4

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Скелет мужчины 25-30 лет  (по определению Д.И.Ражева, монголоида или, скорее, метиса с преобладанием монголоидного компо­нента) лежал ближе к восточной-юго-восточной стенке. Погребение было совершено в вытянутой на спине позе, с простертыми вдоль ту­ловища руками, головой на юг-юго-восток. Лицевая часть черепа обращена вверх, кости кисти левой руки находились под тазовыми костями. У кисти правой руки лежали 2 же­лезных стремени. Справа от туловища – остатки бере­стяного колчана, в котором были оставлены 2 стрелы с железными нако­нечниками. Меж колен­ных суставов лежал железный нож, а под правой бедренной ко­стью – сшитая из шелковой ткани сумочка-каптаргак с кресалом калачевидной формы. В ротовой полости обнаружен обломок серебряного проволоч­ного кольца диаметром около 1,5 см. На внутренней стороне зубов ниж­ней челюсти и на костях таза зафиксированы фрагменты шелко­вой ткани. Под костями скелета в нескольких местах фиксировались куски березовой коры, обращенные берестой в полу могилы. В могиле были найдены также 6 крупных железных гвоздей  (из них 4 – с загнутой в одну сторону и слегка раскованной шляпкой и 2 – стержни без шляпок). Один гвоздь лежал на правой тазовой кости, остальные в беспорядке лежали возле черепа. На двух гвоздях сохранились волокна древесины. Назначение гвоздей не вполне понятно. Гвозди такой формы и размеров, судя по публикациям, служили исключительно для скрепления внутримогильных деревянных конструкций – рам и гробовищ, однако в данном случае им, несомненно, была отведена другая роль.

По стременам  (тип ДII в классификации Г.А.Федорова-Давыдова) и наконечникам стрел  (тип БXI), комплекс уверенно датируется XIII-XIV вв. Эта датировка подтверждается основными параметрами самого погребения: в восточ­ноевропейской степи тип ЖI, к которому должно быть отнесено погребение  (могила простой формы, без костей коня, с ориентировкой умершего головой на юг), по Г.А.Федорову-Давыдову, встречается только в золотоордынское время  [Федоров-Давыдов, 1966, с.151].

Общими чертами погребений из могильников "Мамуу-Толгой" и Сарбулат-2, таким образом, являются обжиг внутримогильных деревянных конструкций, южная ориентировка погребенных, обматывание головы шелковой тканью, вкладывание в рот ценностей  (в первом случае, мо­нет, во втором – обломка серебряного колечка). Возможно, к одной системе культовой символики относятся также монеты, лежавшие в области таза и груди погребенной в могильнике "Мамуу-Толгой" и железные гвозди из погребения в могильнике Сарбулат-2. Последние по месту расположения могут быть сопоставлены с монетами, часто локализующимися в золотоордынских погребениях возле головы умерших, а также с находкой железного штыря на груди покойного в "мусульманской" части Такталакчукского могильника на востоке Татарстана[32]. Эту находку Е.П.Казаков рассматривает в связи с аналогичным расположением золотоордынских монет в двух погребениях  (и цепочки с подвеской в третьем) того же могильника, привлекая для объяснения (помимо угорских параллелей) зафиксированный Н.Ф.Катановым у тюрков обычай класть монету в область сердца умершего  [Казаков, 1978, с.70]. Н.Ф.Катанов нашел этот обряд у бельтиров – родоплеменного подразделения хакасов. Давнее знакомство хакасов с буддизмом и словесная форма обряда  ("Пусть счастье и душа его будут хороши") позволяют видеть в нем вероятную реминисценцию буддийского похоронного ритуала  [Катанов, 1894, с.118].

Все названные признаки даже по отдельности не слишком часто встречаются в монгольское время, в совокупности же они, как представляется, достаточно веско удостоверяют принадлежность рассматриваемых памятников к одной культурной матрице. В этническом плане, учитывая состояние археологической базы данных восточной оконечности Степи и ее периферии, исключающее сколько-нибудь уверенные определения, с большой осторожностью можно предлагать киданьскую атрибуцию памятников. Некоторые основания для этого дают исследованные в китайской провинции Гирин погребения XI - начала XII в., считающиеся киданьскими. Указанные погребения совершены под земляными насыпями, в большинстве – в простых ямах, по обряду трупоположения, в вытянутой на спине позе. Инвентарь бедный: сосуд у головы, кости барана в заполнении головной части могилы. В трех случаях во рту погребенных были обнаружены монеты. Кроме рядовых погребений есть серия богатых, в больших каменных и кирпичных склепах. Мумифицированные тела покойных лежат на специальном ложе, либо в каменном или деревянном гробу, вытянуто на спине, головой обычно на восток, северо-восток, север, но иногда и в противоположном направлении. В одной такой могиле, исследованной в уезде Факу, руки, ноги и туловище женщины были обмотаны полосками шелка, шелковым же саваном было покрыто все тело, а лицо и часть груди - вуалью, вуаль была заткнута также в рот. Инвентарь  [в тех редких случаях, когда погребение не разграблено] разнообразный, причем размещен он обычно в согласии с традиционной планировкой монгольской юрты  [Ивлиев, 1990].

В поддержку гипотезы о буддийском облике погребений из могильников "Мамуу-Толгой" и Сарбулат-2, как предуведомлялось выше, целесообразно привлечь находки монет. Обычай включать монеты в состав погребального инвентаря известен по всему миру у различных народов с древнейших времен вплоть до современности. Относительно его семантики в культурах античности и средневековья существуют различные точки зрения[33]. В археологической литературе подобные находки рассматриваются, в первую очередь, в качестве показателя достижения обществом определенного уровня социально-экономических отношений, что, если обратить внимание, например, на встречаемость монет в кочевнических погребениях Восточной Европы в XII-XIV вв., может показаться совершенно справедливым[34].

В западной части Золотой Орды Е.М.Пигаревым зафиксировано более 200 погребений с монетами, причем их пространственное и хронологическое распределение, в целом, соответствует тезису о социально-экономической обусловленности данного признака  [Пигарев, 1995; Пигарев, 2000]. В традиционных верованиях средневекового населения Степи загробный мир был устроен по образцу земного, и умершего для благополучного посмертного существования нужно было снабдить наиболее полезными вещами, так что, в умозрительном плане, в обществе с развитыми формами торговли и обмена наделение умершего деньгами следовало бы признать естественным. Вместе с тем, механизм формирования и распространения обычая не ясен. Ряд обстоятельств препятствует тому, чтобы считать его закономерным плодом развития традиционной кочевой культуры[35]. Как известно, далеко не всякий предмет повседневного обихода кочевника включался в состав погребального инвентаря, особенно из числа тех, которые сравнительно недавно вошли в быт. Сомнения усугубляются имеющимися в источниках жалобами путешественников на невозможность купить у золотоордынских кочевников даже продукты питания, что свидетельствует о сравнительно слабой вовлеченности кочевого хозяйства в товарно-денежные отношения. Все это заставляет обратить внимание на возможные внешние импульсы формирования обычая. Ключом к решению вопроса могут послужить те монетные находки, что были обнаружены во рту погребенных  (а также, видимо, те, которые зафиксированы в руках умерших)[36]. Подобная локализация, подразумевающая стремление исключить случайную утрату монеты и создать условия для того, чтобы она всегда была "под рукой" умершего, недвусмысленно указывает на повышенную ценность монет сравнительно с другими предметами погребального инвентаря и, косвенно, на иную их функцию.