Экономика интересует?

ahmerov.com
загрузка...

2

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

У Рашид ад-Дина помимо рассказа о приезде в Иран жены и сына Ногая есть сообщение еще об одном посольстве от улуса Ногая, прибывшем в Иран весной 1288 г. О нем Рашид ад-Дин, как правило, избегающий вдаваться в подробности немусульманских верований ильханов, рассказал довольно обстоятельно: "7 числа месяца раби'-ал-авваль [11 IV] от улуса Нокая приехали гонцы на берег Джуй-и нов и доставили шариль. У идолопоклонников такое [поверье] есть: когда сжигали Шакьямуни-бурхана, его пишдиль, кость прозрачная, подобно стеклянному шарику, не сгорел. Мнение у них такое: если кого-либо, кто достиг высокого положения, подобно Шакьямуни-бурхану, будут сжигать, шариль его не сгорит. Короче говоря, когда его [шариль] везли, Аргун-хан вышел навстречу, его осыпали деньгами, ликовали и несколько дней предавались пиршествам и увеселениям" [Рашид ад-Дин, 1946, с.117-118]. Шариль, как следует из пояснений Рашид ад-Дина, в то время был тем же, чем он остается в буддийской ритуальной практике и поныне – телесными останками покойного святого, избранного перерожденца, сравнимого по своей святости с Буддой[5]. Возможность совершения подобного дара Ногаем, как представляется, свидетельствует о наличии в его улусе многочисленной и надлежащим образом организованной общины буддистов. Кроме того, неординарность подарка, преподнесенного Аргуну, со всей очевидностью свидетельствует намерение Ногая использовать для укрепления связей с Толуидами конфессиональный ресурс.

В идеологическом арсенале империи буддизм в то время был, пожалуй, единственной,  если не считать Ясу, силой с интеграционными потенциями. В начале 80-х гг. XIII в. в Юаньском Китае, несмотря на то, что веротерпимость оставалась краеугольным камнем внутренней политики Хубилая, буддизм превратился, по существу, в государственную религию. Ключевые посты в правительстве принадлежали буддистам; двор императора и монгольская знать исповедовали "синкретическую", по определению П.Рачневского, религию, в которой к тибетскому буддизму были примешаны традиционные монгольские и китайские культы [Ratchnevsky, 1970, p.443], все большую популярность буддизм приобретал в рядовой массе монголов[6]. Благоприятные условия для укрепления буддизма складывались в Ильханате, жизненно зависевшем от идеологической, дипломатической и военной поддержки имперского центра и имевшем с ним тесные экономические, политические и культурные связи[7]. Во владениях Аргуна большинство монголов, подобно своим соплеменникам в Китае, отдавали предпочтение тибетскому ламаизму [Morgan, 1988, p.158][8], а в правящем роде принадлежность буддийской конфессии была, можно сказать, правилом. Буддистами были Хулагу, Абага, Аргун, Гейхату, Байду, "великим искусником на поприще бахшиев" вырос получивший буддийское воспитание Газан; только Текудера и Олджайту в молодости приобщали к христианству. Когда Текудер, сменивший первоначальное христианство на ислам и взявший имя Ахмад, в 1282 г. занял ханский престол, буддизм в Ильханате подвергся притеснениям[9]. Перемена религиозной политики вызвала недовольство монгольской аристократии как в Иране, так и в Ханбалыке. Хубилай, несмотря на выказываемую Ахмадом лояльность [Allsen, 1991, p.228], не торопился с конфирмацией новоявленного мусульманина и даже грозил прибегнуть к силе, если преследования буддистов будут продолжаться [Spuler, 1985, s.149-159]. Т.Оллсен приводит ряд фактов, свидетельствующих о том, что Хубилай одобрил выступление Аргуна против Ахмада и оказал ему поддержку еще до того, как решился исход борьбы [Allsen, 2001, p.27-28]. Знаменательно, что Хубилай обставил интронизацию Аргуна небывалыми до того знаками благосклонности, а признательный Аргун с самого начала своего правления позиционировал себя усердным буддистом и гонителем ислама.

В таких обстоятельствах Ногай для достижения поставленных целей должен был обнаружить перед Толуидами, по меньшей мере, готовность к защите и поощрению распространения буддизма в улусе Джучи[10]. Не известно, насколько увлечение Туда-Менгу суфизмом приблизило его отстранение от власти, и какую роль сыграл в этом Ногай, но отправление к Аргуну посольства с раритетным буддийским даром является лучшим свидетельством прагматичности Ногая. Следует отметить, что в литературе Ногаю – в соответствии с переводом В.Г.Тизенгаузена [Тизенгаузен, 1941, с.68] – нередко приписывается командование пятитысячным золотоордынским корпусом, вторгшимся в Азербайджан в конце того же месяца, в котором Аргун принимал из рук его послов буддийскую святыню[11]. Однако совершенно очевидно, что перевод Ю.П.Верховского, указывающий руководителями набега Тама-Токту и Буку, более надежен. Конечно, в борьбе со своими противниками Ногай не раз проявлял виртуозное коварство, но в этом случае трудно вообразить причины, которые бы побудили его одновременно с отправкой посольства к Аргуну наброситься на иранское пограничье, да еще со смехотворно малыми силами. Численность корпуса, тактика его руководства и время, выбранное для набега, заставляют думать, что акция 1288 г. имела демонстрационный характер и была призвана предотвратить нежелательное для Тула-Буги и его соправителей сближение Ногая с Аргуном[12]. Это тем более вероятно, что отношения между Ногаем и Тула-Бугой, как свидетельствуют арабские и русские летописи, к тому времени уже были испорчены. Следующий набег 1290 г., осуществленный уже большими силами и, по всей видимости, согласованный с вторжением в Хорасан войска Хайду, можно считать очередным вызовом Тула-Буги политике Ногая. Не удивительно, что вскоре, в том же 1290 г. или в 1291 г., Ногай организовал переворот и посадил на престол сына Менгу-Тимура Тохту.

По словам Рашид ад-Дина, незадолго до своего воцарения Тохте пришлось искать убежища в улусе Биликчи, сына Беркечара. Тохту якобы собирались убить его братья, заметив в нем опасные признаки храбрости и мужества. Укрывшись у Биликчи, Тохта обратился к Ногаю, умоляя о защите и обещая до смерти оставаться в подчинении у своего старшего родича и заступника [Рашид ад-Дин, 1960, с.83]. Однако, судя по той версии перехода власти к Тохте, что отразилась в арабских источниках, если царствовавшие братья и злоумышляли против Тохты, то только потому, что видели в нем конкурента, продвигаемого на престол Ногаем.

Тохта в качестве правителя Золотой Орды в тот момент идеально соответствовал замыслам Ногая. И дело не только в молодости Тохты или данных им благодетелю клятвах верности и повиновения. Едва ли меньшие выгоды Ногаю сулило использование родственных и конфессиональных связей Тохты. Поскольку большинство источников характеризует Тохту как буддиста, есть резон полагать, что его ближайшее окружение тоже исповедовало буддизм. В первую очередь это относится к воспитателю и тестю молодого хана, эмиру Салджидай-гургэну, стоявшему во главе золотоордынской ветви влиятельного "катунского" племени кунгиратов[13]. Женою Салджидая была внучка Толуя Келмиш-ака (или Беклемиш-ака). Ее отец ­– Хутухту(или Кутукту), сын Толуя и дочери найманского Кучлук-хана Лингкум-хатун [Рашид ад-Дин, 1960, с.104][14]. С Келмиш-ака Тохта состоял в еще более близком родстве, чем с Салджидай-гургэном: по одной версии она была его бабушкой, по другой – прабабушкой[15]. Согласно Рашид ад-Дину, Келмиш-ака на протяжении многих лет являлась деятельнейшей поборницей улучшения отношений между Джучидами и Толуидами[16]. Буддийское вероисповедание Келмиш-ака и Салджидая с достаточной определенностью явствует из контекста рассказа Рашид ад-Дина о разногласиях их сына со своей женой – дочерью Ногая: Яйлаг принадлежал к "религиозной общине уйгуров", и его неприятие ислама разделяла вся его семья [Рашид ад-Дин, 1960, с.84].

Совпадение интересов семьи Салджидая и Ногая, как следует из обстоятельств освобождения Нумугана, наметилось сразу же после смерти Менгу-Тимура, а, судя по тому, что Рашид ад-Дин называет именно Салджидая "причиной …того, что Токтай с его [Ногая – В.К.] помощью стал государем" [Рашид ад-Дин, 1960, с.104-105], со временем оно переросло в сотрудничество, увенчавшееся возведением Тохты на трон. С переходом власти к Тохте для осуществления планов Ногая, казалось, сложились самые благоприятные условия. В Иране место умершего Аргуна занял не менее ревностный буддист Гейхату. С золотоордынскими буддистами Ногай породнился, выдав замуж свою дочь Кабак за сына Салджидая. Между Сараем и Тебризом установились регулярные дипломатические и экономические связи[17], но в 1294 г. умер Хубилай, и ситуация усложнилась. Преемник Хубилая не имел и малой доли авторитета своего великого деда, так что захвативший в Ильханате власть Газан взял курс на достижение большей независимости от Ханбалыка, начав с перехода в ислам и наложения строгих ограничений на буддистов[18]. В изменившихся условиях интересы золотоордынских кланов разошлись, и, очевидно, в первую очередь, распался альянс Ногая и Салджидая. Характерно, что формальным поводом к разрыву послужил конфликт на религиозной почве в доме Салджидая, возможно, инспирированный самим Ногаем. Когда Кабак вдруг перешла в ислам, муж и его родственники подвергли новообращенную мусульманку остракизму. На жалобы дочери Ногай ответил… требованием удалить из ставки Токты Салджидая. В его послании к Тохте прозвучала истинная причина демарша: "сколько я понес трудов и тягот, …чтобы хитростью освободить для тебя трон Саин-хана, а теперь на этом троне правит карачу Салджидай" [Рашид ад-Дин, 1960, с.84]. Ногай, взяв в 1296-97 г. титул хана и начав войну с Тохтой, видимо, рассчитывал на сочувствие Газана к его борьбе с буддистами. Но Газан, заявляя о нейтралитете и желании примирить враждующих Джучидов, в решающий момент фактически стал на сторону Тохты, позволив ему использовать против Ногая корпус, несший пограничную службу у Дербенда. Причина, по которой Газан не решился взять под свой сюзеренитет Ногая и выступить против Тохты и поддерживавшей его буддийской общине, по-видимому, заключалась в нежелании вызвать новые трудности в отношениях с Ханбалыком.