8

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Приведенные параллели, на мой взгляд, достаточны для признания предпочтительности буддийской версии перед любой другой. С учетом того, что по составу инвентаря комплекс кургана 3 могильника Сарбулат-2 является типичным кочевническим захоронением, его следует считать археологическим памятником, демонстрирующим исповедание буддизма частью золотоордынского кочевого населения. Разумеется, было бы преждевременно оценивать степень популярности буддизма в кочевой среде Золотой Орды, основываясь только на частоте встречаемости таких признаков как находки монет во рту, южная ориентировка и т.д. Даже оставляя за скобками анализа известный феномен консервативности погребального обряда, в силу которого конфессиональная принадлежность неофита при совершении похорон обычно отступала на дальний план перед вековыми традициями, следует допустить, что в ином контексте указателями на буддизм могут выступать совсем другие признаки. Так, например, два впускных погребения из курганов 6 и 7 Шумаевского II могильника  (Ташлинский район Оренбургской области), отнесенные авторами раскопок к домонгольскому времени  (датировка золотоордынским временем отнюдь не исключается) в большинстве основных признаков рознятся с погребением в могильнике Сарбулат-2  [Моргунова и др., 2003, с.90-93, 107-117, рис.57, 60, 70-74][47]. Вместе с тем целый ряд черт, таких как бальзамирование, обмотка головы и туловища умершего полосами шелковой ткани, оснащение погребального костюма металлическими предметами, наличие в инвентаре мелких изделий из камня, проволочные медные сетки на руках и ногах находит соответствия в элитных киданьских погребениях из северных провинций Китая  [Ивлиев, 1990]. Любопытно, что для бальзамирования в шумаевском погребении была использована ртуть[48]; возможно, это был способ, подобный тому, который наблюдал французский путешественник на похоронах монгольского князя: "Выбирают несколько самых красивых детей обоего пола и заставляюсь их глотать ртуть до тех пор пока они не умрут; в таком случае, как утверждают монголы, они не теряют своего натурального цвета лица и кажутся как бы живыми. Трупами этих несчастных окружают труп князя, которому они должны прислуживать и по смерти"  [Кастанье, 1905, с.184].

Правомерность выделения в качестве диагностирующих буддийское влияние таких признаков как "южная ориентировка" и "монеты (драгоценности) во рту" убедительно подтверждают материалы обширных некрополей Маячный I и Маячный II, расположенных на бэровском бугре у городища Красный Яр в Астраханской области (у слияния Ахтубы и Бузана). Памятники датируются второй половиной XIII в. – первой четвертью XIV в.[49] К сожалению, результаты раскопок опубликованы пока фрагментарно, но то, что автору удалось почерпнуть из имеющихся в литературе сообщений [Васильев, 1994; Васильев, 1995; Васильев, 1999; Васильев, 2001; Васильев, Гречкина, 2000; Котеньков, 2004; Котеньков, 2005; Морарь, 2002; Пигарев, 1992; Пигарев, 1995; Пигарев, 2000], а более всего – из любезных консультаций Д.В.Васильева, свидетельствует об обилии в захоронениях Маячного признаков, свойственных погребальной практике этносов, исповедовавших буддизм. Речь идет прежде всего о впечатляющей серии из почти трех десятков погребений с южной ориентировкой[50]. В двух десятках погребений здесь обнаружены монеты (8 располагались во рту погребенных, 8 – в руках, 4 – под головой), причем большая часть находок с монетами, в том числе с монетами во рту, сосредоточена в погребениях с южной ориентировкой. На Маячном бугре также открыты 3 погребения, совершенные по обряду трупосожжения. В двух случаях остатки кремации находились в золотоордынских красноглиняных корчагах, в одном были рассыпаны в гробу вдоль левой ноги человека, захороненного головой на юг (среди пережженных костей найдены фрагменты золотых серьги и пластинки). По мнению Д.В.Васильева, в последнем погребении можно подозревать проявление обрядности чжурчжэней, которые в ходе жертвоприношений на похоронах знатных лиц помещали в могилу останки сожженных слуг и лошадей  [Ларичев, 1998, с.57-58]. В одной могиле гроб стоял на трех сырцовых кирпичах  (похожим образом был установлен гроб в «Мамуу-Толгое» – на три поперечные плахи). Особенно красноречивым фактом следует признать зарегистрированную в части погребений с южной ориентировкой позицию кисти правой руки умершего около лица, что является характерной чертой канонической позы покойного в буддийском погребальном обряде[51]. В могилах этой группы на дне иногда встречаются также следы огня (в одном случае гроб был поставлен на толстый слой углей), а также скопления семян проса, винограда, дыни. Засыпание мертвеца зернами проса, ячменя или пшеницы считается древнейшей деталью похоронного ритуала, возникшей и развившейся у оседлых народов. В Туве она сохранилась до современности в ламаистском погребальном обряде  [Потапов, 1969, с.391]. В связи с этим интерес в рассматриваемом здесь аспекте представляют те золотоордынские кочевнические погребения, в которых засвидетельствованы находки семян культурных и дикорастущих растений.

Из всего вышеизложенного резонно сделать вывод о целесообразности продолжения поиска признаков буддизма в погребальных памятниках как городского, так и кочевого населения Золотой Орды. Помимо обрядовых черт маркерами буддизма с известными ограничениями могут быть предметы инвентаря с буддийской символикой  ("ваджра", "спаренные рыбы", "пылающая жемчужина" и др.), подобные тем, что найдены в уйгурских, кимакских и кыргызских погребениях  [Алехин, 1992; Алехин, 1998], материалы из числа буддийских "поминальных драгоценностей" и др. Разумеется, вряд ли следует ожидать выявления в имеющемся фонде золотоордынских погребений, особенно степных, большого числа комплексов, которые можно было бы с полной уверенностью определить как буддийские. Препятствием тому является не только длительное, повсеместное и независимое от религиозной самоидентификации умершего и устроителей похорон облечение важнейшего обряда перехода в традиционную шаманистскую форму, но и многовековое сосуществование в Центральной Азии универсальных религий, не прошедшее бесследно для их обрядовой сферы[52]. Поэтому надо ожидать, что не только отдельные потенциально "буддийские" признаки, но и их комбинации не всегда позволят вынести твердый вердикт относительно вероисповедания погребенного. Тем не менее, тестирование золотоордынских погребений на соответствие буддийскому  (а равно и христианскому[53]) обряду, а также выявление в них специфических черт культуры кочевых и оседлых народов Центральной Азии и сопредельных территорий представляются назревшими.

Общепринятая в археологии модель религиозной истории Золотой Орды в определенном смысле является зеркальным отражением общепринятой модели истории этнической. В традиционном изображении этнических процессов на золотоордынской сцене различают только две фигуры – кыпчакское большинство и едва осязаемое монгольское меньшинство, и констатируют постепенную ассимиляцию меньшинства большинством. В свою очередь, в религиозном аспекте весь кочевой сегмент Золотой Орды, т.е. кыпчаки и монголы, характеризуется как языческий, а городской или торговый как мусульманский; причем ислам как идеология экономически лидирующего торгового компонента с появлением потребности в общегосударственной религии закономерно получает эту роль. Относительная однородность кочевнических погребений и сравнимая с ней однородность погребений городских некрополей интерпретируются как убедительное подтверждение религиозной  (а для степи – и этнической) гомогенности соответствующих частей золотоордынского населения. На самом деле, письменные источники рисуют, конечно же, гораздо более сложную и красочную картину этнической структуры и религиозной жизни Золотой Орды, а археологические материалы при непредвзятом рассмотрении способны эту картину с приемлемой наглядностью проиллюстрировать.