднов информирует: «Справа и слева вас обошли группы белофиннов. Усильте охранение штаба».

Коротко, но ясно. Никому не говоря о содержании записки, принимаю возможные меры. Под рукой у меня около восемнадцати бойцов и два станковых пулемета. Надеюсь, что хватит. Усиливаю наблюдение.

Надо вывезти раненых. Пишу в штаб полка, прошу прислать танки с бронесанями. Сюда они доставят пищу и боеприпасы, назад увезут раненых.

С запиской уходит все тот же Медведев. Вместе с ним на ремонт линии идут связисты Ягудин и Баранов.

Я не вижу обходящих групп белофиннов, но чувствую пригибающий к земле свист их пуль. Выход из окопа находится под огнем невидимых автоматчиков. Я устраиваю бруствер и наблюдаю за полем. Двумя станковыми пулеметами прочесываю лес, где должны находиться обходящие группы противника.

Огонь по району нашего штаба стихает. Командир взвода связи младший лейтенант Нечаев докладывает: телефонная линия восстановлена. Медведев, оказывается, уцелел, и по телефону я уже слышу, что танки выйдут немедленно.

Немного спустя, ко всеобщей радости, возвращаются починившие линию Ягудин и Баранов. Баранов ранен в руку, Ягудин имеет пять пробоин в противогазе и развороченный пулей подсумок.

С новой радиостанцией прибывает командир радиовзвода лейтенант Тихонов. Связь заработала, как говорят, «на все сто». Прибыли танки с боеприпасами. Тяжело раненые отправлены в тыл.

С высоты 38,2 пришел капитан Петраковский. Батальон закрепился на высоте, но при попытке выйти на дорогу Кархула — Сумма был отбит подошедшими резервами белофиннов. Люди окопались, идет огневой бой. Финны отчаянно сопротивляются, пытаясь взять нас в мешок.

Подходит второй эшелон дивизии. Теперь связь с тылом обеспечена. По докладам наблюдателей, белофинны, пытавшиеся отрезать штаб группы, откатываются.

Темнеет.

Организую вывод легко раненых. Информирую высший штаб о положении: кое о чем открытым текстом по телефону, кое о чем кодом по радиостанции. Даю заявку артиллерии на обеспечение флангов группы, ворвавшейся в глубину обороны белофиннов. Проверяю правильность кодирования карт у начальника штаба батальона. Получаю от Петраковского данные для составления доклада штабу дивизии и, поддерживая раненого комиссара батальона тов. Молоткова, ухожу в тыл.

Навстречу идут носильщики за тяжело ранеными.

* * *

День уходит на организацию решающего удара. Задача — прорвать всю глубину обороны и выйти в тыл белофиннам. К ночи сводный батальон со старшим лейтенантом Шибаловым и политруком Вакулиным во главе выступает на исходные позиции. Шестая бессонная ночь. Мне итти с батальоном.

По уже проложенной саперами дороге батальон двинулся вперед.

Через полчаса боевое охранение, а вместе с ним и батальон, шедший на сокращенных дистанциях, попал под жесточайший фланговый огонь. Над нашими головами проносилось огромное количество пуль. В морозном воздухе трескотня выстрелов была особенно звучной. Батальон залег.

Было решено выбросить влево взвод стрелков, усиленный пулеметами. Через полчаса слева в треск автоматов влилось татаканье наших пулеметов, — мы уже научились определять систему пулемета по звуку.

Огонь автоматов по нашему расположению затих, а через несколько минут и совсем умолк. Линия огня сильно вытянулась влево. С фронта начался огонь финских станковых пулеметов.

С рассветом загремели орудия нашей артиллерии. Связь в этот день работала прекрасно. Через минуту после каждого разговора с капитаном Соловьевым огонь его дивизиона обрушивался точно на заказанный участок.

Штаб устроился у изгороди. Докопались в снегу до земли, но углубиться не сумели. Поставили два щитка. Это был наш наблюдательный пункт.

В щели щитков я оглядывал район белофиннов. Видно было, как наши роты под прикрытием артиллерийского огня медленно, но верно двигались вперед. Левый фланг дивизии продвигался все ближе к противнику. Центр и правый фланг отставали.

Время артиллерийской подготовки истекало. Наступил срок атаки. Но вдруг ожившие огневые точки противника (некоторые на флангах, некоторые даже, казалось, с тыла), да еще огонь минометных, до тех пор молчавших, батарей и шрапнель заставили роты залечь.

Из подразделений потянулись раненые. Минометный огонь белофиннов был довольно точно направлен. Возле нашего командного пункта трижды разорвалось по четыре мины.

Я уже забыл об опасности и не потому, что привык к ней. К смертельной опасности, по-моему, никто привыкнуть не может, ее все стараются избежать. Но чувство долга, чувство ответственности перед Родиной — это сильнее смерти. Нервы до-нельзя напряжены.

Наконец, удалось приблизительно выяснить, откуда стреляет противник. Приданная тяжелая артиллерия получила задачу, и в направлении указанных нами районов понеслись сокрушающие советские снаряды. Стрельба оттуда стала заметно ослабевать.

Я, что называется, сидел на телефоне, корректируя огонь, ставя задачи артиллерии. Темп огня наших пушек казался мне замедленным. Соловьев, командир приданного дивизиона, сообщил уже, что загорается краска на орудиях, а я все требовал огня и огня. Докладывали, что «роты ползут» вперед, и сам я видел это. Еще немного. Еще огня.

Но вот роты просят прекратить артогонь... Началась атака.

Прокатилось «ура», и мертвое поле ожило, ощетинилось штыками и... пошло вперед.

Вместе со вторым эшелоном бросился и я.

Справа пошли в атаку соседние полки. Лавина недавно лежавших, а теперь неудержимо несшихся вперед людей ворвалась в рощу и овладела высотой 38,2.

Вскоре мы достигли дороги Кархула — Сумма. Линия Маннергейма была прорвана и на этом участке.

В одном из захваченных дзотов я начал развертывать командный пункт полка. Через полчаса, написав подробное донесение и установив телефонную связь и охранение, вздремнул... и проспал двенадцать часов.

Герой Советского Союза капитан Д. Шевенок.

Разрушение дотов

Нет, совсем не такой в Финляндии лес, как на нашей Украине. Высокие сосны, в обхват, стоят на снегу, как нарисованные. Ветви вверху, а книзу голо, словно стоишь не в роще, а в какой-то пещере с колоннами. Звезды мигают, холодные, спокойные. Снег падает тихо, прямо в глаза. Выстрелы орудий звучат издалека протяжно, как трубы.

На огневой позиции ко мне подошел политрук.

— Ну, что? — спросил я его.

— Ничего, — говорит, — товарищ командир. Обстановка подходящая.

Вызов командиров тяжелых батарей последовал в эту же ночь. Приказ есть приказ. Не хотелось уходить от бойцов. Сидели они в только-что выкопанной землянке и пели украинские песни. Постоял я у входа, прислушался. В песнях — гай под горой, речка блестит, вишни цветут, месяц плывет над Днепром. Посмотрел вокруг — синие сосны, белый снег. Вошел в землянку.

— Спойте, товарищи, еще одну песню.

— Разрешите спросить, товарищ командир, — говорит радист Гаганенко, — вам какую? Веселую или грустную?

— Давайте, — говорю, — такую, чтоб холодно не было.

Спели они мне про белые гречаники. Вышел я из землянки, прошелся еще раз по батарее, проверил посты, оглядел гаубицы, потрогал, как-то будут работать. И ушел с капитаном Реутовым в лес.

 

Герой Советского Союза капитан Д. Шевенок (стр. 191)

 

Начальника артиллерии дивизии я встретил в овраге, в 300–400 метрах от фронта. Слева, судя по карте, было озеро, в него впадала небольшая речка. По рассказам товарищей я знал уже, что здесь, на линии Муола — Ильвес, кончалось белофинское предполье. Пехотные части и танки пробовали ворваться с хода в укрепленный район, но не смогли.

— Вот тут, — сказал начальник артиллерии, — где-то в углу, между озером и речкой, стоит дот. Ну, а где точно — узнайте сами. Попытки пехоты продвинуться по реке и озеру успеха не имели. Чуть ли не десяток пулеметов на пространстве в 300 на 400 метров. Дот нужно подавить во что бы то ни стало...

Ушел начальник артиллерии. Остались мы одни. Передал приказ — выслать разведчиков и вести телефонную линию. Сел на пень, — было о чем подумать.

Радиостанция, установленная возле, вела себя странно. Радист, чертыхаясь, налаживал связь. В эфире было, как в сумасшедшем доме. Финны перехватывали позывные наших станций, настраивались на их волну и поднимали такой лай, треск и шум, что работать было почти невозможно.

Потом уже много раз приходилось встречаться с этой брехней в эфире. Работать радистом в боевой обстановке сложно. Необходимо уметь разбираться в любой разноголосице. Тут нужна особо высокая квалификация, нужно успеть поймать каждый, иногда секундный, интервал в работе финских мешающих станций. Таких радистов у нас было только два — Гаганенко и Щиколев.

...Я полагаю, что из тех указаний, которые дал Народный Комиссар Обороны о приближении боевой подготовки к условиям реального боя, надо сделать специальный вывод насчет радистов. Над полем тактических занятий, как и над полем боя, должен быть трудный эфир.

* * *

...Ночь близилась к концу. Сыпался с веток снег. Подошло к концу и мое раздумье.

Пока не явились мои бойцы, надо было узнать, где же он, этот проклятый дот, и решить, где быть наблюдательному пункту. Судя по сообщениям начальника артиллерии, амбразуры дота вели огонь во фланги наших наступающих частей и были видны только с фланга. Значит, надо ползти в лес, выйти к доту с направления его обстрела.

 

Передовой наблюдательный пункт (стр. 193)

 

Из оврага, в котором я сидел, сначала вправо, а потом влево, шла в сторону дота узкая канавка — не то замерзший заливчик, не то высохшее русло речки. Канава эта, конечно, простреливалась из дота. Не такие уж дураки белофинны, чтобы оставить незащищенным этот подход. Но в то же время канава была единственным местом, по которому можно было пробраться в угол между речкой и озером. Подождать людей? Но к людям у меня было особое отношение. Зачем я их буду таскать с собой по канаве? Заметят белофинны — ни один из этой канавы не вылезет, а не заметят, — и один все сумеет разведать.

— Товарищ боец, — сказал я радисту. — Придут остальные, пускай посидят — я вернусь. Ну, а если через два часа не вернусь, — вызовите с батареи политрука Костюка и передайте ему вот это...

На листке блокнота написал я Костюку распоряжение начальника артиллерии, нарисовал приблизительную схему района, где расположен дот, и пополз.

Шагов через двести канава круто сворачивала в сторону. Влево от меня под деревьями был какой-то большой бугор с тремя соснами. Не дот ли? Подполз к бугру. Тишина. Подобрался метров на пятьдесят. Опять тихо. Подполз на сорок. Снег, как снег, сосны, как сосны. На одной из них кора сбоку содрана пулями. На снегу видно, что содранная кора отлетела в нашу сторону. Стало быть, стреляли не отсюда. Я подполз вплотную к бугру, стал осматривать его и так и сяк, ощупывать и ногами и руками. Нет, не дот. Вернулся опять в канаву. И метров через двести впереди, на пригорке, зачернела еще одна группа деревьев. Справа — замерзшая речка. Дальше, за пригорком, уходила белая гладь запорошенного озерного льда. Что здесь за пригорок у горла реки? Чуть стало светать. Я заметил, что по бокам канавы исцарапанных пулями деревьев становится все больше и больше, а вскоре увидел серый металлический отсвет на пригорке и черную щель в снегу. Стало еще светлее. Щель обозначилась резче. Стало видно полосу стального купола, ее гнутый изгиб.

Обратно я полз уже целиной. Пересек поляну, оглянулся, выбрал, где встать. Подходящее место нашел на лесной опушке. Отсюда до дота было метров девяносто-сто. Другого места для наблюдения не было. Так, сначала ползком, а потом уже во весь рост, когда очутился за деревьями, я вернулся к своим. В это время уже совсем рассвело.

* * *

Телефонист, узнав, где находится дот, установил аппарат и усиленно начал работать лопатой. Разведчики — тоже.

— Стараетесь, товарищи? — спросил я.

— Стараемся, товарищ командир, — ответили они. — Не знаем, как из этой самой доты, но своим снарядом убить определенно могут...

Я знал, что мы находимся в эллипсе рассеивания снарядов своей же батареи. Абсолютно точной стрельбы из орудий, да еще на расстояние в семь километров, не бывает. Снаряды покрывают определенный участок площади, густо собираясь к его центру. Безопасная зона находится не ближе чем в 200 метрах от основной массы разрывов на поражение.

И все-таки перенести наблюдательный пункт было некуда. В 130–150 метрах от дота в окопах, укрытых за лесом, лежала пехота.

Командир роты, узнав о наших приготовлениях, прислал мне пулеметный расчет со станковым пулеметом. Охрана наблюдательного пункта была необходима. Финские лыжники могли подойти к нам и с фланга и с тыла. Пулемет, ленты и одного пулеметчика я оставил, остальных отослал обратно. Своих тоже вернул — оставил одного разведчика и одного связиста. Вместе со мной на наблюдательном пункте осталось четверо.

Потом я пошел к командиру роты.

— Ну, товарищ старший лейтенант? — встретил он меня.

— Вот что, товарищ лейтенант, — сказал я ему. — Отползайте со своими бойцами еще метров на сто. Эллипс рассеивания — неприятная штука!

Пехотный командир был понимающим человеком. Уже через несколько минут по одному, по два пехотинцы стали отходить на свою вторую линию.

— Все? — спросил я через некоторое время.

— Все, — ответили мне.

Я вернулся на пункт. Можно было начинать пристрелку, но оставалась невыполненной еще одна задача. На пункте, как я уже сказал, нас было четверо. Не очень крупное подразделение, но и его следовало рассредоточить.

Мы будем находиться не только под обстрелом финских снарядов и пулеметов, но и под своими снарядами. Если одного убьют, вести огонь должен другой. Стало быть, надо разместиться так, чтобы прямое попадание снаряда не могло вывести из строя сразу всех. Мы расположились на расстоянии 15 метров друг от друга. На самом удобном месте, с которого был виден пригорок, лег я сам, вправо от меня, ближе к пехоте, лег разведчик, слева — телефонист, еще дальше, на фланге — пулеметчик. Пункт был готов к открытию огня.

Репер для переноса огня нужно было найти за целью и начинать стрельбу с перелетов. Всякий иной метод, например попытка вести огонь сразу на поражение, был бы непростительно легкомысленен. Я подал первую команду, зная заранее, что снаряд разорвется в 500–600 метрах за целью. Так оно и случилось. Медленно, от деления к делению, я приближал разрывы к пригорку.

— Левее 0–02, — говорил я. — Прицел... Огонь!

— Выстрел! — отвечали мне с огневых позиций.

На сосновой ветке передо мной лежал секундомер. Около 20 секунд снаряд летел к цели. Было время нырнуть в окоп, вплотную прижаться к земле. И вот он проносился над нами с глухим ворчанием, сметая с деревьев снег, и разрывался. Осколки свистели вокруг, и сосновые ветви падали в снег.

Я подвел разрывы вплотную к доту. Наводка была исключительно точной. Ни один из снарядов не разорвался ближе, чем в сорока метрах от нас.

 

Белофинский дот-великан, превращенный в развалины (стр. 195)

 

Заботясь о людях и о самом себе, я проявил оплошность. Удалил от себя телефониста и был вынужден громко подавать ему команду. Нас слышали в доте. По крайней мере, до нас доходили крики финнов. Через несколько минут вражеские орудия начали нас обстреливать. Это было неприятно.

Тогда мы стали временно умолкать. Стреляли 5–10 минут и вдруг переставали вести огонь. Финны думали, что разгромили нас, и также прекращали стрельбу. Тогда мы открывали огонь снова. Так продолжалась эта дуэль наших тяжелых гаубиц с финскими пушками. Дот огня не вел. Как потом оказалось, он был фланкирующим и не имел амбразур в нашу сторону. Из соседнего дота не видели нас за деревьями.

Через 15–20 выстрелов первый снаряд попал в дот, рикошетировал, разорвался в стороне, но все же свалил одну из росших на доте сосен. Еще через несколько минут снаряд сорвал «подушку» дота. Справа пошла пехота, но залегла. Дот открыл огонь. И вот, наконец, снаряд разорвался прямо на куполе. Из дота бегут финны. А мой пулеметчик за деревьями их не видит. Еще одна оплошность. Сразу же, только выбежав, финны снова проваливаются под землю. К доту, как выяснилось позже, был проведен глубокий ход сообщения. А ведь если бы мы предусмотрели это раньше, наш пулемет скосил бы врагов в самом начале их бегства.

Мы вернулись на батарею и улеглись спать.

* * *

21 февраля началась артиллерийская подготовка. Через четыре часа она кончилась, пехота пошла. Но не пройдя и километра, легла снова. Сзади первой линии дотов у финнов была вторая, еще более сильная, еще лучше замаскированная.

Мощные долговременные огневые точки здесь были созданы по лучшим французским образцам. Огневая разведка их с дальнего расстояния не дала ощутительных результатов, да и не могла дать. Мы не знали, где они расположены. Надо было не только разрушать, но и находить эти чудовища. 24 или 25 февраля лейтенант Тарасов, ныне Герой Советского Союза, первым вывез свое тяжелое орудие для стрельбы по доту прямой наводкой. 26 февраля такой же приказ получил я.

— По какому доту вести огонь? Куда вывозить орудие? — спросил я старшего командира.

Он ответил, что предоставляет батарее самую широкую инициативу.

— Стрелять хочется всем, — сказал он, — но стрелять по доту прямой наводкой будет тот, кто обнаружит его. Понятно, товарищ старший лейтенант?

Да, понятно. Я взял с собой младшего лейтенанта Мордасова, приказал трактористам приготовить два лучших трактора, проверить орудия и опять ушел в разведку.

Слово «ушел» никак не определяет способа нашего передвижения. Мы собственно не ползли, а извивались ужами где-то между снегом и землей. Так мы пролезли надолбы, «подошли» к проволоке, огляделись по сторонам — никаких признаков дота не было. Спокойные и одинаковые виднелись то тут, то там бугорки, камни, сугробы. Снег набивался за шиворот, а особенно в валенки. Потом я уже приспособился — сверх валенок надевал еще одни штаны. Проволока казалась бесконечной.

 

Основание бронекупола, разбитого артиллерией (стр. 197)

 

И вдруг, на наших глазах один из снежных сугробов, безобидных на вид, повернул свою верхушку, осыпая снег. Мы даже и не думали о том, что финны повертывают башню дота, может быть разглядев наше приближение. Цель была найдена, вот в чем все дело!..

В 300 метрах от дота одно из моих орудий встало на открытую позицию. Мы вывезли его в ночь с 26 на 27 февраля. Саперы, по пояс в снегу, работали целый день и часть ночи, прокладывая дорогу тяжелым тракторам. К утру все было готово.

Опять приходилось итти к пехоте. Я уже не хотел выпустить на этот раз гарнизон дота.

Командир батальона встретил меня недоверчиво. Несколько дней подряд вели артиллерийские полки огневую подготовку атаки. Но каждый раз, когда пехота поднималась для броска, ей приходилось залегать под жестоким огнем. Все было вокруг изрыто воронками от наших снарядов, а доты жили.

Надо было как-то убедить товарищей в том, что никакая сталь, никакой бетон не выдержат наших снарядов. На огневую позицию я пригласил с собой начальника штаба батальона. Не помню сейчас фамилии этого лейтенанта. Мы пришли. Наводка была уже закончена.

— Огонь!

Первый же снаряд попал в левый край снежного сугроба, и, когда улеглись обратно на землю осколки камня и тучи песка, мы увидели, что сугроб почернел, под снегом появилась глянцевитая стальная стенка, рухнуло дерево, что росло на сугробе, и наружу вылез смотровой купол.

Финны даже не успели организовать огня по нашей открытой позиции. Второй снаряд пронесся мимо, в каких-нибудь двух метрах, но третий ударил в основание купола, и мы увидели, что его огромная стальная толща развалилась, словно расколотая гигантским топором.

Я оглянулся на начальника штаба батальона. Он стоял, подавшись вперед, напряженный, словно окаменевший. Многое он видел, но вот этого не приходилось.

— Добре? — спросил я.

— Здорово, — сказал он. — Очень здорово. Хватит.

Но я уже имел опыт борьбы с этими коробками. Даже с виду уничтоженный дот, разделенный на отсеки, может еще жить и вести успешную стрельбу по наступающей пехоте. Дот нужно было занять. Я предложил командиру батальона начать движение к доту с фланга. Пехота поднялась. Дот молчал. Но мы продолжали стрельбу. Вот отвалился железобетонный угол с правого края, лопнула напольная стенка.

— Хватит... Куда вы... Довольно! — говорил мне начальник штаба батальона.

Я продолжал вести огонь. Пехота залегла недалеко от дота, на расстоянии короткого, энергичного броска. Последний снаряд. Бросок. Дот занят. Казалось, что мы снесли его с лица земли. Но когда наши славные пехотинцы проникли в глубокие отсеки, они нашли там двух контуженных финнов и спаренную пулеметную установку.

 

 

Батальонный комиссар Я. Потехин.

Находчивость

В бой пошли наши танки. Одним из них командовал младший командир Симен. Танки шли лесом, болотом.

По броне часто стучали пули, но не могли пробить стальных стенок советской машины.

То из пушки, то из пулемета вели танкисты огонь по белофинским укреплениям. Симен был доволен работой своих подчиненных.

Подошли к надолбам. Недавно артиллеристы вели по ним огонь. Кое-где гранитные глыбы были разбиты. Этим воспользовался механик-водитель Морозов и смело повел машину через препятствия.

Вражеские пули не переставали стучать по броне. В ушах стоял сплошной звон. Вот что-то глухо ударилось о броню и разбилось.

Командир танка догадался, что это такое. Но о своей догадке никому ничего не сказал. Танк попрежнему двигался вперед.

— Товарищ командир, танк горит, — доложил башенный стрелок.

— Знаю... Вперед! — ответил Симен.

Оказывается, одному белофинну удалось подползти к танку и бросить на него бутылку с горючим. Это угрожало гибелью экипажу. Могли взорваться бензиновый бак, снаряды и патроны.

С каждой секундой повышалась температура. Командир думал, как спасти людей и боевую машину. Остановить танк и всем выскочить из него? Нельзя — белофинны ведут сильный огонь из винтовок и пулеметов. Вернуться в расположение своих войск и там потушить горящую машину? Но и это не выход из положения.

Температура в танке все выше и выше. Уже трудно дышать.

Впереди — небольшой лесок. Над низкими березами и сосенками высоко поднимаются стройные ели. Их ветви пригибаются под толстым слоем снега.

— Вот это хорошо, — думает командир танка.

Прильнув к смотровой щели, он определяет расстояние до деревьев.

— Водителю Морозову, — командует Симен, — вести танк на большую ель!

Механик-водитель понял командира. Повернув машину вправо, он дал полный газ.

Попрежнему стучат пули о броню танка. Попрежнему из горящей машины летят пулеметные очереди и пушечные выстрелы в сторону врага.

Вот уже несколько метров осталось до ели.

— Скорей, скорей! — шепчет командир.

Сильный толчок, и через мгновение — мягкие удары сверху. Большие комья снега падают на танк, сбивают пламя.

Ни на минуту не прекратив боевых действий, машина Симена продолжала выполнять задачу.

Полковой комиссар М. Погарский.

Орденоносная дивизия

Стрелковая дивизия, которой командовал тов. Черняк, вступила в бои позже других частей и соединений. Однако это не помешало ей в кратчайшие сроки воспринять боевой опыт, накопленный нашими войсками в первые дни войны на Карельском перешейке. Заняв в середине декабря отведенный ей участок на фронте, дивизия тут же приступила к учебе под руководством своего боевого командира тов. Черняка (ныне генерал-лейтенант Герой Советского Союза). Успех предстоящих схваток с противником зависел от того, насколько быстро и глубоко изучат красноармейцы и командиры основные приемы финской тактики, научатся парировать коварные удары из-за угла и овладеют искусством ведения боя в лесисто-болотистой местности в условиях суровой зимы. Днем и ночью в тылах частей шли учебные занятия, сочетаясь с боевыми действиями на фронте.

— Если хорошо будем учиться, — говорил тов. Черняк бойцам и командирам, — легче одержим победу над врагом...

23 декабря части дивизии держали первый боевой экзамен. В этот день противник замыслил нанести внезапный удар 3-му батальону.

Батальон стоял в двух километрах южнее селения Кюриоля. Справа лежало озеро Юск-ярви, слева — местечко Паркилла. Сосредоточив в районе Кюриоля свыше двух батальонов, белофинны решили окружить и уничтожить наше передовое подразделение. Два их отряда направились на фланги батальона по озеру Юск-ярви и со стороны местечка Паркилла, а третий отряд должен был пройти к деревне Сормула и ударить по батальону с тыла.

Совершая свой обходный маневр, третий отряд противника наткнулся у деревни Сормула на саперную роту дивизии. Рота только что расположилась на отдых, и, конечно, встреча с противником оказалась для нее совершенно неожиданной. Однако никто не поддался панике. Хладнокровный и решительный командир роты тов. Первунинский сумел организовать достойный отпор противнику. Рота заняла боевой порядок и в течение двух часов геройски сражалась с бело-финским отрядом, значительно превосходящим ее численно. Отбив несколько атак, саперы перешли в контратаку, и противник вынужден был отступить, оставив на поле боя убитых и раненых.

Но, отходя, белофинны все же обошли деревню Сормула с северной стороны и проникли в тыл 3-го батальона.

Командир дивизии тов. Черняк, ознакомившись с обстановкой, приказал выслать два отряда на помощь окруженному батальону. Кроме того, в тыл наступающему противнику были брошены кавалерийский эскадрон и моторота.

На белофиннов, окруживших было наш батальон, обрушились неожиданные удары с флангов и с тыла. Они сами попали в расставленные ими сети. И теперь их единственным стремлением было поскорее убраться во-свояси из расположения негостеприимной дивизии. Но не так-то легко было это сделать. Противнику пришлось оставить на поле боя больше 140 убитых, много пулеметов, сотни винтовок и автоматов.

После этого боя белофинны уже не решались предпринимать наступления на участке, нашей дивизии.

Дивизия продолжала сражаться и учиться. С боями она преодолевала предполье, подходя все ближе к главной оборонительной полосе противника. Герои-разведчики, проникая в глубь обороны белофиннов, добывали ценные сведения о расположении дотов и дзотов, об огневой системе укрепленного района. Тов. Черняк, анализируя и сопоставляя материалы допросов пленных и перебежчиков, все точнее выявлял обстановку, в которой предстояло действовать дивизии. Это дало возможность заранее подготовить бойцов и командиров ко всему, с чем им пришлось столкнуться впоследствии.

На учебных полях дивизии, которые находились невдалеке от линии фронта, были построены макеты дотов. Они в точности воспроизводили те сооружения, которые удалось разведать в укрепленном районе противника. Блокировочные группы, созданные тов. Черняком, ежедневно осваивали сложное искусство захвата железобетонных крепостей. Командир дивизии внимательно следил за действиями обучаемых, при малейшей неточности возвращал их к исходным рубежам, заставляя вновь повторять операцию. Здесь же, на учебных полях, отрабатывалось взаимодействие пехоты с танками и артиллерией.

Дивизия занимала ответственный участок фронта.

 

Герой Советского Союза генерал-майор С. Черняк (стр. 203)

 

В январе в дивизию прибыл член Военного Совета корпусный комиссар (ныне начальник Главного управления политической пропаганды армейский комиссар 1 ранга) товарищ Запорожец. Он подробно ознакомился с состоянием подготовки к штурму линии Маннергейма и обратил внимание командира и комиссара дивизии на необходимость более тщательной отработки действий блокировочных групп.

— Вы должны ежеминутно помнить, — указал товарищ Запорожец, — что задача вашей дивизии чрезвычайно сложна и ответственна. Первый боевой экзамен, который вы держали 23 декабря, показал, что дивизия способна справиться с поставленной перед ней задачей. Мобилизуйте же весь личный состав на борьбу за новые успехи, за новые победы. Добейтесь, чтобы ваша дивизия стала орденоносной...

Товарищ Запорожец побывал во многих подразделениях дивизии. Он особенно интересовался, как готовятся к штурму низовые звенья — взвод, рота. Перед отъездом, собрав командование дивизии и частей, товарищ Запорожец сказал:

— Заметно, что вы провели большую работу по подготовке к наступлению. Обращайте еще большее внимание на взвод, роту. Именно от этих подразделений зависит общий успех, успех всего дела...

Приезд товарища Запорожца и его указания внесли новую струю воодушевления в ряды бойцов и командиров. Все поклялись друг другу: «Завоюем орден на боевое знамя для нашей дивизии!» Подготовка к штурму развернулась еще шире.

Тесня противника, дивизия все ближе подходила к главной оборонительной полосе его и, наконец, 17 февраля вплотную приблизилась к переднему краю укрепленного района Муола — Ильвес. Предстояли решающие бои.

Укрепленный район, который должна была прорвать дивизия, являлся одним из важнейших узлов сопротивления линии Маннергейма. Он прочно запирал перешеек между озерами Яюряпяян-ярви и Муола-ярви. Передний край финской обороны на всем протяжении был оплетен четырьмя рядами проволочных заграждений, опоясан противотанковыми рвами и четырьмя ярусами массивных надолб. Между рядами надолб и проволочных заграждений находились минные поля.

Подход к оборонительным сооружениям противника усложнялся еще и тем, что местность перед передним краем была открытая, скрытые подступы отсутствовали. Вся местность простреливалась ружейным и пулеметным огнем в несколько слоев с господствующей высоты юго-западнее пункта Муторанта.

Протяжение фронта прорыва равнялось полутора километрам. Чтобы создать на этом участке большой перевес над противником, тов. Черняк решил, нанося главный удар левым флангом двумя полками, повести дивизию в наступление в одном эшелоне, а полки главного направления — в трех эшелонах. Таким образом, полки получили узкие полосы для наступления, что позволило им достигнуть решающего превосходства в силах.

 

На снимке (слева направо): комбриг Голушкевич, корпусный комиссар А. Запорожец, командарм 2 ранга В. Грендаль, бригадный комиссар К. Рябчий (стр. 205)

 

Штурм укрепленного района начался в двадцатых числах февраля. Накануне артиллерия заняла огневые позиции для стрельбы прямой наводкой. Саперы проделали проходы в проволоке и надолбах. Каждая блокировочная группа была нацелена на определенную долговременную точку.

Выйдя после артиллерийской подготовки на линию надолб, пехота вынуждена была залечь, так как финны встретили ее ожесточенными шквалами огня из неразрушенных дотов. Противотанковые орудия противника мешали продвижению танков. Блокировочные группы были прижаты к земле.

Артиллерия усилила огонь по амбразурам дотов и дзотов, стараясь принудить их к молчанию. Пользуясь пургой и наступающими сумерками, блокировочные группы стали подползать к дотам.

Особенно мешала нашему продвижению мощная железобетонная точка, находившаяся на правом фланге противника. Она вела сильный фланкирующий огонь по подступам к укрепленному району. Справедливо считая этот дот основным в системе огня противника, командир дивизии приказал командиру полка тов. Тованцеву во что бы то ни стало захватить правофланговый дот. Эта задача была поручена 9-й роте под командой тов. Бекетова. Вечером группе Бекетова, преодолевшей громадные трудности, удалось оседлать дот и двумя взрывами вывести его из строя. Благодаря смелым действиям группы Бекетова (ныне Герой Советского Союза) в огневой системе противника образовалась брешь. Наступающие подразделения дивизии после этого проникли в глубь белофинской обороны и блокировали все доты первой линии укрепленного района. Дивизия захватила восемь крупных железобетонных сооружений и шесть сильно укрепленных дерево-земляных точек.

24 февраля в дивизию прибыл командующий фронтом командарм 1 ранга товарищ Тимошенко. Ознакомившись с действиями дивизии, товарищ Тимошенко указал, что необходимо еще большее массирование артиллерийского огня, еще более широкое применение артиллерии крупных калибров для стрельбы прямой наводкой.

— Бойцы и командный состав дивизии, — сказал командующий фронтом, — действовали очень хорошо. Через три дня вы должны мне доложить, что ваша дивизия окончательно разгромила укрепленный район.

— Есть, товарищ командующий, — ответил командир дивизии. — Приказ будет выполнен точно в срок.

После отъезда командующего фронтом в частях и подразделениях начались митинги. Командиры и политработники разъяснили бойцам задачу, поставленную командующим, и сообщили о том, что командующий одобрил действия дивизии.

Воодушевленные похвалой товарища Тимошенко, бойцы и командиры единодушно заявляли:

— 28 февраля от укрепленного района не останется камня на камне...

Готовясь нанести новый, решающий удар противнику, командиры устраняли все недостатки, мешавшие тесному взаимодействию родов войск на поле боя. Воинский дух подразделений был теперь крепок, как никогда. Дивизия уже преодолела мощные препятствия на своем пути, и это укрепляло уверенность в окончательной победе. Все с нетерпением ждали часа, когда будет получен приказ о нанесении врагу решающего удара.

Осуществляя указания командующего, тов. Черняк широко применил тяжелую артиллерию для подавления и разрушения долговременных точек с открытых позиций. На основе имеющегося опыта была выработана особая тактика. Огонь вели одновременно не менее, чем по трем дотам узла сопротивления. Заставляя молчать эти точки, артиллерия тем самым нарушала всю огневую систему противника и обеспечивала действия блокировочных групп.

Захватывая дот за дотом, дивизия продвигалась вперед, в глубину укрепленного района. Утром 28 февраля она заняла последний оплот противника на этом участке — Ильвес. Таким образом, один из мощных укрепленных узлов Карельского перешейка был разгромлен. В этом районе дивизия захватила и подорвала в общей сложности 27 железобетонных огневых точек и 20 каменных и дерево-земляных сооружений.

К концу дня 28 февраля тов. Черняк позвонил в штаб армии. К телефону подошел товарищ Запорожец.

— Товарищ член Военного Совета, — сказал командир дивизии, — доношу, что приказ командующего фронтом выполнен: укрепленный район Муола — Ильвес окончательно разгромлен и разрушен.

В ответ товарищ Запорожец заявил:

— Военный Совет армии поздравляет вас и весь личный состав дивизии с блестящей победой. Военный Совет армии представил дивизию к награждению орденом Ленина.

Вскоре орден Ленина — знак славных подвигов — украсил боевое знамя Н-ской стрелковой дивизии.

Полковник А. Тованцев.

Приказ командующего выполнен

Полк получил приказ: в 12 часов 20 февраля атаковать противника в направлении Ильвес и овладеть селениями Маттила и Ирьенахо.

Накануне дня атаки я произвел, совместно с командирами батальонов, начальником артиллерийской группы и командиром гаубичного артиллерийского полка, рекогносцировку местности и принял решение. Фронт атаки — 500 метров. Полк наступает тремя эшелонами.

Ночью батальоны заняли исходные рубежи и окопались. Противник не заметил нашего выдвижения и вел лишь слабый минометный огонь.

В 9 часов началась артиллерийская подготовка. Полковые и батальонные пушки разрушали в это время надолбы и проволочные заграждения, которые находились в 200 метрах от нашего расположения.

Ровно в 12 часов 3-й батальон, действовавший в первом эшелоне, достиг первой линии надолб. Здесь он был встречен сильным пулеметным огнем из дотов и дзотов и артиллерийским огнем из района Ирьенахо.

За надолбами были новые препятствия и минное поле. При поддержке гаубичного полка бойцы, работая по пояс в снегу, уничтожали препятствия. Пулеметы, батальонные и полковые пушки вели огонь по амбразурам и заставили противника замолчать. К вечеру батальон атаковал финские укрепления и овладел двумя дзотами и дотом № 1, который был блокирован группой бойцов 9-й роты во главе с тов. Бекетовым (ныне Герой Советского Союза). Это был мощный дот, размером 35X12 метров, с тремя казематами, тремя пулеметными амбразурами и металлической башней, вооруженной пулеметом.

 

Селение Хотинен после прорыва линии Маннергейма (стр. 209)

 

Противник несколько раз переходил в контратаку, но был отброшен.

Между тем саперы приступили к подрыву дота. Первый взрыв разрушил две амбразуры, вторым была уничтожена металлическая башня, и только после третьего взрыва дот раскололся на две части.

Уничтожение дота обеспечило продвижение батальона к лесу, что южнее Муола. Здесь батальон был встречен пулеметным огнем со второй линии дзотов, а также дотов № 2, 3 и 4. Путь к этой линии преграждали ряды надолб, проволочные заграждения и минные поля.

3-й батальон приступил к разрушению препятствий перед дотами № 3 и 4. В это время из-за правого фланга был введен в бой 2-й батальон.

В течение двадцати двух часов подразделения полка разрушали препятствия, рубили в лесу просеки в направлении дотов, а артиллерия уничтожала дзоты. Ночью 22 февраля 3-й батальон был выведен во второй эшелон, а его место занял 1-й. В следующие два дня 1-й и 2-й батальоны закончили расчистку леса для обстрела, проделали проходы в препятствиях, разведали секторы обстрела дотов и обнаружили доты № 5, 6, 7, 8.

Теперь картина была ясна. Перед полком находится целая группа из восьми железобетонных дотов. Размер некоторых из них достигал 40X20 метров, а количество амбразур — шести-восьми. Над дотами имелись вращающиеся бронированные башни. Все железобетонные огневые точки, соединенные между собой ходами сообщений, были оплетены проволочными заграждениями в четыре-пять рядов. Перед проволочными заграждениями тянулись гранитные надолбы.

От дотов по лесу шли в разных направлениях замаскированные просеки для обстрела наступающих. Головной дот имел возможность обстреливать весь район расположения остальных огневых точек, прикрывая их от атак.

Я со штабом полка еще 21 февраля перешел в разрушенный дот № 1, откуда и руководил боем. 24 февраля меня вызвал к телефону командир дивизии тов. Черняк:

— С вами будет говорить командующий фронтом товарищ Тимошенко, — сказал он.

Звук от нажима клапана: трубка передана. Не дожидаясь вопроса, я говорю:

    У телефона майор Тованцев. Я вас слушаю.