1

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Среди довольно обильных данных письменных источников, характеризующих конфессиональную ситуацию в Золотой Орде, сведения о буддизме единичны. По этой причине нередко даже специальные исследования религии и верований золотоордынских кочевников проявления буддизма в религиозной жизни Золотой Орды либо вовсе не замечают, либо же только допускают возможность ограниченного распространения, имея в виду упоминания в источниках о бахши, а также знаменитую религиозную толерантность Чингизидов, длительное время остававшуюся базовым элементом внутренней политики Монгольской империи[1].

Предположение о связи буддизма в Золотой Орде, как и в других частях Монгольской империи, с уйгурскими бакши представляется вполне оправданным. Надежно документированное использование уйгурской письменности с достаточной очевидностью свидетельствует присутствие в чиновном аппарате золотоордынских ханов людей, происхождением и культурой связанных по преимуществу с буддийским миром. Уйгуры, эти "первые учителя и первые чиновники монголов", ко времени возвышения Чингиз-хана, как известно, имели свою государственность на территории современного Синьцзяна – Турфанское идикутство. Они обосновались здесь в IX в. и в течение трех столетий создали утонченную космополитическую цивилизацию. Если в пору сложения Уйгурского каганата в Северной Монголии уйгуры в качестве государственной религии выбрали манихейство, то позже в Восточном Туркестане они отказались от него в пользу несторианского христианства и буддизма. Хотя отдельные группы уйгуров придерживались других верований – так, уйгуры Караханидского каганата, были мусульманами, а уйгуры, кочевавшие в Восточном Дашт-и Кыпчаке, возможно, оставались язычниками [Костюков, 2005] – к началу XIII в. большинство уйгуров исповедовало буддизм [Rachewiltz, 1983, p.282; Li Tang., 2005; Кадырбаев, 1993, с.35-38]. Поэтому само наименование "уйгур", как справедливо заметил Д.ДеВииз, имеет для Золотой Орды даже более определенные "буддийские" коннотации, чем термин бакши. Тем более, что обычно бывает трудно установить, какой смысл имело последнее слово в каждом конкретном случае, так как оно могло обозначать и буддийских монахов, и писцов, искушенных в уйгурской грамоте, а в некоторых случаях, вероятно, и религиозных "специалистов" не-буддийской традиции [DeWeese, 1994, p.82-83].

Устойчивость буддийского аспекта этнонима "уйгур" особенно убедительно иллюстрируется сообщением Шильтбергера. Касаясь своего пребывания в Сибири, он рассказывает, что "туземцы поклоняются Христу наподобие трех царей, пришедших для принесения ему жертв в Вифлеем, где видели его в яслях. Посему можно видеть в их храмах изображение Христа, представленного в таком виде, как его застали три царя, и перед этими образами они молятся. Приверженцы сего толка называются угин; они и в Татарии встречаются в большом числе"  [Шильтбергер, 1866, с.35]. Необходимо отметить, что в литературе существует традиция причислять рассказ Шильтбергера к свидетельствам распространения в Золотой Орде христианства  [см., напр., Алексеев, 1941. с.58; Скобелев, 2005]. Эта точка зрения, опирающаяся на данные других источников о бытовании в восточной части Золотой Орды в XIV в. христианства и подкрепляемая подчас весьма остроумными аргументами, не вполне удовлетворительно согласуется с оценкой сюжета самим Шильтбергером. Если бы Шильтбергер видел в Сибири несториан, он, надо полагать, нашел бы у них более внятные черты христианской догматики и обрядности. Между тем, Шильтбергер как раз не склонен как-то отождествлять угинов, т.е. уйгуров с христианами, но лишь сообщает, что в их храмах есть изображения младенца, напомнившие ему евангелический сюжет о трех волхвах. К чести "простого баварского солдата" он избежал весьма распространенного заблуждения, свойственного и гораздо более образованным путешественникам того времени, принимавшим буддийские храмы и обычаи за христианские. Одну из главных причин этой ошибки объяснил Иосафат Барбаро: "Я думаю, что религия жителей Катая языческая, хотя многие свидетели из Джагатая и других наций, побывавшие там, уверяют, что они христиане. Когда я их просил обосновать свое мнение, то ответ прозвучал так: у них в храмах есть такие же изображения, какие обычно бывают у нас"  [цит. по Куркчи А.И., 1996, с.55, прим.18]. Знаменательно, что в замешательство при первой встрече с буддистами пришел даже столь не склонный к самообману наблюдатель как Рубрук: "В вышеупомянутом городе Кайлаке они  (Югуры – В.К.) имели три кумирни; в две из них я заходил, чтобы увидеть эти безумия. В первой я нашел некоего человека, имевшего у себя на руке крестик из чернил; отсюда я поверил, что он — христианин, ибо на все, что я спрашивал у него, он отвечал как христианин. Поэтому я спросил у него: «Почему же вы не имеете здесь креста и изображения Иисуса Христа?» Он ответил: «У нас это не в обычае». Отсюда я поверил, что они христиане, но пренебрегают этим по недостатку образования. Все же я там видел за сундуком, служащим им вместо алтаря, на который они ставят светильники и жертвы  (oblationes), какое-то изображение, имевшее крылья, как у святого Михаила, и другие изображения вроде епископов, державших пальцы как бы для благословения"  [Рубрук, 1993, с.111]. О действительной силе заблуждения можно судить по тому, что в работах, посвященных истории христианства в Центральной Азии, этот рассказ обычно преподносится как описание несторианской церкви  [см., напр., Никитин, 1984; Байпаков, 1994, с.97; Железняков, 2002. с.302] – несмотря на откровенно уничижительные определения увиденного Рубруком как "безумства","кумирни" и "жрецы идольские", несмотря на отсутствие в посещенных им кумирнях какого-либо изображения креста или Иисуса, несмотря на многие точные признаки буддизма, отмеченные в описании Н.П. Шастиной  [Рубрук, 1993, с.212-213], наконец, несмотря на то, что несколькими страницами далее Рубрук сообщает, что он и его спутники в 3 лье, т.е. менее чем в 15 км, от Каялыка "нашли поселение совершенно несторианское. Войдя в церковь их, мы пропели с радостью, как только могли громко "Радуйся, царица", так как давно уже не видали церкви (курсив мой – В.К.)"  [Рубрук, 1993, с.117][2].

Особую ценность информации Шильтбергера придает то обстоятельство, что она относится к началу XV в. и, следовательно, демонстрирует сохранение активности буддизма в условиях, когда золотоордынская элита, казалось бы, уже давно сделала окончательный выбор в пользу ислама. Более того – Шильтбергер ознакомился с верованиями населения Урала и Западной Сибири, участвуя в походе Едигея, который, по мнению исследователей, если не завершил утверждение ислама в Золотой Орде, то, по меньшей мере, много способствовал ее окончательной исламизации. Это позволяет думать, что до того как ислам был провозглашен государственной религией, популярность буддизма и его политическое влияние могли быть весьма высокими.

Судя по некоторым данным источников, золотоордынские буддисты  играли важную роль в попытках преодоления раскола Монгольской империи, предпринимавшихся в конце XIII – начале XIV в. Как известно, сразу же после смерти Менгу-Тимура Джучиды изъявили готовность признать сюзеренитет Хубилая. По словам Рашид ад-Дина, "Ногай, Куинджи и Туда-Менгу, посоветовавшись, послали к кану Нумугана[3] и доложили: "Мы покоряемся и все явимся на курилтай"" [Рашид ад-Дин, 1960, с.171]. И хотя курултай не состоялся, какие-то подвижки, если не к восстановлению целостности империи, то к уменьшению угрозы открытых столкновений, все же произошли. На это, в частности, указывает письмо Текудера, направленное в 1283 г. мамлюкскому султану Калауну, в котором ильхан советует "мятежнику" быть сговорчивей и подчиниться, ибо Чингизиды вновь едины и сильны. Текудер был мусульманином и правил под именем Ахмад, мусульманином же был и Туда-Менгу. Это обстоятельство могло хотя бы отчасти сгладить противоречия между правителями западных монгольских улусов и ослабить союз Золотой Орды и Египта. Отсутствие враждебности в отношениях Туда-Менгу и Ахмада, в известной степени, свидетельствуются тем, что Ахмад, потерпев поражение от Аргуна, пытался бежать в Дербент [Рашид ад-Дин, 1946, с.110].

По мнению П.Джексона, прямым результатом прекращения джучидо-толуидской усобицы можно считать всплеск военной активности Золотой Орды в Европе во второй половине 1280-х гг., однако, считает он, мирный период продолжался весьма недолго, сменившись новым обострением отношений между Золотой Ордой и Ильханатом, что выразилось в золотоордынских набегах на пограничные территории Ильханата в 1288 и 1290 г. [Jackson, 2005, p.198-199]. Последнее утверждение, на мой взгляд, нуждается в пояснениях. Инициатива признания сюзеренитета Хубилая и примирения с Хулагуидами, учитывая сомнительную дееспособность Туда-Менгу, надо полагать, исходила от Ногая и Коничи (Куинджи). У них были основательные причины к тому, чтобы желать и добиваться мира и законности в пределах de jure единой Монгольской империи. Восстановление системы имперского управления обещало региональным лидерам масштаба Ногая и Коничи, по меньшей мере, возможность апеллировать к Ханбалыку в случаях конфликта с Сараем и претендовать на долю в имперских доходах с завоеванных стран. Были и персональные мотивы. Коничи, возвращение Улуса Джучи в имперскую сферу сулило обретение прежнего статуса Кок-Орды, т.е. большую свободу и независимость от сарайских ханов, а также избавление от угрозы войн, то и дело разгоравшихся у границ его владений. Ногай же, видимо, лишь с санкции Хубилая мог осуществить свои честолюбивые замыслы и либо получить легитимную власть над Джучидами подобно тому, как это однажды уже удалось Берке, либо по примеру Хулагу стать основателем новой династии ильханов.

Стремление Коничи и Ногая к примирению с Толуидами прописано в источниках с достаточной определенностью. Так, Рашид ад-Дин констатирует, что Коничи (кстати, приходившийся ильхану Ахмаду, вступившему на трон в том же 1282 г., двоюродным братом) "...был долгое время правителем улуса Орды и другом и приверженцем Аргун-хана, а потом и государя ислама, Газан-хана… Он всегда посылал [к ним] гонцов с изъявлением любви и искренней дружбы" [Рашид ад-Дин, 1960, с.67]. В «Юань Ши» есть сообщение о пожаловании Хубилаем в феврале 1288 г. принцу Коничи 500 унций серебра, жемчужного ожерелья и комплекта дорогих одежд [Allsen, 1987, p.21]. Касаясь отношений Ногая с Ильханатом, Рашид ад-Дин пишет: "…Нокай с Абага-ханом и Аргун-ханом положил начало искренней дружбы и единения, в … году он послал к Абага-хану свою жену с сыном своим Тури и одного эмира и сватал у него двух дочерей. Он [Абага-хан] выдал одну дочь за Тури. …Когда между ним [Нокаем] и Токтаем наступили раздор и война, он посылал постоянно к государю ислама [Газан-хану], …умоляя [его] о помощи и хотел стать зависимым от его высочайшей особы" [Рашид ад-Дин, 1960, с. 86-87]. Вряд ли следует принимать все детали этого сообщения на веру[4], но, в целом, оно объективно отражает заинтересованность и старания Ногая после смерти Менгу-Тимура примириться с Толуидами.