8

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 

Часто летали наши летчики в тыл противника, уничтожали автомашины, зажигали склады и поезда с боеприпасами и войсками, атаковали батареи и пулеметные гнезда. Направляясь за линию фронта, мы почти всегда брали с собой и разбрасывали листовки. Летчики набирали листовки в чехол для парашюта, клали пачки их в кабине на пол, засовывали в голенища унтов и т. д. Таким образом удавалось брать на каждый самолет до 8 тысяч листовок.

Были случаи, когда летчик возвращался с порядочным количеством пробоин в самолете, облитый маслом из пробитого бака. Но за все время боевых действий эскадрилья, совершив более 800 боевых самолето-вылетов, не потеряла ни одного человека, ни одной машины. Техники, во главе с инженером тов. Тахтаровым (ныне орденоносцем), работая по ночам при морозах в 30–40 градусов, быстро ремонтировали самолеты, и через день-два летчик снова вылетал для выполнения боевого задания на своей машине.

Так мы вместе с другими эскадрильями заслужили у советского народа награду для полка — орден Красного Знамени.

Младший командир И. Ситников.

Пулеметчики

После того как наш стрелковый полк овладел деревней Ойнала, мы, перейдя замерзшую речку, с боем взяли одну высоту. Здесь нам было приказано закрепиться: Патроны кончались. С часу на час ждали обоз, который где-то задержался.

— Экономить патроны, — сказал я наводчикам. — Лучше целиться. Стрелять наверняка.

Ночь выдалась на редкость лунная, а белофинны еще пускали осветительные ракеты, и потому наша пехота окапывалась на виду у врага. Требовалось вести непрерывный огонь из станковых пулеметов.

Впереди были видны гранитные надолбы и ряды проволочных заграждений. Я следил за вспышками выстрелов, определяя местонахождение вражеских пулеметов, и давал указания своим наводчикам.

 

Пулеметный расчет в бою (стр. 252)

 

Патронов становилось все меньше. Стрелять приходилось уже не всем пулеметам одновременно, а по очереди.

Белофинны догадывались о нашем положении. Стрельба с вражеской стороны усиливалась с каждой минутой.

Я узнал от товарищей, что правее нас в предыдущие дни шел бой. Враг отступил, оставив на месте много боеприпасов. «Не сходить ли туда, чорт возьми, за патронами», — подумал я.

Получив разрешение командира, я приказал:

— Бойцы Дмитриев и Пасохин, захватите с собой санки для поклажи. Каждому иметь не менее пяти гранат.

Мы тихонько спустились с высоты к проволочному заграждению и пошли направо. Пробирались осторожно, укрываясь за гранитными надолбами, за деревьями и бугорками.

Пройдя около двух километров, остановились. Осмотрелись.

— Должно быть, все уже подобрали и нам не оставили, — решили мы, переглянувшись.

Назад с пустыми санками возвращаться не хотелось. Там шел бой, и «Максимы» расстреливали последние ленты. А дальше...

Мы лежали на снегу, всматриваясь за проволоку, в сторону врага. Неожиданно до нас долетел какой-то звук.

Осторожно перебираемся через проволоку. Двигаемся дальше. Снова слышим звук. Это под землей разговаривают люди на непонятном языке. Белофинский дзот!

Мы остановились у двух пулеметных амбразур. Я тихо командую:

— Бросай гранаты в амбразуры!

Три гранаты полетели в подземелье. Лежа в снегу, мы слышим сильные взрывы и крик отчаяния. Потом открывается дверь. Из дзота вылез белофинн, пытаясь убежать.

Боец Пасохин прыгнул к нему и прикончил его штыком.

Подождали минуты две. Не вылезет ли еще кто-нибудь! Нет, кругом стояла полная тишина.

Осторожно пробрались внутрь дзота. Там лежали двое убитых белофиннов у станкового пулемета.

— Славная добыча, — подмигнул я товарищам.

Пулемет взяли на плечи. На санки уложили двенадцать коробок с пулеметными лентами и благополучно вернулись на свою высоту.

Недолго думая, установили белофинский пулемет и открыли огонь. Добытыми патронами снарядили ленты, и тут заговорили опять все «Максимы».

Стало весело на душе. Бойцы, ободренные меткой стрельбой пулеметчиков, готовились к наступлению.

До рассвета мы стреляли отнятыми у врага патронами. Наконец прибыл наш обоз с боеприпасами, и часть двинулась вперед.

Красноармеец В. Ганин.

Подвиг

Утро выдалось холодное. Дул резкий, обжигающий ветер, бросая в лицо снежную пыль. Боец Железнов потер ладонью о ладонь и, согревая дыханием руки, посмотрел прямо перед собой. Небольшие клубы пара поднимались и таяли в морозном воздухе.

— Не дышите в открытую, — предупредил его политрук Корольков, — противник может заметить вас по пару!

Железнов стал наблюдать. Впереди лежала поляна, покрытая редким кустарником и глубокими воронками, вырытыми снарядами. В одной из воронок и лежали Железнов, еще трое бойцов и политрук. В таких воронках, скрываясь за кустарником, лежала вся рота, ожидая сигнала к атаке. В лесу стояли наготове танки. Над головой с воем и шипением проносились снаряды.

— Ай, да молодцы артиллеристы, — не удержался Петр Железнов, — вот так земляки. Красота какая. А? Как бьют! Бьют-то как! Вы только посмотрите, товарищ политрук!

В это время высоко вспыхнула зеленая ракета и падающей звездой разрезала морозный воздух.

Это был сигнал к атаке.

Политрук привстал.

— Вперед! — крикнул он.

— Ура-а-а! — прокатился дружный красноармейский клич, и рота рванулась вперед.

Политрук бежал рядом с бойцами...

Впереди была небольшая высота с дотом. Железнов не спускал с нее глаз. Он бежал, что было силы, чувствуя возле себя горячее дыхание товарища.

Вдруг справа по наступающим застрочили пулеметы. Враг осыпал бойцов пулями.

Надо было подавить огневые точки противника. Один танк круто повернулся и полоснул из орудия по кустарникам, где скрывались белофинны.

— Эй, землячки, — крикнул Железнов, подбегая к танку и стуча по броне, — принимайте гостя!

И не дожидаясь ответа, он взобрался на танк.

Машина рванулась вперед. Железнов припал к ручному пулемету. Он заметил у сосны белофинского пулеметчика и выпустил в него очередь. Танк то летел прямо, то круто поворачивался на месте, меняя направление, и Железнов, приноравливаясь к его колебаниям, беспощадно косил врагов из пулемета..

Финны, охваченные паникой, не выдержали натиска и начали отступать, оставляя убитых и раненых.

— Не отставай, землячки, — кричал Железнов и выпускал очередь за очередью по отступающему врагу.

Неожиданно боль обожгла плечо. На халате выступила кровь. Железнов неловко сполз с танка. Голова тяжелела, наливалась свинцом. Но, пересилив боль, он медленно двинулся вперед.

Пробежал политрук. Раненый боец старался не выпустить его из виду, старался не отстать.

Впереди высился дот, полуразрушенный нашим артиллерийским огнем.

Железнов на ходу оторвал окровавленный кусок халата и поднял его над головой. Он флажком затрепетал в его руках.

— Вперед!

Рота приближалась к доту.

Железнов первым вскочил на груду железа и бетона — все, что осталось от дота, — и поднял высоко над собой окровавленный лоскут халата. Это было знамя победы.

Герой Советского Союза младший лейтенант Г. Айрепетьян.

Я — командир штурмовой группы

Родом я из Азербайджана. Родился в 1914 году. В Красной

Армии — с 1936 года. Отслужив срок, окончил на Украине курсы младших лейтенантов.

Осенью 1939 года участвовал в освободительном походе по Западной Украине, но в боях не пришлось побывать. В декабре меня перебросили на финский фронт. Приехал на Карельский перешеек 28 декабря. Назначили командиром взвода.

Мой взвод стоял в пятистах метрах от передовой линии, невдалеке от озера Суванто-ярви, Мы жили в блиндажах.

Прожил я там всего три дня.

 

Герой Советского Союза младший лейтенант Г. Айрепетьян (стр. 257)

 

На четвертый день меня вызвали в штаб полка. Там были комиссар дивизии и командир полка. Комиссар дивизии объяснил мне задачу группы, командиром которой назначили меня. Эта группа должна, внезапно врываясь в траншеи противника, сеять там панику и этим способствовать захвату траншей.

Познакомился со своими бойцами. Их было 30 человек. Люди все опытные, отслужившие в армии по два года, знакомые с особенностями действий в укрепленных районах.

Я решил, что прежде всего необходимо разработать способ добираться до неприятельских траншей без потерь. Комиссар дивизии одобрил мою мысль. Мы стали тренироваться. Построили из снега учебный дот, траншеи. Днем тренировались, а ночью ходили в разведку, чтобы заранее изучить поле своих будущих действий.

Наша дивизия была расположена на одной цепи высот, финны — на другой. Между обеими цепями высот — овраг. Когда наша пехота обычными мелкими перебежками спускалась по склону для атаки, финны, имевшие возможность обстреливать склон прицельным огнем, наносили пехоте потери и принуждали ее возвращаться.

Ночными разведками нам удалось установить, что перед самыми финскими траншеями находится мертвое, непростреливаемое пространство. «Если бы, — подумал я, — нашей штурмовой группе удалось без потерь достигнуть этого мертвого пространства, мы могли бы ворваться и в траншеи».

11 февраля дивизия пошла в наступление. В 5 часов утра началась артиллерийская подготовка. Она продолжалась 4 часа без перерыва. Когда рассвело, я получил приказ — ворваться со своей штурмовой группой в неприятельские траншеи.

Группа заняла исходное положение на своем склоне. Я понимал, что если мы двинемся вниз по склону мелкими перебежками, то финны перестреляют нас прежде, чем мы добежим до дна оврага.

Оставалась одна возможность: бежать во весь дух и во весь рост, пока не достигнешь мертвого пространства.

Такое решение я и принял. Послал вперед одно отделение, причем пустил бойцов не кучей, а рассредоточению, на расстоянии 5–6 метров друг от друга.

Смотрю — удалось. Под бешеным огнем все десять добежали до мертвого пространства и залегли вблизи финских траншей.

Тогда я выпустил второе отделение. Опять удача. Посылаю третье — и вот вся штурмовая группа, кроме меня, находится уже на месте.

Нужно перебираться и мне. Пускаюсь бегом вниз по склону. Но финны уже разгадали наш замысел и обрушились на меня огнем.

Чувствуя, что малейшее промедление — смерть, бегу во весь дух. Но огонь был так силен, что до мертвого пространства мне не удалось добежать.

На склоне когда-то стояла жилая постройка. Она сгорела, от нее осталась только полуразрушенная кирпичная печь. Я спрятался за трубой. Печку обстреливали так, что осколки кирпича дождем стучали по моей стальной каске. А только высунешь голову, по каске, словно спичка, чиркнет пуля.

Минут двадцать держали меня финны за трубой. Наконец, успокоились. Видно, решили, что я убит. Тут я и выскочил, Добежал до своей группы.

Между нами и финнами метров тридцать. Слышу их разговор, команды на непонятном мне языке. Разделяет нас длинный узкий бугор.

Пулями им нас не взять. Они начали швырять ручные гранаты. Мы в ответ тоже кидаем ручные гранаты через бугор. Но вижу я, что долго не продержишься под гранатами, нужно итти в атаку. А как пойдешь? Ведь бугор перед траншеями наверняка минирован!

И вдруг финны, обманутые нашим криком «ура» и решившие, что мы бросились на их траншеи, взорвали свое минное поле. Нас завалило снегом и землей.

Однако отряхиваюсь и вижу, что вся моя группа цела. Но тут новая беда. Бугор, защищавший нас от финских пуль, стал гораздо ниже. Теперь мы могли уже только лежать, не поднимая головы. Встать не было никакой возможности.

Гляжу — наш самолет. Истребитель. Летчик, видимо, понял наше положение. Самолет пикировал на финскую траншею, стреляя из всех пулеметов. Финны попрятались на дно. Этим моментом я и воспользовался.

Подбегаем к траншее и забрасываем ее гранатами. Белофинны — кто убит, кто ранен, кто бежит, побросав оружие. Врываемся в траншею.

Три дота, расположенных в системе траншей, не поддержали своих. Прекратили огонь. Из них тоже побежали финны. Я послал часть своих бойцов вправо по траншее, часть — влево, а сам, увидев ход сообщения, уходивший в глубь расположения противника, кинулся туда, чтобы закрыть дорогу возможной поддержке с тыла.

Прямо передо мной бежал финн. Я несколько раз стрелял в него, но не попал, потому что ход сообщения уходил вглубь зигзагами и повороты мешали мне целиться.

Вдруг я заметил, что финн нырнул в какую-то дыру слева. Я мгновенно сообразил: если не пойду за ним немедленно, он может оттуда встретить меня огнем. Остается только одно: ворваться у него на плечах.

И я, не останавливаясь, нырнул в дыру вслед за врагом.

Темный подземный ход. И вдруг вбегаю в комнату, ярко освещенную электричеством. Никого. А пути дальше нет. Где же финн? Куда он девался?

Имея гранату и винтовку наготове, я оглядел комнату. Вдоль стен — широкие нары, в два этажа, как в вагоне. Выше, на стенах, толстые пучки проводов. Посреди комнаты стоит стол, на столе три примуса. На примусах котелки, в котелках варится каша. Всюду грудами валяются винтовки, гранаты, револьверы и полевые сумки. Но ни одного человека. Где же финн, за которым я гнался?

Тут подоспели два моих бойца. Встали рядом со мной, держат винтовки наготове, разглядывают комнату.

В одном углу увидели мы целую кучу шинелей. Гляжу из-под кучи торчит валенок. Сначала я не обратил на него внимания. Стал собирать офицерские сумки, вытряхивать из них документы, карты, схемы, чтобы отправить в штаб дивизии. И вдруг мне пришло в голову: почему этот валенок торчит вверх носком? Если бы он был пустой, непременно свалился бы на бок.

 

На исходные позиции (стр. 259)

 

Подошел я к куче шинелей. Держу револьвер в правой руке, а левой сгреб шинели и бросил их в сторону. Под шинелями лежит финн, которого я искал. Мертвый. Револьвер в руке. Застрелился.

Я отправил в штаб дивизии документы, найденные в офицерских сумках, а сам со своей группой расположился в занятой траншее. Стали собирать брошенное финнами оружие. Здесь были целые горы винтовок, автоматов, револьверов, ручных гранат, два станковых пулемета. Мы их сразу повернули стволами в сторону финнов. Возле них были ящики лент с тысячами патронов.

Между тем к нам стали подходить через овраг бойцы. Теперь под моей командой было уже человек шестьдесят. Я этому очень обрадовался, так как с минуты на минуту ожидал контратаки.

Но финны предприняли первую контратаку только вечером. Мы встретили их огнем из их же пулеметов. Лес за траншеей был превращен нашей артиллерией в поле, и им негде было прятаться. Не добежав до траншеи, они обратились в бегство.

Контратака отбита. Но я понимал, что неизбежна вторая и что они ее предпримут с гораздо большими силами. Кроме того, в задачу моей группы не входит удержание этой траншеи во что бы то ни стало. Внеся дезорганизацию в ряды противника во время боя, она свое дело сделала.

Однако не хотелось уходить, не причинив врагу возможно больше вреда. И мы остались ждать второй контратаки.

Она последовала глубокой ночью. Мороз, ветер, снег. Финны развили ураганный огонь и ударили на нас с трех сторон. Бойцы мои дрались, как львы. Мне приходилось поспевать и туда и сюда, чтобы объединять действия всей группы и сосредоточивать удар там, где он в данную минуту был наиболее необходим.

Вскоре я обнаружил, что финны основным направлением контратаки избрали зигзагообразный ход сообщения. Здесь было особенно жарко. Мои бойцы, отстреливаясь, начали отходить.

— Гранаты! — кричу. — Давайте мне сюда побольше гранат!..

Гранатой я умею работать, знаю и люблю это оружие. Еще до Красной Армии, в Азербайджане, я завоевывал на соревнованиях первые места по гранатометанию. Обычная хорошая дистанция для гранатометчика — 45–50 метров. Мой рекорд — 68 метров.

Мне подали связку гранат. Я занял в ходе сообщения позицию и стал швырять гранаты в наступающих финнов, медленно пятясь и прикрывая отход своих бойцов. Когда гранаты кончались, я требовал новых, и бойцы подносили мне их.

А тем временем бойцы мои мало-помалу оставляют траншею. Требую еще гранат, но мне отвечают, что не осталось ни одной. Надо и мне уходить. С последней гранатой в руке стою один в траншее. И сразу передо мной появляются три финна с винтовками, направленными на меня.

Хотел швырнуть гранату, но вдруг почувствовал, что правая рука повисла, как плеть. Схватил в левую руку револьвер и выстрелил. Один финн опрокинулся, другие отпрянули и скрылись за изгибом траншеи.

Зная, что через секунду они вернутся, я стал выползать из траншеи, к своим, не спуская глаз с противника.

За мной бросился финн с автоматом. Я уложил его из револьвера. Еще один сунулся за мной. И этот грохнулся, подбитый пулей.

Но чувствую, в глазах темнеет, дыхание становится частым и прерывистым. Тут только начал я понимать, что ранен не в руку, а в правую половину груди. Сколько ни заберу воздуха, он до легких почти не доходит, а вырывается наружу, и кровь булькает в ране.

Траншея позади меня имела пологий выход на склон горы. Я повернулся к финнам спиной — больше уже все равно не мог сопротивляться — и пополз.

Ползу. Финны ведут сильный огонь. Пули пролетают надо мной.

В сумраке вижу наших. Они мне кричат.

Я теряю сознание.

Очнулся я 15 февраля в госпитале.

Младший лейтенант В. Иванов.

Захват двух дотов

Наш полк 21 февраля пошел в наступление на укрепленный район у реки Салмен-кайта. Пулеметной роте, которой я командовал, была поставлена задача: обеспечить наступление 3-го батальона огнем с фланга.

К 10 часам пулеметная рота заняла исходное положение на опушке леса перед рекой. 3-й батальон пошел вперед. Мы открыли огонь по березовой роще, лежавшей перед нами.

Вот 3-й батальон подходит к роще. Ответного огня противника не слышно.

Прекращаю стрельбу и броском с исходного положения достигаю рощи вслед за уже втянувшимися в нее 3-м и 1-м батальонами.

Командир 1-го батальона тов. Степанов, рядом с которым я оказался, говорит мне, что, по его мнению, 3-й батальон не совсем на месте, он должен занять позицию несколько левее. Я проверяю по карте, вижу, что тов. Степанов прав.

Надо исправить неточность, — левый фланг в связи с этим защищен у нас недостаточно. Приказываю своей пулеметной роте выдвинуться на левый фланг.

Выдвинулись, заняли траншею, брошенную белофиннами. Заметили, что метрах в полутораста от нее виднеется амбразура. Пригляделись внимательней. Да это же дот!

Но он молчал. То ли в нем ждали, чтобы мы подошли еще поближе, то ли просто нас покуда не рассмотрели.

Решаю воспользоваться моментом и захватить дот. Поставил задачу командиру взвода младшему лейтенанту Гуторову — сосредоточить беспрерывный огонь четырех пулеметов в одну точку: по амбразуре. Сам же с другим командиром взвода тов. Васильевым перешел в наступление.

Когда до дота оставалось уже метров двадцать, я взмахнул рукой — это был заранее условленный с Гуторовым сигнал о прекращении огня.

Буквально в несколько секунд мы домчались до дота и вскочили на него. Теперь огонь этого дота нам уже не был страшен. Но по товарищам в роще дот мог вести огонь попрежнему.

Наверху дота было навалено множество камней — они предохраняли бетон от артиллерийского огня. Но в данном случае они не только не помогли финнам, а, наоборот, способствовали быстрейшему закреплению нашей победы: мы сбросили этот увесистый «подручный материал» вниз, и перед амбразурами дота образовалась каменная насыпь. Дот оказался «ослепленным», а значит, и обезвреженным.

Но следовало вывести из строя и его команду.

Сквозь жестяную трубу отопления, выведенную наверх, одну за другой я спустил десять гранат. То-то жарко разгорелась печка!

После этого из дота больше не слышалось ни слова.

Верх обезвреженного дота представлял собою некоторую возвышенность, и хоть она была незначительна, но оказалась достаточной для того, чтобы рассмотреть: метрах в ста находился второй дот.

Терять нельзя было ни мгновения. Не дожидаясь подхода остальных взводов, я бросился ко второму доту. Удалось взобраться наверх. Булыжника тут было навалено меньше, чем на первом. Я пнул камни ногой, и они посыпались вниз. Еще несколько усилий, и вниз съехал весь гранит с купола.

Крикнул:

— Фудашкин!

(Фудашкин был разведчиком. Едва его кликнешь — он уже перед тобою. На редкость расторопный боец! Впоследствии за героизм, проявленный в целом ряде боев, он был награжден орденом Красного Знамени.)

Когда Фудашкин пробежал примерно половину расстояния от первого дота, я крикнул ему, чтобы он позвал сюда младшего лейтенанта Васильева со взводом.

Через несколько минут Васильев был уже рядом со мной. Гранитом и снегом «ослепили» все амбразуры и этого дота, выставили круговое охранение. Оставив за себя младшего лейтенанта Гуторова, я вернулся на исходное положение — выяснить обстановку на участке всего полка. Но едва я успел дойти до блиндажа, где находились командир 1-го батальона Степанов и начальник штаба 3-го батальона Ильин, как в блиндаже запищал телефонный аппарат. Звонили из моей роты: белофинны перешли в атаку на осажденный нами дот.

Комбат Степанов немедленно выделил взвод на поддержку моей роты, и я с этим взводом отправился назад. Однако, когда мы дошли до дота, то выяснилось, что звонок был результатом паники телефониста.

Во втором доте слышались разговоры осажденных белофиннов.

Я вызвал сапер, и они взрывчаткой довершили ликвидацию вражеского гарнизона в доте.

X. Набиев.

Друг «Максим»

Мое любимое оружие — станковый пулемет. За время боев с белофиннами я прошел путь от пулеметчика до политрука пулеметной роты, но каждый раз в критический момент ложился за «Максима», и верный товарищ выручал...

XXII годовщину Красной Армии мы встречали на фронте, выполняя боевую задачу.

Большим массивом тянулся одетый снегом лес, прорезанный ровной дорогой. Дорога взбиралась на высоту 44,0. Дальше лежала высота 18,4, упиравшаяся в левый берег реки Вуокси.

Надо было овладеть этими высотами и закрепиться на берегу. Пулеметный взвод под моей командой поддерживал огнем стрелковую роту старшего лейтенанта Лаврентьева. Мы наступали вдоль дороги, перебегая от дерева к дереву. С высоты 44,0, усеянной крупными камнями, строчили белофинские автоматы и станковый пулемет.

В одном из моих пулеметных расчетов был убит наводчик Паршинцев. Его заменил старшина роты Чернышев.

Чернышев стрелял исключительно метко. Он заставил умолкнуть все огневые точки противника. Белофинны не смели высунуть носа из-за камней. Чернышев поливал их так щедро, что рота старшего лейтенанта Лаврентьева подошла вплотную к высоте. Мы передвинулись с пулеметами на следующий огневой рубеж. Враг находился от нас в каких-нибудь ста метрах. Еще нажим, и высота будет нашей.

Однако пулемет Чернышева внезапно перестал действовать. Установить причину задержки не удалось. Оглянувшись, Чернышев увидел красноармейца с гранатометом.

— Почему, Свилев, не стреляете? — крикнул ему Чернышев, — у меня пулемет заело, помогайте пехоте!

— Я ранен, — ответил Свилев.

Чернышев подскочил к раненому, оказал ему первую помощь и взял гранатомет. Он выстрелил несколько раз, и за камнем, где засели финны, стало тихо.

— Вперед! — загремело по склону высоты, — ура!

— За Сталина!

— За Родину!

Мы врываемся на высоту и видим разорванные в куски трупы белофиннов, брошенный станковый пулемет, автоматы.

Укрепляемся за камнями. Враг два раза пытается вернуть высоту. Он окружает нас, переходит в контратаку, но мы бьем его в упор из наших «Максимов», забрасываем гранатами.

Так прошел весь день 23 февраля.

Ночью к нам подошли подкрепления, и белофинны были отогнаны с большими для них потерями.

Овладев правым берегом реки Вуокси, мы готовились к стремительному броску через лед. Но там, по данным разведки, были превосходящие силы противника. Хорошо замаскированные, совершенно невидимые дзоты часами вели по льду шквальный огонь.

7 марта мы начали большое наступление. Артиллерия, установленная на высоте 18,4, открыла огонь. Левый берег задымился, полетели щепы от развороченных деревьев.

Я снова поддерживал огнем своих пулеметов роту старшего лейтенанта Лаврентьева. Против наших позиций, на середине реки, возвышался маленький островок. Я приказал передвинуть один пулемет вперед, на реку.

Чернышев с пулеметом, несмотря на жестокий огонь, бегом достиг острова. Забаррикадировавшись камнями. Чернышев повел с острова губительный огонь по вражеским позициям. Он лежал впереди нас почти на 300 метров и значительно облегчал пехоте наступление.

Белофинны озлобились. Дерзость одинокого пулеметчика мешала им трезво думать об опасности. Они поперли на него в атаку. С криком, с дикими воплями финские лыжники выскочили из леса на лед.

Чернышев подпустил их на 50 метров и расстрелял в упор. Остатки лыжников отхлынули назад, в лес. Через некоторое время появилась вторая группа финнов. Они бежали на лыжах без палок, стреляя из автоматов. Чернышев и этих встретил должным образом. Всюду на ледяном поле вокруг острова чернели трупы врагов.

Когда мы подбегали к острову, пулемет Чернышева внезапно затих. Мы нашли отважного пулеметчика убитым. Пуля, пройдя через отверстие в щите, попала ему прямо в лоб. Перед «Максимом» валялось около двадцати буквально изрешеченных белофиннов.

Бойцов охватила ярость.

— Будем драться, как наш товарищ Чернышев! — кричали они, идя в атаку.

— Отомстим за старшину!

— Вперед!

Вот и левый берег. Но здесь еще проволока в три ряда. Я подполз с ножницами и, завалившись в снег, стал проделывать проход для пехоты.

Белофинны стреляют с близкого расстояния, пули цокают рядом. Я режу, режу. Вдруг сильный взрыв потрясает землю. Мина! Товарища моего, командира пулеметного отделения Карпуса, разнесло в куски. Я тоже ранен в ногу. Однако некогда думать о ране.

Выхватил из противогаза индивидуальный пакет, сорвал бумагу, сунул его в дырку, пробитую осколком мины в валенке, и снова принялся резать проволоку.

Наконец, проход готов. Даю ракетами сигнал пехоте.

— По одному вперед!

Атака была сокрушительной. Мы взяли восемь дзотов, два орудия, миномет и множество разного вооружения и боеприпасов.

Перевязав раненую ногу, я не захотел покинуть боевых товарищей и остался в строю.

Старший политрук Кисляк.

Пожар на самолете

Мне хочется рассказать об одном полете в морозный февральский день. Наша группа летела на Хапамяки — важный железнодорожный узел в центре Финляндии. Когда мы были в 90 километрах от цели, сопровождавшие нас истребители отвалили от группы и. бомбардировщики остались одни.

Мы шли на большой высоте, надев кислородные маски: пальцы, крепко державшие штурвал, стыли, в сердце чувствовалось легкое покалывание, каждое движение на такой высоте давалось с трудом. Нас радовала лишь мысль о том, что мы с каждой минутой приближаемся к цели и скоро нанесем врагу жестокий удар...

По заранее разработанному плану мы должны были произвести бомбометание с высоты 4 тысяч метров. Командир группы капитан Серегин пошел на снижение. Вслед за ним устремились остальные бомбардировщики.

Когда мы снизились метров на пятьсот, на нас, километров за семьдесят до цели, налетели вражеские истребители, которые с пикирования пошли в атаку. Один истребитель напал на наш самолет. Мой стрелок-радист, старшина Фурман, дал несколько коротких очередей из пулеметов. Вражеский истребитель поспешил зайти в хвост, где он был прикрыт от нашего огня стабилизатором. Истребитель поболтался там, зашел справа и открыл огонь по бакам с горючим. Огнем было перебито управление элероном правого крыла. Машина пошла с левым креном — штурвал в моих руках повернулся сразу на 180 градусов.

Я повернул штурвал обратно, с большим трудом выровнял машину. Старшина Фурман открыл огонь по вражескому истребителю. Тот вдруг «клюнул» и «посыпался» вниз, к земле. Только тут я увидел пробоины в правом крыле своего самолета и заметил в зеркале, как к стабилизатору, срываясь в стремительном ветре, поползли языки яркокрасного пламени.

Я с минуты на минуту ожидал взрыва баков с горючим. На всякий случай расстегнул кобуру и положил револьвер поверх комбинезона, решив, если самолет рухнет на вражескую землю, парашютом не пользоваться. Однако, хотя крыло было охвачено пламенем, я продолжал итти к цели, догоняя идущий впереди самолет. Пытаясь выровнять самолет, я убрал газ правого мотора, отжал доотказа руль поворота правой ногой, дал полностью газ левому мотору и стал действовать левым элероном... Все же машина не выходила из крена.

В это время в трубке переговорного аппарата послышался голос штурмана, начальника связи эскадрильи, старшего лейтенанта Полянично:

— Теперь уже недалеко до цели!

Я дал газ правому мотору, поставил ноги нейтрально и слегка отдал штурвал, чтобы увеличить скорость. Пламя стало понемногу гаснуть. Однако едва исчезли языки пламени, как на меня накинулся «Фоккер Д-21».

Он пошел в атаку справа, пулеметной очередью пробил баки с горючим и хотел повторить атаку, но я пристроился к левому звену первой девятки и попрежнему шел к цели, не сворачивая с боевого курса.

Бомбы мы положили хорошо, с высоты 4 тысяч метров.

При отходе от цели, на развороте, я отчетливо видел вокзал, охваченный пламенем, и разбитые железнодорожные составы, над которыми вздымались клубы черного дыма.

Не успели пройти и 15 километров от цели, как у меня сдал правый мотор. Пришлось итти на одном левом моторе, которому я прибавил газ.

Наступал вечер. Солнце заходило. Хотелось поскорее миновать вражескую территорию, но все же я не давал полного газа, надо было жалеть мотор и иметь запас оборотов. Так мы пролетели сотни километров.

Но вот показался аэродром. Пошел на посадку. Едва машина пробежала по земле метров двести пятьдесят-триста, как ее стало сильно разворачивать вправо. Пришлось остановиться на середине аэродрома. Я вылез из кабины и занялся осмотром машины. Что стало с ней! Всего я насчитал 27 пробоин. Жаль мне было свою машину — обгорелую, страшную, изрешеченную пулями, и в то же время гордился я, что, несмотря на атаки истребителей, несмотря на пожар, возникший на самолете, выполнил боевое задание командования и сумел благополучно вернуться на аэродром.

Этот полет явился для меня, да и не только для меня, а и для всей нашей эскадрильи, проверкой, школой работы в боевых условиях. Он научил нас не сдаваться, не сворачивать с боевого курса ни при каких условиях и до конца выполнять свой священный долг, долг воинов Красной Армии.

Н. Климин.

Герой Советского Союза Иван Сиволап

В армию он пришел трактористом и комсомольцем. Это, конечно, немало для воспитания отличного танкиста, но Иван Сиволап превзошел все ожидания. Едва получив боевую машину, он, казалось, сразу сжился с ней и показывал чудеса вождения. Как-то его даже обвинили в лихачестве. На самом деле лихачество было совсем чуждо этому застенчивому и скромному парню. Уверенность и стремительность, с какой он водил машину, основывались на мастерском владении механизмами. До конца обучения оставалось еще четыре месяца, а Сиволап уже знал и делал все, что можно было потребовать от искусного механика-водителя. Притом он охотно помогал товарищам, делился с ними своим опытом.

 

Герой Советского Союза механик-водитель И. Сиволап (стр. 271)

 

Самой серьезной проверкой блестящих способностей молодого танкиста явилось его участие в войне с белофиннами. Иван Сиволап показал на фронте, что он не только водитель-виртуоз, но и бесстрашный, беззаветно преданный Родине патриот.

В начале декабря, когда пришлось столкнуться с минными полями, Сиволап стал преодолевать минированные участки на предельной скорости, рассчитывая, что при этом мина взорвется сзади танка. Это, конечно, очень рискованно, но бывали случаи, когда приходилось брать с хода минированные места.

Однажды мина взорвалась слишком скоро или, может быть, на пути был заложен усиленный фугас. Взрыв произошел под задней частью танка. Мотор вылетел, разрушена была задняя часть корпуса, но экипаж уцелел. Сиволап сидел за рычагом в уцелевшем отсеке танка, оглушенный, но совершенно невредимый.

Впервые Сиволап встретился с дотами в районе Вяйсянена. Шел жаркий бой. Машине, которую вел Сиволап, вместе с другими предстояло преодолеть линии каменных надолб. По донесению разведки всего было пять рядов надолб, расставленных в шахматном порядке.

Сиволап, отыскав место, где препятствия частично были повреждены нашими снарядами, ввел танк между надолбами. Осторожно и ловко маневрируя, он добрался уже до центра, когда ожил один из вражеских дотов.

Снаряд попал в башню машины и повредил ее. Открыли огонь и другие доты, искусно замаскированные под жилые строения. Гибель беззащитной и скованной в своих движениях машины казалась неизбежной.

— Жаль нам стало героического экипажа, — рассказывал после боя командир танковой роты тов. Рыбаков. — Положение его в ту минуту было явно безвыходным...

Но мастерство водителя, его исключительное хладнокровие сотворили чудо. Сиволап сумел повернуть машину почти на месте, двигаясь буквально на сантиметры то вперед, то назад. Однако, развернувшись, танк уперся в гранитные метровые надолбы, установленные так густо, что между ними нельзя было пройти.

Сиволап нащупал левой гусеницей одну из надолб, и машина поползла по ней. Правая гусеница на секунду поднялась в воздухе и по удивительно точному расчету водителя стала самым центром на другую надолбу. Танк рванулся — и так, двигаясь по каменным столбам, прошел всю линию препятствий поверху.

Машина была спасена и могла продолжать бой.

В другой раз, в бою за рощу «Редкая», Сиволап заметил противотанковую пушку противника и доложил об этом командиру танка лейтенанту Егорову. Тот одним снарядом уничтожил пушку.

Сразу заговорила вторая пушка. Снаряд пробил машину и пролетел над самой головой нагнувшегося зачем-то механика-водителя.

— Этак и без прически останешься, — пробормотал Сиволап, ощупывая голову.

Этим снарядом ранило башенного стрелка Смирнова. Легче отделался командир танка Егоров — снаряд пролетел у него между ног и только опалил брюки.

Раненого стрелка отвезли в тыл, заправились боеприпасами и бензином, и снова Сиволап повел машину в бой.

С 15 февраля меня назначили командиром машины, экипаж которой состоял из механика-водителя Ивана Сиволапа и башенного стрелка Шевченко. Я был очевидцем нового подвига героя-танкиста.

Бой происходил на берегу озера Муола-ярви. Танки дошли до глубокого, залитого водой рва, длина которого, по данным разведки, достигала трех километров. Дальше видны были многочисленные эскарпы, а на опушке леса — гранитные надолбы и несколько рядов проволочных заграждений. Глубокий — больше метра — снежный покров также затруднял движение машин.

Белофинны заметили наше появление у препятствий и открыли артиллерийский огонь. Не ожидая приказаний, Сиволап умело маневрировал, чтобы дать мне возможность наблюдать и в то же время не позволить врагу поразить нашу машину.

К тому же он и сам вел отличное наблюдение за полем боя.

— Пушка справа! — доложил он.

Через несколько секунд вражеская пушка замолчала навсегда.

Но вскоре досталось и нам: вражеский снаряд угодил в шаровую установку пулемета и в маску пушки. Пулемет влетел в машину и ударил меня в грудь. Осколками брони я был ранен в голову. Удар снаряда оглушил весь экипаж. Очнувшись, Сиволап прежде всего развернул танк на 180 градусов в глубоком снегу и сделал прыжок на предельной скорости. Когда мы отошли на несколько метров, на только что оставленном нами месте разорвались еще два снаряда.

Так машину и экипаж спасли сообразительность и инициатива Сиволапа.

Стрелок Шевченко доложил по радио командиру роты Юрасову: пулемет и пушка повреждены настолько, что вести огонь нельзя.

— Вывести танк в безопасное место, — приказал командир роты.

Вскоре Сиволап сдавал меня на медицинский пункт. Я слышал, как кто-то сказал ему:

— Ваш танк безоружен. Оставайтесь в тылу...

Кажется, он ничего не ответил, но по глазам его я понял: не усидит!

И верно, Сиволап нашел для себя дело. Вернувшись в бой, он увидел, что обстановка изменилась — пехота шла в наступление по озеру. Из-за сильного лобового огня пехотинцы не могли продвинуться по открытой местности. Тогда Сиволап посадил в машину и на броню тринадцать пехотинцев и быстро повез их вперед. Башня надежно укрывала бойцов от пуль. Доставив своих «пассажиров» на занятый нами рубеж, Сиволап заметил пять раненых, ожидавших эвакуации. Он подобрал их, разместил на этот раз перед башней, чтобы она снова служила укрытием, и благополучно отвез в тыл.

Таких рейсов он сделал несколько. К концу боя пехотинцы, завидев его машину, уже встречали Сиволапа возгласами:

— А вот наш любезный санитар!

Белофинны отступили на 6 километров. Когда наши части догнали врага, Сиволап по приказу командира батальона стал доставлять боевым машинам горючее и боеприпасы, сокращая тем самым их поездки в тыл.

Так он работал, пока его машина не получила вооружения и нового командира.

* * *

Вплоть до заключения мира пробыл Иван Сиволап на фронте, в непрерывных боях. Он ни разу не был ранен, хотя из экипажа за это время выбыло четыре человека. За всю войну его машина не знала ни одной вынужденной остановки, — если не считать случаев с минами и снарядами. Всего сменил он одну машину, которая подорвалась на мине, на второй же, разбитой снарядами, поставили новый мотор, отремонтировали продырявленный корпус. На ней Сиволап ездил до конца войны. Это и была известная в бригаде «шестерка», на которой неизменно развевалось переходящее красное знамя с надписью: «Лучшему экипажу».

9 апреля на марше мы повстречали знакомого шофера. Он спросил:

— А где же Герой Советского Союза Сиволап?

— Как Герой?

— Ну, да! Указ Президиума Верховного Совета есть. В батальоне был митинг. Вся бригада получила орден Красного Знамени, а Сиволап — звание Героя Советского Союза.

Сиволап искренне удивился:

— Я? Мне? Да за что? Не может быть!

И даже увидев газету со своей фамилией, не сразу поверил:

— «Иван Данилович Сиволап», — читал он. — Да, это я... «Присвоить звание Героя»... Нет, это не мне!

И так раз пять перечитал. Потом поверил.

Капитан Калинин.

Случай на озере

Ночью, после жестокого боя на льду озера Суванто-ярви, бойцы под сильным пулеметным огнем выносили раненых товарищей. Кромешная тьма и разыгравшаяся пурга не дали, однако, возможности найти всех.

Утром артиллерия продолжала разрушать вражеские укрепления. В три часа дня я пришел на огневые позиции батареи, которая вела огонь прямой наводкой. Правым взводом командовал младший лейтенант тов. Грудина. Мы внимательно рассматривали район противника, выявляя огневые точки, посылая туда снаряд за снарядом.

— Товарищ командир, — обратился ко мне наводчик первого орудия тов. Бадцаков, — посмотрите, вон там, — он, показал рукой вперед, — на озере — черное пятно. Я наблюдаю за ним часа два, и мне кажется, что оно шевелится. Может быть раненый?

Я посмотрел в бинокль: и впрямь — лежит человек. Вот он делает рукой несколько слабых движений, очевидно, призывая на помощь...

Опустив бинокль, я напряженно думал: как спасти товарища? При любой попытке спуститься на лед белофинны открывали сильный огонь из автоматов.

Молча посмотрел на бойцов. Мы встретились взглядами. Мы поняли друг друга. Раздалось несколько голосов:

— Разрешите вынести раненого?!

На ком же остановиться? Красноармеец Карман четко и настойчиво сказал:

— Я пойду и вынесу раненого!

Это был боец среднего роста, с обветренным лицом, покрытым пороховой копотью, в помятой шинели. Взгляд уверенный, глаза серьезные, чувствовалось, что решение твердое. Я разрешил.

Красноармеец Карман взял маленькие салазки, которые использовались нами для перевозки снарядов.

Выпрыгнув из окопа, он по глубокому снегу стал спускаться к озеру. Все следили за смельчаком, затаив дыхание. Около 200 метров прошел он по льду и внезапно упал. Неужели погиб? Пули свистели все настойчивее — это финны открыли огонь. Но Карман поднялся, сделал несколько прыжков и снова упал на лед. Так он добрался до цели.

Все мы напрягаем зрение и отчетливо видим, как пули поднимают снежную пыль вокруг черного пятна на льду. Движения нет, и опять кажется, что все кончено. Но нет — Карман, не поднимаясь, одной рукой пытается положить раненого на салазки. Клубятся снежные облачка — обстрел усиливается. Эх, ударить бы! Хочется ударить из пушки по проклятому автоматчику, но его, к сожалению, не видно!

Раненый лежит уже на салазках. Но там не заметно никакого движения. Горестное чувство охватывает нас.

Вдруг наводчик Бадцаков, наблюдающий в панораму, радостно кричит:

— Смотрите, движется!

И действительно, медленно, еле заметно шевелятся два черных пятна — впереди одно, за ним второе. Остановка, прыжок, опять падение. И так несколько раз. Теперь уже ясно видна фигура.

Карман встает и тащит салазки. Он уже совсем близко, и ему навстречу выскочили товарищи.

Через несколько минут Карман и спасенный им товарищ среди нас, в окопе. Раненому сразу же была оказана помощь, его эвакуировали в санитарную часть полка.

На измятой и закопченной шинели тов. Кармана просвечивали четыре пробоины от пуль, на стальной каске — вмятины. А сам он, спокойный и веселый, как всегда, шутит:

— Товарищ командир, не умел этот финн стрелять. 500 выстрелов дал из автомата — не меньше, а не попал! Вот сейчас покажем ему класс. Я его хорошо приметил, окаянного!

Он пошел к панораме орудия, посмотрел, покрутил механизмом и сказал наводчику:

— Готово. Отпусти-ка ему гостинец!

Раздался выстрел, и в воздух вместе с комьями земли взлетел белофинский автоматчик...

Военврач 3 ранга Филипенко.

На пункте медицинской помощи

Ну вот, наконец, мы и приехали. Район озера Суванто-ярви. Здесь наши исходные позиции. В густом хвойном лесу, обильно заснеженном, вблизи перекрестка дорог — место нашего полкового пункта медицинской помощи. Тишина. Батареи занимают огневые позиции и наблюдательные пункты. Мы стали устраивать свой пункт.

Прорубили дорогу, поудобнее расставили транспорт, растянули палатки, расположили в них все необходимое. Сделали навес для лошадей. Отсутствовали печи для обогревания палаток, и это огорчило нас, но не надолго. Мы быстро сообразили, что можно использовать для этой цели суховоздушную камеру. Вставив конец этой камеры в одну из дверей палатки и разогрев топку ее, мы тотчас же убедились в прекрасной работе нашей «отопительной системы». Две соединенные дверями палатки быстро стали наполняться сухим теплом. Все в порядке. Теперь можно сбросить верхнее обмундирование, надеть халаты и приступить к работе.

 

Военный госпиталь в лесу (стр. 277)

 

Распределив между собой обязанности, мы вывесили на дороге красный крест. Все готово для приема больных и раненых.

Наш пункт, расположенный отдельно от остальных тыловых подразделений полка, жил самостоятельной жизнью небольшого лагеря. Кухня находилась в шалаше, сделанном из срубленных елей, покрытых плащ-палатками. Пищу варили в чугунных котлах. Самостоятельно несли караульную службу. У нас был ручной пулемет, которым владели многие, и гранаты, с которыми мы никогда и нигде не расставались. У каждого санитара — винтовка, у врача и фельдшера — револьверы. Впоследствии наше вооружение пополнилось еще и автоматами. Словом, мы быстро обжились. Благоустроили свой лагерь: очистили его от снега, выкопали землянки, вместимость которых позволяла нам в случае необходимости поместить туда наших больных и персонал. Землянки надежно укрепили несколькими накатами из бревен и земли.

Наступил день боевого крещения. Поздно ночью начальник санитарной службы полка военврач 3 ранга Петухов сообщил, что через несколько часов наши войска пойдут на штурм укрепленного района. В «лагере» у нас кипит работа. Начальник пункта проверяет, все ли подготовлено к встрече раненых, инструктирует персонал. Политрук санитарной части объясняет обстановку. Решено создать из работников нашего пункта группу для оказания первой помощи раненым. Добровольцев, пожелавших войти в нее, оказалось больше, чем требовалось.

Вот группа санитарных инструкторов, фельдшеров, санитаров-носильщиков, вооружившись всем необходимым, двинулась в путь во главе со мной и политруком Агафоновым. Под покровом ночи мы подошли к району предстоящего боя и расположились в укрытии на берегу озера Суванто-ярви, вблизи наших наблюдательных пунктов.

Мы с политруком пробрались на наблюдательный пункт, откуда была видна большая часть озера. Время близилось к рассвету. Происходила интенсивная артиллерийская подготовка. Пехота в маскировочных халатах выдвигалась на озеро. Когда на рассвете начался бой, мы определили, куда целесообразнее направить группу санитаров-носильщиков.

Политрук Агафонов вместе с санитарами отправился на лед озера. Невзирая на огонь противника, санитары стали выносить раненых с поля боя, оказывать им первую медицинскую помощь. Я и санинструктор, расположившись в одном из домиков на берегу, принимали раненых. Вызванный по телефону транспорт прибыл своевременно.

Вынос раненых с поля боя, покрытого глубоким снегом, представлял большие трудности. Они усугублялись еще и тем, что белофинны охотились за ранеными и людьми, оказывающими им помощь. Достаточно было финскому снайперу заметить раненого, как он уже не выпускал его из поля зрения и при малейшей попытке двигаться открывал огонь. Обнаружив на озере раненого, санитар Хавронин направился к нему. Раненый жестом показал санитару, чтобы тот не подходил, так как за ним охотится финский снайпер. Заметили движение ветвей на дереве, расположенном по ту сторону озера, и сыплющийся с дерева снег. Один из наших бойцов дал очередь из ручного пулемета по дереву и только тогда тов. Хавронин смог вынести раненого в безопасное место.

В районе реки Салмен-кайта нашей наступавшей пехоте приходилось в сорокаградусный мороз двигаться по пояс в снегу да еще форсировать реку, вода которой, вследствие усиленного артиллерийского обстрела, в некоторых местах разлилась поверх льда. Валенки бойцов промокали и быстро промерзали. В таких условиях своевременная медицинская помощь, быстрый вынос раненого с поля боя и обогревание играли решающую роль.

Находясь на наблюдательном пункте полка, я и политрук Агафонов установили, что нужно организовать пункт медицинской помощи поблизости. Санитары-носильщики, вынося раненых и вывозя их на лыжных установках, быстро уставали, а до пункта было еще далеко, и при движении к нему приходилось преодолевать высокую гору. Раненые мерзли.

Но где же разместить пункт? В землянке? В ней тесно, туда неудобно вносить тяжело раненых. Мы вынуждены были занять сохранившийся домик, хотя он находился на виду у противника, сидевшего в дотах. Начали принимать раненых в этом домике. Тем временем подошло вызванное нами пополнение и прибыл транспорт. Привезли химические грелки. Обзавелись горячим чаем и вином. Теперь мы быстро отогревали раненых, оказывали им медицинскую помощь и эвакуировали, укрыв их меховыми ватными одеялами. Мы оставили этот домик лишь тогда, когда наши части, прорвав линию Маннергейма, двинулись вперед.

Во время затишья на фронте мы переключились на собственно санитарную работу. Усиливали контроль за кухнями, устраивали баню для бойцов.

В свободное время врачи проводили занятия со средним медицинским персоналом. При первой возможности в дивизионном госпитале или в медико-санитарном батальоне созывались совещания врачей для разбора вопросов текущей их работы. А иногда нас посещали крупные специалисты и профессора, читавшие нам лекции и проводившие интересные практические занятия (переливание крови и др.). Особенно обрадовал нас, военных врачей, приезд на фронт маститого ученого, главного хирурга Красной Армии, заслуженного деятеля науки академика Н. Н. Бурденко. Тов. Бурденко побывал на некоторых пунктах медицинской помощи, интересовался деталями нашей работы, делился своим богатым опытом хирурга. Его внимание особенно привлекла «лодочка», которой мы пользовались для вывоза раненых с поля боя. Он предложил санитару лечь в нее и сам попробовал везти лодочку, отозвавшись о ней с большой похвалой.

Раненые бойцы и командиры изумляли нас своим поведением. Мне вспоминается, например, лейтенант Аракчеев. У него было пулей насквозь пробито предплечье. Сделав ему перевязку на пункте, я отправил его в медико-санитарный батальон. Лейтенант настойчиво просил оставить его здесь, так как намеревался завтра же возвратиться в батарею или, как он говорил, «к себе домой». В медико-санитарном батальоне Аракчеев тоже умолял врача отпустить его к батарейцам. Врач не отпустил, но обещал не отправлять дальше в тыл. На другой день я был поражен, увидев тов. Аракчеева выходящим из кузова санитарной машины. Пообедав у нас на пункте, он исчез. А через несколько дней мы узнали, что он ранен вторично.

13 марта, в 11 часов 30 минут, в районе реки Вуокси к нам поступил последний раненый. В 12 часов умолкла артиллерийская канонада. Война окончилась. В палатках нашего полкового пункта стали появляться больные, которые на время войны забыли о своих недугах. Зубной врач возвратился к работе по специальности.

Младший лейтенант Ф. Пожарский.

В тылу врага

Однажды вечером меня вызвал к себе командир полка.

— Товарищ Пожарский, — сказал он. — Вот вам задача: зайти в тыл противника, поднять там панику и дать возможность прорваться 2-му батальону.

— Разрешите, — говорю, — мне для этого дела подобрать добровольцев.

Командир полка разрешил, и я приступил к организации отряда смельчаков. Со мной вызвалась итти группа бойцов моего взвода, а также ездовые, повар, повозочные — всего 54 человека. Вооружились станковым и четырьмя ручными пулеметами, двумя автоматами, большим количеством гранат.

По карте изучил маршрут, отметив, где находится противник.

На участке наступления батальона имелись три небольшие высоты, занятые белофиннами. Чтобы просочиться в тыл, следовало захватить одну из высот. Зайдя в тыл и начав действовать, я должен был дать условленный сигнал — три зеленые ракеты. Ночь выдалась довольно темная. Луна была «замаскирована» облаками.

Рискованно сунуться на высоту всей группой сразу: неизбежны большие потери. Поэтому я разбил отряд на четыре группы, одиннадцать человек оставил в резерве. Группа с командиром взвода Алексеевым во главе продвигалась прямо, с фронта, стараясь отвлечь на себя огонь противника. Две группы в это время заходили с флангов, чтобы атаковать высоту.

Группа Алексеева бесшумно приблизилась к высоте. Прячась за надолбами, бойцы прошли линию противотанковых препятствий, проползли через проходы, сделанные артиллерией в проволочных заграждениях. Белофинны открыли огонь, а затем стали отходить. При отходе они натолкнулись на правофланговую группу, которая подошла к высоте незамеченной. Бойцы этой группы открыли огонь и убили четырех белофиннов.

Сам я шел по следам группы Алексеева. Со мной были три телефониста. Они держали связь со штабом полка.

Вот мой отряд уже собрался на высоте. Тут же сообщили в штаб, что высота занята. Спрашиваю бойцов-наблюдателей:

— Куда побежали белофинны?

— В лес.

Наступать прямо туда не годится: не сумеем выполнить задачу. Решил взять на 600–700 метров левее. Вперед, тихо пересвистываясь, пошла разведка, а за ней весь отряд. Прошли около трех километров лесом, основательно поредевшим после артиллерийского обстрела. По расчету мы должны были выйти на дорогу, по которой противник подвозил боеприпасы. Она шла параллельно линии фронта. Если бы мы дошли до нее, то твердо знали бы, что находимся в тылу у противника, позади его укреплений.

Но дороги все не было. Напрасно я старался определить ее местонахождение по компасу. Вокруг, куда ни глянь, — только деревья, уцелевшие от снарядов. Однако я был уверен, что дорога где-то здесь, близко. Послал вперед красноармейцев Ветеорца и Кравченко. Приказал, как дойдут до дороги, одному с ручным пулеметом остаться, а другому сразу вернуться ко мне. Через две минуты прибежал Кравченко и провел нас к дороге. Она была хорошо укатана, на ней виднелись следы автомобилей. Значит, мы уже в тылу у врага.

Ручной пулемет установили близ дороги. Он должен был вести огонь в том случае, если на дороге покажется противник. Здесь же устроились телефонисты. Остальные двинулись к белофинским укреплениям. Шли не спеша, соблюдая строжайшую тишину. Укрывались за большими камнями. Вижу, пригнувшись, бежит ко мне Кравченко. Шепчет:

— Товарищ лейтенант, вот их часовой...

Часового легко можно было принять за один из камней. Он неподвижно сидел на пне неподалеку от окопа, ведущего к блиндажу, возле дерева, скошенного снарядом. Повидимому, он спал. Кравченко взял винтовку за ствол, подполз к часовому, размахнулся и... тяжелое тело белофинна повалилось в снег.

Мы подползли к дерево-земляной огневой точке противника. Красноармеец Ветеорец встал у железной двери, готовясь, если белофинны выбегут, действовать штыком и гранатой, а я подполз к амбразуре и заглянул в нее. В блиндаже за столом, на котором обычно стоит во время стрельбы пулемет, сидели два финна. Они тихо переговаривались. На столе горела свеча, стоял дымящийся бачок с пищей. Раздумывать было некогда. Рванул кольцо и, сосчитав в уме: раз, два, три (чтобы граната взорвалась над столом), бросил гранату в амбразуру. Раздался взрыв. Свеча погасла. Находившиеся в дзоте еще двое финнов бросились к двери, но Ветеорец тоже угостил их гранатой.

Взрыв первой гранаты был одновременно сигналом к действию. Бойцы открыли огонь из винтовок и пулеметов. Противник был охвачен паникой. Убегая, группа белофиннов натолкнулась на наших бойцов, те встретили ее градом пуль. Сигнал — три зеленые ракеты — был уже дан. Выбежав на дорогу, я позвонил в штаб полка:

— Товарищ командир полка, давайте батальон. У врага паника!

Вскоре послышалось «ура». 2-й батальон прорвал линию укреплений и прошел затем свыше десяти километров, преследуя отступавшего противника.

Капитан Ф. Феденко.

Инженерная война

Ночь. Конец декабря. Воет ветер, жестким снегом бьет в стекла автомашины. Командир Н-ской дивизии и я, начальник инженерной службы, обогнав двигавшуюся часть, едем в направлении озера Пэрк-ярви.

В темноте автомашина прыгает по ухабам заснеженной дороги, тычась в сугробы.

Если в тылу было оживленно и шумно, то здесь чувствуется напряженная предфронтовая тишина. Только изредка из-под кустов, из ямок, вырытых в снегу, поднимаются часовые, останавливают машину, проверяют документы, и мы снова едем дальше.

Место размещения штаба корпуса было засекречено, и нам пришлось долго искать его в лесу среди землянок, засыпанных снегом вровень с землей.

В первый день штаб разместился в сохранившемся от пожара здании школы, которое высилось среди тлеющих остатков финского селения.

В 2 часа ночи, во время совещания совершенно неожиданно финны открыли артиллерийский огонь по школе. Было выпущено 25 снарядов. Случайно ни один из них не попал в цель. Оказывается, враг нарочно не поджег здания, а, пристреляв его, сохранил как ловушку. После этого «происшествия» штаб переселился в землянку.

* * *

Перед участком фронта нашей дивизии, на гористых склонах с обрывами враг создал цепь железобетонных дотов и дерево-земляных укреплений. Крупные валуны, размерами в одноэтажный дом, противотанковые барьеры высотой иногда до пяти метров и минированные завалы усиливали район финской обороны.

Перед завалами тянулись проволочные заграждения в 6–7 рядов, каждый ряд — в 5 кольев. Перед проволочными заграждениями вдоль фронта протекала речка Перон-йоки шириной около семи метров. Финны запрудили ее, она разлилась на полкилометра и замерзла. Когда толщина льда достигла сантиметров двадцати, плотина была разрушена, вода ушла из-под льда, и он повис, опираясь на островки и кочки, на высоте трех метров над водой. Метровый снег засыпал этот висячий лед. Люди могли двигаться по нему, но танки он не выдерживал.

С нашей стороны реки были обнаружены минные поля, скрытые под снегом, и тянулись незамерзающие болота шириной около трех километров. Железнодорожный мост через реку был подорван, и против него находилась группа железобетонных дотов, защищенных, как мы потом обнаружили, стенками из семи последовательно укрепленных стальных листов толщиной в 48 миллиметров каждый.

Все пространство перед укреплениями простреливалось пулеметным, орудийным и минометным огнем из дотов.

Нам предстояло прорвать укрепленную линию и уничтожить противника.

На нашем берегу против финского дота № 239 была небольшая возвышенность, поросшая леском. Командир саперного взвода Шиков предложил прорубить на возвышенности просеку и из-за прикрытия прощупать прямой наводкой этот дот.

От флангового пулеметного огня других дотов возвышенность была закрыта сохранившейся железнодорожной насыпью.

Командование утвердило план Шикова.

На следующий день я лежал в снежном окопе на возвышенности против дота. К ней тянулась прорубленная в леске и кустарнике просека. Просеку вырубил ночью Шиков со взводом сапер.

Вручную выкатили орудие и навели на укрепление. Финские пули, как горох, застучали по стальному щитку, засвистели над головой. Снег зашевелился и зашипел от сплошных пулеметных очередей из дота. Орудие произвело первый выстрел. В ста метрах от нас раздался взрыв. Длинный язык пламени взвился к небу, осколки полетели на нас. 25 снарядов выпустило орудие, но каждый раз дот показывал нам длинные красные языки огня. Он был неуязвим — снаряды рикошетировали от наклонной стальной стенки дота.

Финны открыли минометный огонь по орудию. Со свистом пролетали мины, разрываясь в непосредственной близости от нас, осыпая комьями снега. Четыре артиллериста были уже ранены. Орудия откатили. С раскрасневшимся мокрым лицом Шиков подбежал ко мне.

— Ничего. Мы до них еще доберемся! — прокричал он.

Из-за стволов деревьев мы начали рассматривать дот.

В бинокль было заметно легкое повреждение поверхности в месте соединения бетона со сталью.

Начальник артиллерии отдал распоряжение применить бетонобойные снаряды.

* * *

Через несколько дней Шиков со своим саперным взводом, командир саперного батальона Дружина и я вышли на разведку обстрелянного дота.

Непроглядная ночь. Мы тихо двигаемся в маскировочных халатах к проволочным заграждениям, стараясь наступать на следы товарища. 35 рядов колючей проволоки прорезаны в двух местах саперным отделением под командой младшего командира Иевлева. Это задание выполнено без потерь. Бойцы Иевлева подводят нас к месту прохода в заграждениях. С кольев свисают разрезанные куски проволоки. Следы по снегу ведут дальше, к следующему ряду заграждений. Дот уже близко.

И вдруг сзади, с тыла раздается пулеметная очередь. Одна. Другая. Пули со свистом зарываются в снег.

— Автоматчик! — хрипло говорит Бойченко и, хватаясь за оружие, ползет по снегу к леску — в направлении выстрела.

Но финский разведчик, пробравшийся на нашу территорию, уже скрылся.

— Что это — сигнал? Или случайное нападение?..

Мы залегли за ближайшими деревьями и слушаем. Тишина.

И вот, разрезая небо белым хвостом дыма, высоко над головами взвивается ослепительное яблоко световой ракеты. Оно медленно опускается вниз, на несколько минут освещая снег, заграждения, дот.

Затем новая ракета... и учащенный огонь вражеских пулеметов...

Из темноты подползает связной в маскировочном халате, переваливаясь в снегу, как белый медведь. Он сообщает нам, что саперы, во главе с Шиковым, пользуясь темнотой, взобрались на дот и залегли в глубоких воронках, образовавшихся после нашего артиллерийского обстрела в земляном слое, покрывающем бетон.

Финны обнаружили сапер и открыли ураганный пулеметный огонь из других дотов по воронкам, освещая их ракетами.

Через некоторое время из темноты начали выползать саперы. Последним шел Шиков. Глубоко зарываясь в снег, он тащил на себе раненого товарища. Еще один из бойцов тащил второго.

— Легко отделались, — сказал Шиков, оттирая замерзшие руки, хотя по лицу его катился пот. — А дот все-таки будет нашим!..

Мы двинулись назад.

В результате этой разведки выяснилось, что дот покрыт сверху слоем земли и камней толщиной около 6–7 метров Стенки дота — стальные, со щелями для обстрела, расположенными в семь ярусов одна над другой.

Передняя стенка — наклонная. В самом низу, в воронке, образованной артиллерийским снарядом, разведчики разглядели выщербленную линию соединения стальных листов с бетоном. Мелкие куски бетона, смешанные с землей, лежали на снегу.

— Да, дот все-таки будет нашим! — согласился я с Шиковым.

* * *

Как только прибыли бетонобойные снаряды, на возвышенность против дота № 239 выкатили 152-миллиметровое орудие. Широкое дуло было направлено в упор на маленькое черное пятнышко у основания дота. Началась «долбежка». При поддержке дивизионной артиллерии, заглушавшей минометы и отвлекавшей внимание финских орудийных дотов, мы открыли огонь по месту соединения стали с бетоном. Орудие било в одну точку. Взмывались огненные языки к небу. Воздух содрогался от канонады. Я лежал на вершине, недалеко от орудия, в маленьком окопчике. Мне хотелось видеть, как будет умирать дот, но он все еще сопротивлялся.

Сменялись раненые артиллеристы, но мы не прекращали огня. Наконец, из амбразур показался дым.

— Огонь! — повторял командир орудия, и еще несколько снарядов ударило в развороченное отверстие. Железобетонная глыба замолчала навсегда.

Я видел, как целовались артиллеристы.

Неожиданно замолк и соседний дот № 167, хотя признаков разрушения на нем не было.

Через некоторое время наши стрелки укрепились в замолкнувших дотах.

Когда я позже был в разрушенных укреплениях врага, то видел страшную силу нашей боевой техники. Бетонный потолок толщиной в 1,5 метра обрушился вместе с семиметровым слоем земли над ним. Погнулись стальные стены, а в соседнем доте № 167 верхний стальной лист прогнулся и закрыл амбразуры. Теперь было понятно, почему замолчал и этот дот.

* * *

После разрушения дота № 239, не дававшего нам покоя, все силы сапер были брошены на прокладку через болото двух параллельных путей длиной около двух километров каждый.

Покрытое слоем снега толщиной в 1,5 метра и согреваемое под ним за счет гниения болото выпускало на поверхность желтую, грязную водичку, хотя мороз был больше 35 градусов. Надо было снять с болота снеговое одеяло, чтобы мороз проник до воды. Снег разгребали лопатами, фанерой.

Работали в две смены днем и ночью, менялись через каждые четыре часа.

Но мороз не сковывал болотистой почвы. Тогда на подмороженную почву укладывали щиты и жерди, они вмерзали и удерживали людей. Однако гусеничный трактор продавливал смерзшуюся корку. Только на 3–4-й день образовалась упругая, скрепленная морозом дорога.

Два дня финны не догадывались о нашей работе. Наши люди совершенно открыто подтаскивали щиты и жерди.

На третий день, когда саперы под командой Мирошниченко (наш специалист по дорогам и минным завалам) вышли разгребать снег, финские орудийные доты открыли по ним огонь.

Бывает на войне удача. Я видел одного артиллериста, который случайно наступил на зарытую в снегу мину. Взрывом его подбросило вверх, слегка опалило и сорвало одежду, но даже не ранило.

Так и здесь. Через каждые два часа финны в течение 20–30 минут ураганным огнем обстреливали дорогу. Снаряды густо ложились по обе стороны, не ближе 1,5–2 метров от проложенного пути они впивались в болото и исчезали, оставляя глубокую и узкую воронку, полную желтой, гнилой воды. Но на дорогу ни один снаряд не упал, и саперы закончили ее через шесть дней без единого раненого. Маленький лесок закрывал их от пулеметного огня противника.