Глава 11. В тисках системы

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 

 

«10 июля пресса сообщила об аресте Берия, обвиненного в том, что он был английским шпионом и ярым врагом народа. По официальным сведениям, суд, вынесший смертный приговор, и казнь Берия состоялись в декабре 1953 года; по другим же сведениям, исходившим, в частности, от Хрущева, он был расстрелян сразу же после ареста. Общество имело все основания задуматься о смысле свержения Берия… Скрывая обстоятельства убийства Берия и прикрываясь мнимым соблюдением „законности“, его противники заботились прежде всего о собственной безопасности и одновременно утверждали свою легитимность. Чтобы развенчать положительную репутацию, которая стала складываться у Берия, они прибегли к испытанному методу коллективных петиций и массовых митингов против „гнусного предателя“.

 

К сожалению, автор этих строк, известный французский историк, как и его коллеги с Востока и Запада, тоже пошел по протоптанной дорожке. Чего стоили, скажем, утверждения Николя Берта о том, что Л. П. Берия «распространил свое влияние и расставлял свои креатуры далеко за пределами политической полиции», «устранение Берия снова подняло роль армии и избавило ее от угнетающей слежки со стороны госбезопасности»…

И уж вовсе не выдерживает серьезной критики вывод, к которому пришел западный историк:

 

«Конечно, его предшественники Ягода и Ежов были так же внезапно арестованы и казнены по тем же обвинениям. Но 1953 год все же отличался от 1938‑го. Не означало ли устранение Берия возврат к „незаконной практике“? Или же оно было, наоборот, еще одним шагом, сделанным по пути к законности и смягчению полицейского режима? Действительно, это событие казалось таким же двусмысленным, как и роль, сыгранная Берия после смерти Сталина, и в равной мере объяснялось как борьбой за власть, так и начинавшейся „оттепелью“. Обстоятельства устранения Берия, последовавший за мнимым следствием расстрел без настоящего суда, фантастические обвинения в лучших сталинских традициях, выдвинутые против него, свидетельствовали о сложности политической обстановки летом 1953 года и трудностях перехода к системе, где беззаконие уступило бы место законности. Могущество госбезопасности не оставляло противникам Берия иного выхода, кроме заговора и немедленной его казни, которая позволяла предотвратить возможную попытку его сторонников организовать контрзаговор. Но, учитывая расширение опоры власти Берия, его реальный авторитет и то, что Система подчеркивала отныне свою приверженность законности, противники Берия не могли признаться, что они просто ликвидировали грозного шефа политической полиции, к тому же надевшего личину респектабельного и „либерального“ политика…»

 

Если следовать логике исследователя советской истории, у Хрущева, Маленкова, вообще у тогдашней партийной верхушки не было другого выхода, как расправиться с товарищем по Политбюро чисто уголовными (будем, наконец, называть вещи своими именами) методами. Но простим Николя Верту пока и это явно несуразное утверждение. В конце концов, в отличие от наших историков, он хотя бы пытается разобраться в случившемся, а не повторяет шитую белыми нитками версию хрущевского Политбюро. Кто до него вообще посмел сказать о том, что не было ни следствия, ни суда над одним из руководителей государства? Советские источники трактуют так называемое устранение моего отца, а точнее, заурядное политическое убийство, совершенно иначе.

Несколько лет назад в советской печати со ссылкой на Маршала Советского Союза Г. К. Жукова был опубликован материал об аресте Л. П. Берия. Его автор якобы рассказал лишь то, что услышал много лет назад от самого Георгия Константиновича. Наверное, вполне допустим вопрос: а почему же молчал этот человек столько лет и решил заговорить лишь «под занавес перестройки»? Никакая цензура препятствий таким (!) публикациям уже не чинила… Но не буду излишне придирчив и не стану с ходу отметать утверждения автора, почему‑то в малейших деталях совпадающие с набившей оскомину официальной версией, изложенной еще на партийных активах лета‑осени 1953 года.

Если вкратце, многократно пересказанная версия звучит так. Жукова вызвал Булганин, тогдашний министр обороны, и сказал маршалу, что надо ехать в Кремль, где в тот день должно было состояться заседание Совета Министров СССР. По словам автора воспоминаний, Георгий Константинович утверждал, что Булганин был возбужден и даже не сразу поздоровался. Сказал лишь, что в Кремле их ждет срочное дело.

 

«Я оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берия не было. Первым заговорил МаЛС11КОВ — о том, что Берия хочет захватить власть, что мне поручается вместе со своими товарищами арестовать его. Потом стал говорить Хрущев. Микоян подавал лишь реплики. Говорили об угрозе, которую создает Берия, пытаясь захватить власть в свои руки. — Сможешь выполнить эту рискованную операцию? — Смогу, — отвечаю я.

Знали, что у меня к Берия давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У нас еще при Сталине не раз были стычки. Достаточно сказать, что Абакумов и Берия хотели в свое время меня арестовать. Уже подбирали ключи… Кстати, мне Сталин прямо однажды сказал, что они хотели меня арестовать. Берия нашептывал Сталину, но последний ему ответил: «Не верю. Мужественный полководец, патриот — и предатель. Не верю. Кончайте с этой грязной затеей». Поймите после этого, что я охотно взялся его арестовать. За дело.

Решено было так. Лица из личной охраны членов Президиума находились в Кремле, недалеко от кабинета, где собрались члены Президиума. Арестовать личную охрану самого Берия поручили Серову. А мне нужно было арестовать Берия.

Маленков сказал, как это будет сделано. Заседание Совета Министров будет отменено, министры отпущены по домам. Вместо этого он откроет заседание Президиума.

Я вместе с Москаленко, Неделимым, Батицким и адъютантом Москаленко должен сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседания в эту комнату.

Меня предупредили, что Берия физически сильный, знает приемы «джиу‑джитсу» (рукопашной схватки).

— Ничего, справлюсь, нам тоже силы не занимать…

…Идем в зал. Берия сидит за столом в центре. Мои генералы обходят стол, как бы намереваясь сесть у стены. Я подхожу к Берия сзади, командую:

— Встать! Вы арестованы. Не успел Берия встать, как я заломил ему руки…»

 

Достаточно, наверно. Как же надо презирать свой народ, чтобы заставить его поверить в сказки о схватке прославленного полководца и одного из членов Политбюро… Кстати, сам Георгий Константинович на сей счет воспоминаний конечно же не оставил и публично свое участие в мифическом аресте не признал. Но для партийной верхушки это уже не имело особого значения: легенда пошла гулять по свету…

Но что‑то же произошло в тот день в Москве? Официальная версия такова: после ареста первого заместителя Председателя Совета Министров СССР и члена Президиума ЦК КПСС Л. П. Берия несколько часов продержали в Кремле, а с наступлением темноты вывезли на гауптвахту Московского военного округа (ПВО). Якобы все месяцы, которые шло следствие, он и содержался там под арестом. Все по той же официальной версии на гауптвахте отец был расстрелян.

Напомним: его арест, как утверждают официальные источники, произошел 26 июня 1953 года. Следствие продолжалось почти полгода. 17 декабря в печати появилось сообщение «В Прокуратуре СССР», где сообщалось:

 

«Следствие по делу Берия и других заговорщиков закончено. Начавшийся на следующий же день суд завершился 23 декабря. В объявленном приговоре Л. П. Берия обвинялся в том, что он „сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, которые ставили своей целью использовать органы внутренних дел против Коммунистической партии и Советского правительства, поставить МВД над партией и правительством для захвата власти, ликвидации советского строя, реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии“. В обвинительном заключении прямо говорилось, что Л. П. Берия и его сообщники строили свои преступные расчеты на поддержку заговора реакционными силами из‑за рубежа, установление связи с иностранными разведками».

 

Кто же оказались «сообщниками» моего отца? В. Н. Меркулов, бывший министр государственной безопасности, а в последнее время министр государственного контроля СССР, В. Г. Деканозов, министр внутренних дел Грузинской ССР, Б. 3. Кобулов, заместитель министра внутренних дел СССР, П. Я. Мешик, министр внутренних дел Украинской ССР, С. А. Гоглидзе, начальник 3‑го управления МВД СССР и Л. Е. Влодзимирский, начальник следственной части по особо важным делам МВД СССР. Все шестеро в последний день суда были расстреляны. Удивительная оперативность, не правда ли?

Есть еще одна немаловажная деталь: судебные заседания, проходившие в Москве 18‑23 декабря 1953 года, были почему‑то ЗАКРЫТЫМИ, что уже само по себе наводит на вполне определенные размышления. Перейдем теперь к составу самого Специального Судебного Присутствия. Председателем его являлся Маршал Советского Союза И. С. Конев. Членами Специального Судебного Присутствия были назначены Н. М. Шверник, председатель ВЦСПС, Е. Л. Зейдин, первый заместитель председателя Верховного суда СССР, Н. А. Михайлов, секретарь Московского обкома КПСС, М. И. Кучава, председатель Совета профсоюзов Грузинской ССР Л. А. Громов, председатель Московского городского суда, К. Ф. Лунев, первый заместитель министра внутренних дел СССР и генерал армии К. С. Москаленко По мнению некоторых историков, «это был самый крупный процесс над сотрудниками органов внутренних дел и государственной безопасности за всю историю их существования». Но почему «процесс века», каким хотели представить его с конца 1953 года, был закрытым? Этот отнюдь немаловажный вопрос, похоже, исследователей не занимает. А жаль. Не здесь ли надо искать ответ на некоторые загадки советской послевоенной, да и не только послевоенной истории?..

Допустим, что все происходило именно так, как принято считать, и процесс в Москве действительно состоялся. Но где же само нашумевшее «Дело Л. П. Берия»? Вот уже несколько лет на эти материалы то и дело ссылаются и публицисты, и историки. Сама же стенограмма закрытого заседания Специального Судебного Присутствия не опубликована и по сей день. Не преданы гласности и материалы следствия, которое, повторяем, почти полгода шло под непосредственным руководством Генерального прокурора СССР Романа Руденко. Почему? И вновь вопрос без ответа.

Конечно же в лучших традициях «перестроечной гласности» и здесь проще всего все свалить в очередной раз на «козни» КГБ. Но не получается. Еще осенью 1992 года начальник Центрального архива Министерства безопасности России полковник Александр Зюбченко признался:

— Очень хочу когда‑нибудь почитать дело Лаврентия Берия. Проблема в том, что у нас этих томов и никогда не было. Я даже не знаю, сколько их вообще. Вся группа дел, связанных с Берия, хранится не у нас. Могу предположить, что их держат под сукном еще и потому, что не все там однозначно с точки зрения правовой оценки этих лиц.

И тем не менее приговор Специального Судебного Присутствия в исполнение был приведен. Во всяком случае, соответствующие акты опубликованы.

 

АКТ

1953 года декабря 23‑го дня Сего числа в 19 часов 50 минут на основании Предписания Председателя Специального Судебного Присутствия Верховного суда СССР от 23 декабря 1953 года за N 003 мною, комендантом Специального Судебного Присутствия генерал‑полковником Батицким П. Ф, в присутствии Генерального прокурора СССР, действительного государственного советника юстиции Руденко Р. А. и генерала армии Москаленко К. С. приведен в исполнение приговор Специального Судебного Присутствия по отношению к осужденному к высшей мере наказания — расстрелу Берия Лаврентия Павловича.

Генерал‑полковник Батицкий Генеральный прокурор СССР Руденко Генерал армии Москаленко АКТ 23 декабря 1953 года зам. министра внутрених дел СССР тов. Лунев, зам. Главного военного прокурора т. Китаев в присутствии генерал‑полковника тов. Гетмана, генерал‑лейтенанта Бакеева и генерал‑майора тов. Сопильника привели в исполнение приговор Специального Судебного Присутствия Верховного суда СССР от 23 декабря 1953 года над осужденными:

1) Кобуловым Богданом Захарьевичем, 1904 года рождения, 2) Меркуловым Всеволодом Николаевичем, 1895 года рождения, 3) Деканозовым Владимиром Георгиевичем, 1898 года рождения, 4) Мешиком Павлом Яковлевичем, 1910 года рождения, 5) Влодзимирским Львом Емельяновичем, 1902 года рождения, 6) Гоглидзе Сергеем Арсентьевичем, 1901 года рождения, к высшей мере наказания — расстрелу. 23 декабря 1953 года в 21 час. 20 минут вышеуказанные осужденные расстреляны. Смерть констатировал — врач (роспись).

 

Из воспоминаний Алексея Аджубея, зятя Н. С. Хрущева:

 

«Одержав верх над Берия, Хрущев сразу вырываются вперед, обеспечивал себе приоритетное положение в партийной иерархии. После расстрела Берия Хрущев даже внешне очень изменился. Стал более уверенным, динамичным. По множеству мелких деталей я замечал, как выглядит на практике эта „перемена мест“. Иначе, более нагло стала вести себя даже охрана Хрущева. (По поведению обслуги всегда можно судить о роли и месте хозяина.) Автомобиль Хрущева подавался к подъезду первым, его выходили провожать другие члены Президиума ЦК и т. д.

Хрущев много раз вспоминал те рубежные для него дни. В его рассказах бывали несовпадения, какие‑то штампы, наезженные обороты, противоречия, но ход событий передавался точно.

Все согласились на арест Берия… На одном из заседаний Президиума ЦК, после того как Берия было высказано все, что о нем думают, Маленков должен был нажать кнопку звонка. Хрущев рассказывал, что тут произошла заминка. Маленков от волнения никак не мог отыскать под столом коробочку со звонком, и Никита Сергеевич нажал свою, запасную кнопку. Вошла группа военных. Маршал Жуков и генерал Москаленко объявили Берия, что он арестован. Берия рванул руку к портфелю, лежавшему на подоконнике. Хрущев выбил портфель, думал, что там оружие. Портфель оказался пустым.

Состоявшийся Пленум ЦК вывел Берия из своего состава, исключил из партии. Его лишили наград и званий, он стал подследственным. Охрана Берия даже не увидела, как его увезли в штаб Московского военного округа, где он должен был дожидаться суда и приговора. Танки, стоявшие на московских улицах, вернулись в свои части.

Каких только небылиц не рассеяла по миру пресса! Утверждалось даже, что Берия убит без суда и следствия прямо в автомобиле. В те же дни наши газеты сообщили об образовании Специального Судебного Присутствия Верховного суда СССР, которое возглавил популярный в народе маршал И. С. Конев. Состав суда был весьма представительным. Следствие продолжалось несколько месяцев. Судебный процесс проходил при закрытых дверях.

…Специальное Судебное Присутствие Верховного суда СССР, изучив представленные Прокуратурой СССР материалы и заслушав обвиняемых, приговорило Берия как врага народа и партии и шесть его главных подручных к высшей мере наказания — расстрелу. 23 декабря 1953 года приговор был приведен в исполнение».

 

А вот как вспоминал о случившемся один из организаторов «рубежного события в нашей истории» и по словам самого же зятя бывшего Первого секретаря ЦК, главное действующее лицо «обезвреживания Берия».

Из воспоминаний Н. С. Хрущева:

 

«Как мы и условились, я предложил поставить на Пленуме вопрос об освобождении Берия (это делает Президиум ЦК) от всех постов, которые он занимал. Маленков все еще пребывал в растерянности и даже не поставил мое предложение на голосование, а нажал сразу секретную кнопку и вызвал таким способом военных. Первым вошел Жуков, за ним Москаленко и другие. Жуков был тогда заместителем министра обороны СССР. К Жукову у нас тогда существовало хорошее отношение… Почему мы привлекли военных? Высказывались такие соображения, что если мы решили задержать Берия, то не вызовет ли он чекистов, охрану, которая была подчинена ему, и не прикажет ли нас самих изолировать? Мы оказались бы бессильны, потому что в Кремле находилось большое количество вооруженных и подготовленных людей Берия… Вначале мы поручили арест Берия Москаленко с пятью генералами. Он с товарищами должны были иметь оружие, а их с оружием должен был провезти в Кремль Булганин. В то время военные, приходя в Кремль, сдавали оружие в комендатуре. Накануне заседания к группе Москаленко присоединились маршал Жуков и еще несколько человек. И в кабинет вошло человек 10 или более того. Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову: „Предлагаю вам как Председатель Совета Министров СССР задержать Берия“. Жуков скомандовал Берия: „Руки вверх!“ Москаленко и другие обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую‑то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал на подоконнике, у него за спиной. Я схватил Берия за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежало в портфеле. Потом проверили: никакого оружия там не было, ни в портфеле, ни в карманах. Он просто сделал какое‑то рефлексивное движение.

Берия взяли под стражу и поместили в здании Совета Министров, рядом с кабинетом Маленкова. И тут же решили, завтра или послезавтра, так скоро, как это будет возможно, созвать Пленум ЦК партии, где поставить вопрос о Берия. Одновременно освободить от занимаемой должности Генерального прокурора СССР, потому что он не вызывал у нас доверия, и мы сомневались, сможет ли он объективно провести следствие. Новым Генеральным прокурором утвердили Руденко и поручили провести следствие по делу Берия. Итак, Берия мы арестовали. А куда его девать? Министерству внутренних дел мы не могли доверить его охрану, потому что это было его ведомство, с его людьми.

Тогда его заместителями были Круглов и, кажется, Серов. Я мало знал Круглова, а Серова знал лучше и доверял ему. Считал, да и сейчас считаю, что Серов — честный человек. Если что‑либо за ним и имелось, как и за всеми чекистами, то он стал тут жертвой той общей политики, которую проводил Сталин. Поэтому я предложил поручить охрану Берия именно Серову. Но другие товарищи высказались в том смысле, что нужно быть все‑таки поосторожнее. Круглову мы все же не доверяли. И договорились, что лучше всего поручить это дело командующему войсками Московского округа противовоздушной обороны Москаленко. Москаленко взял Берия, поставил вокруг своих людей и перевез его к себе на командный пункт, в бомбоубежище. Я видел, что он делает это, как нужно. На этом заседание закончилось… Потом нам дали список, в котором имелись фамилии более чем 100 женщин. Их приводили к Берия его люди. А прием у него был для всех один: всех, кто попадал к нему в дом впервые, он угощал обедом и предлагал выпить за здоровье Сталина. В вино он подмешивал снотворное…»

 

К слову, «женскую» тему не обошел и Алексей Аджубей. Правда, в отличие от тестя, он называет иную цифру. По его словам, в списке, о котором так много говорили и который, как выяснилось, так никто никогда и не видел, фигурировали фамилии 200 женщин. Что ж, бывает. Другие источники и вовсе не размениваются на мелочи. Одни называют цифру 700, другие 800. И я бы никогда не обратил внимание на этот чистой воды вымысел в мемуарах хрущевского зятя, если бы он спустя десятилетия не раскрыл, наконец, общественности глаза на любовные похождения Булганина, Абакумова… Даже если таковые и существовали в действительности, вряд ли мог знать о них в то время сам Алексей Аджубей. Его стремительный взлет начался позднее… Скорей всего, перед нами очередной пересказ. И не больше.

К сожалению, грешит автор очередного бестселлера времен перестройки и другими фактологическими неточностями. Скажем, я никогда не щеголял ни на собственной свадьбе, ни позднее в генеральской форме, потому что никогда не был генералом. Явная ложь и то, что после расстрела отца мы с Марфой уехали в Свердловск.

 

«Когда Берия убили, Серго и Нина Теймуразовна послали письмо Хрущеву, тронувшее его, — пишет А. Аджубей. — Никита Сергеевич поверил Серго и Нине Теймуразовне. Они писали, что случившееся закономерно. Они не знали, конечно, многого, но видели, что этот человек катится в пропасть и что в ту же пропасть они вынуждены катиться вместе с ним».

 

Вспомни, читатель, и эту растиражированную в десятках тысяч экземпляров очередную легенду, когда будешь читать о трагической судьбе семьи «врага народа и партии»…

Кстати, если верить Аджубею, «перед казнью Берия отправил письмо в ЦК Хрущеву — просил о пощаде, просил дать возможность искупить вину в каких угодно, пусть даже каторжных условиях»… Здесь, как нам кажется, комментарии и вовсе излишни. Ни в декабре, ни в ноябре, ни в октябре, ни в сентябре, ни в июле мой отец Лаврентий Павлович Берия ни писать «покаянных» писем рвавшемуся к власти товарищу Хрущеву, ни соответствующих показаний давать не мог, потому что был убит 26 июня 1953 года в городе Москве без суда и следствия. А было это так.

Заседание в Кремле почему‑то отложили, и отец уехал домой. Обычно он обедал дома. Примерно в полдень в кабинете Бориса Львовича Ванникова, генералполковника, впоследствии трижды Героя Социалистического Труда, а тогда ближайшего помощника моего отца по атомным делам, раздался звонок. Я находился в кабинете Бориса Львовича — мы готовили доклад правительству о готовности к испытаниям.

Звонил летчик‑испытатель Амет‑Хан Султан, дважды Герой Советского Союза. С ним и с Сергеем Анохиным, тоже Героем Советского Союза, замечательным летчиком‑испытателем, мы в те годы вместе работали и сошлись близко.

— Серго, — кричит, — у вас дома была перестрелка. Ты все понял? Тебе надо бежать, Серго! Мы поможем…

У нас действительно была эскадрилья, и особого труда скрыться, скажем, в Финляндии или Швеции не составляло. И впоследствии я не раз убеждался, что эти летчики — настоящие друзья.

Что налицо — заговор против отца, я понял сразу что еще могла означать перестрелка в нашем доме? Об остальном можно было только догадываться. Но что значит бежать в такой ситуации? Если отец арестован, побег — лишнее доказательство его вины. И почему и от кого я должен бежать, не зная ни за собой, ни за отцом какой‑либо вины? Словом, я ответил отказом и тут же рассказал обо всем Ванникову.

Из Кремля вместе с ним поехали к нам домой, на Малоникитскую. Это неподалеку от площади Восстания. Жили мы в одноэтажном особняке еще дореволюционной постройки. Три комнаты занимал отец с матерью, две — я со своей семьей.

Когда мы подъехали, со стороны улицы ничего необычного не заметили, а вот во внутреннем дворе находились два бронетранспортера. Позднее мне приходилось слышать и о танках, стоявших якобы возле нашего дома, но сам я видел только два бронетранспортера и солдат Сразу же бросились в глаза разбитые стекла в окнах отцовского кабинета. Значит, действительно стреляли… Ох рана личная у отца была — по пальцам пересчитать. Не было, разумеется, и настоящего боя. Все произошло, насколько понимаю, неожиданно и мгновенно.

С отцом и я, и Ванников должны были встретиться в четыре часа. Не встретились…

Внутренняя охрана нас не пропустила. Ванников потребовал объяснений, пытался проверить документы у военных, но я уже понял все. Отца дома не было. Арестован? Убит? Когда возвращался к машине, услышал от одного из охранников: «Серго, я видел, как на носилках вынесли кого‑то, накрытого брезентом…»

В Кремль возвращались молча. Я думал о том, что только что услышал. Кто лежал на носилках, накрытых брезентом? Спешили вынести рядового охранника? Сомнительно.

Со временем я разыскал и других свидетелей, подтвердивших, что видели те носилки…

В кабинете Ванникова нас ждал Курчатов. Оба начали звонить Хрущеву. Догадывались, видимо, кто за всем этим может стоять. При том разговоре присутствовало человек шесть.

Ванников сказал, что у него в кабинете находится сын Лаврентия Павловича и они с Курчатовым очень надеются, что ничего дурного с ним не случится. Хрущев тут же их успокоил. Пусть, мол, Серго едет к родным на дачу и не волнуется.

Прощался я с этими людьми в твердой уверенности, что мы больше никогда не встретимся. Мы обнялись с Ванниковым, и я ушел.

У выхода меня уже ждал вооруженный конвой. Несколько человек сели со мной в машину, другая, с вооруженными солдатами, пошла следом. Когда подъехали к даче, я увидел, что и она окружена военными. Во дворе стояли бронетранспортеры.

Не останавливаясь, прошел в дом. Все — и мама, и Марфа, и дети, и воспитательница — собрались в одной комнате. Здесь же сидели какие‑то вооруженные люди.

И мама, и жена вели себя очень сдержанно. Меня явно ждали.

— Ты видел отца? — это был первый вопрос мамы. Я ответил, что, по всей вероятности, его нет в живых, и в присутствии охранников рассказал, что увидел недавно дома.

Мама не заплакала, только крепче обняла меня и тут же принялась успокаивать Марфу: моя жена ждала третьего ребенка.

Не прошло и получаса, как в комнату вошел человек, одетый в армейскую форму:

— Есть указание вас, вашу жену и детей перевезти на другую дачу.

Мама оставалась здесь.

— Ты только не бойся ничего, — сказала очень тихим и спокойным голосом. Впрочем, возможно, мне показалось, что она говорила очень тихо, потому что Марфа тоже услышала. — Человек умирает один раз, и, что бы ни случилось, надо встретить это достойно. Не будем гадать, что произошло. Ничего не поделаешь, если судьба так распорядилась. Но знай одно: ни твоих детей, ни твою жену никто не посмеет тронуть. Русская интеллигенция им этого не позволит…

Как и я, мама была уверена, что мы больше не увидимся. Вновь обнялись, расцеловались. Что будет с нами завтра — никто не знал.

Маме разрешили проводить нас к машине. Когда прощались, я и предположить не мог, что впереди меня ждет еще и разлука с детьми, женой.

Ехали мы в двух машинах. В одну почему‑то посадили, несмотря на наши протесты, дочерей — старшая родилась в 1947, младшая в 1950 году, — в другую — нас с Марфой.

Куда нас везли, я мог только догадываться. В стороне осталась дача Сталина в Кунцево, так называемая «Ближняя», но мы ее проехали, не останавливаясь. Минут через двадцать свернули на какую‑то проселочную дорогу и остановились у одной из государственных дач, на которой тоже иногда бывал Сталин. Мне же здесь раньше бывать не приходилось. Небольшой, как и все государственные дачи той поры, деревянный домик. Здесь нам предстояло провести в неизвестности почти полтора месяца.

Внешнюю охрану дачи, где я теперь находился с семьей, несло какое‑то воинское подразделение, вооруженное автоматами и винтовками. Внутри дома тоже круглосуточно находились вооруженные люди, но в штатском. Во дворе, как и на нашей даче, стояли бронетранспортеры.

Лишь это да еще выведенные из строя телефоны напоминали нам, что мы лишены свободы.

Обычное питание, прогулки по территории, довольно корректное поведение охраны…

— Чего вам волноваться? — парировал мои вопросы начальник охраны, когда я поинтересовался своим нынешним статусом и нельзя ли разрешить жене с детьми уехать. — Вы, Серго Лаврентьевич, официально задержаны. Если вашей жене потребуется медицинская помощь, мы врача доставим сюда. Других указаний у меня нет.

Что произошло с моим отцом? Что с моей мамой? Что, в конце концов, произошло в стране? Все мысли были заняты только этим.

Окружающие нас люди старались в контакт не вступать, а когда мы о чем‑то пытались спросить, тут же вызывали старшего, у которого на все случаи жизни был стандартный ответ: «Других указаний у меня нет».

Несколько раз просил дать мне газеты «Не положе но». Стало ясно, что и впредь нас намерены держать здесь в неведении. Ни телефона, ни радио, ни газет. Полная изоляция от внешнего мира.

Однажды, гуляя с детьми по саду, увидел оставленную на скамейке газету. Умышленно это было сделано или нет, не знаю, но находка оказалась весьма кстати. В газете были опубликованы обвинения в адрес отца, и если я еще сомневался в чем‑то до этого, то теперь окончательно понял, что в стране произошел государственный переворот, направленный против определенной группы людей. Честно говоря, я думал, что жертвой заговора стал не только мой отец, но и другие члены высшего руководства страны. Теперь все окончательно прояснилось.

Сообщению об аресте отца я, разумеется, не поверил, сопоставив прочитанное с тем, что увидел своими глазами на Малоникитской.

Месяца через полтора в три часа ночи к нам в комнату вошли вооруженные люди и объявили, что я арестован. Что ж, решил я, по крайней мере с неопределенностью наконец покончено.

Взглянул на часы и усмехнулся: надо было ждать глубокой ночи, чтобы объявить мне об аресте.

Как мог, успокоил плачущую жену: все, мол, будет хорошо. Хотя сам конечно же в это не верил.

Под конвоем меня доставили в какую‑то тюрьму, я догадался по маршруту, что это Лефортово. Так впоследствии и оказалось.

Не успел я переступить порог тюрьмы, как меня попытались обыскать. Но тут я уже не выдержал и проявил свой характер в полной мере.

Связали, надели наручники. Попытались переодеть в тюремную одежду — не подошел размер. Таким было начало.

В свое время, слушая рассказы Ванникова, Минца, Туполева, других известных и малоизвестных людей, прошедших, как они говорили, «коммунистические университеты», я конечно же и подумать не мог, что окажусь в таком положении. Но все эти тюремные «фокусы» мне были уже знакомы. Обычные приемы тюремщиков — как можно сильнее унизить заключенного и тем самым сломить его волю к сопротивлению.

Тюрьма, в которую меня привезли, с точки зрения тюремной архитектуры — у меня хватило времени это оценить — явно была высшего класса… Построили ее еще при Ежове. Подобные частенько показывают в американских фильмах: шесть‑семь этажей и общий коридор. Впечатляет…

Спустя много лет другой узник Лефортова, Александр Солженицын, напишет: «Знаменитый лефортовский корпус буквою „К“ — пролет на все этажи, металлические галереи, регулировщик с флажками. Переход в следственный корпус. Допрашивают попеременно в разных кабинетах…»

Сколько же судеб изломано в твоих стенах, Лефортово?.. В первой моей тюремной камере ждала неожиданность: двое охранников. Это что‑то новое, решил я. В рассказах друзей и знакомых такого не было. У двери тоже был выставлен пост. Камера представляла собой клетушку шесть шагов в длину и метра два в ширину. Зарешеченное окно было довольно высоко, и увидеть, что происходит за ним — невозможно. Привинченная кровать, умывальник и, так сказать, санузел. Обычное «жилище» заключенного.

«Соседи» мои примостились на табуретках рядышком. Оба были в штатском и менялись через каждые четыре часа. Мне до сих пор непонятно, зачем все это было нужно: двойной пост в камере, двойной — у двери…

Ордер на арест мне так и не предъявили. На допросы тоже не вызывали. Несколько раз пытался заговорить с охранниками. Безрезультатно. Лишь однажды один из них не выдержал:

— Ну, что ты к нам пристаешь? Мы — охрана. Сказали нам сидеть тут, мы и сидим. Мы же тебя не беспокоим?

Я понял, что говорить бесполезно. Скорей всего они действительно ничего не знали. Недели через две мне все это надоело и я поднял скандал: «Почему я здесь нахожусь? Почему мне до сих пор не предъявлен ордер на арест?»

Спустя некоторое время дверь открылась, и в камеру вошел капитан:

— Чего вы добиваетесь?

— Если мне не будет предъявлен ордер на арест, я начну вести себя не так, как вел до сих пор, — отвечаю.

— Попробуйте… — прошипел он угрожающе. И я не выдержал. Сказалось, наверное, нервное напряжение последних месяцев. Я ударил, а он не успел отшатнуться.

Меня тут же избили и связали. Через час пришли люди в белых халатах и развязали меня, предупредив, что посадят в карцер.

Я решил больше ни с кем не разговаривать и отвернулся к стене.

В это время в камеру вошли несколько человек в штатском и два полковника: — Вот постановление о вашем аресте. Я взял протянутую мне бумагу. «В связи с участием в антигосударственном заговоре…» Перечитал еще раз. Ни подписи, ни печати… По тем же многочисленным рассказам я знал, что в таких документах непременно должна быть подпись прокурора. — Это филькина грамота, а не документ. Полковник побагровел:

— Будете шуметь, придется повторить все сначала. И я решил, что терять мне больше нечего: — Хотите бить — бейте, а чтобы вам было легче, я начну первым.

Я действительно ударил первым, но ответа, как ни странно, не последовало.

Оба полковника вместе с сопровождающими ушли. Часы у меня отобрали раньше, и я даже не знаю, когда меня повели на первый допрос. Четверо охранников шли рядом. Мы прошли какими‑то коридорами, и я понял, что попали в другое здание. Впереди шел человек с флажками и периодически подавал какие‑то сигналы, надо полагать, чтобы никто нам не встретился. Это тоже, я знал, обычная тюремная практика.

Пройдя мимо многих дверей, попали в большой кабинет. Письменный стол, кресло, рядом — маленький столик. В стороне сидели несколько человек — генералы и люди в штатском.

Предложили сесть. Я промолчал.

— Вы привлекаетесь по делу контрреволюционного заговора, направленного на свержение советского строя и восстановление капитализма…

Весь смысл случившегося лишь начинал в полной мере доходить до меня. «Террористическая организация», «шпионаж в пользу английской разведки», «аппаратура связи нами изъята», «нелегальные связи», «вы изобличены»…

Выходит, я заговорщик и английский шпион. Неужели они сами верят в то, что сейчас говорят? Тогда кому и зачем все это надо?

Позднее я узнал, что у меня дома был изъят тренажер — не передатчик! Радиолюбители знают, что когда долго не тренируешься — теряешь навыки, поэтому я всегда старался выкраивать время для тренировок. Когдато этот тренажерный комплекс я сделал своими руками, не предполагая, что он станет «вещдоком» в моем же «деле».

Эксперты конечно же моих будущих следователей разочаровали: «Да какой это передатчик… Обычный тренажер». Но об этом я позднее узнал.

А тогда я выслушал до конца всю эту галиматью и сказал:

— Я все же хотел бы видеть документ… Мои слова вызвали бурную реакцию:

— Мы не обязаны вам показывать никакие документы, — произнес с металлом в голосе один из присутствующих.

— В таком случае, — говорю, — я не обязан отвечать на ваши вопросы. Пока мне официально не предъявят обвинение и я не узнаю наконец почему здесь нахожусь, никаких разговоров с вами вести не буду.

Тут же услышал:

— В камеру!

Я повернулся и вышел.

Как ни странно, в свою камеру я уже не попал. Меня почему‑то привели в другую. Через два дня — в третью, затем в четвертую… Причем всегда меня переводили в новую камеру после отбоя. Только ляжешь, поднимают. Так продолжалось довольно долго с интервалом в два‑три дня.

Еще один тюремный трюк, решил я. Прошло еще дней десять, и меня вызвали на допрос. Сразу же обратил внимание, что в кабинете людей поменьше. Кроме уже знакомых, вижу новые лица.

— Я — генерал‑лейтенант Китаев, заместитель Генерального прокурора, — представился один из военных и тут же подал мне бумагу. Те же несусветные обвинения, но уже с подписью: генерал‑лейтенант Китаев.

— Распишитесь!

Я отказался.

— Нет, вы все же распишитесь, что ознакомлены. Я взял ручку и написал: «Ознакомлен со вздорным документом. Берия».

Китаев усмехнулся:

— Вы даже представить себе не можете, какими доказательствами располагает следствие… Если вы хотите сохранить свою жизнь, то должны сами рассказать о своей антигосударственной деятельности, и это убедит нас, что вы действительно раскаиваетесь… Речь уже шла о жизни.

Мое молчание, видимо, расценили по‑своему. Тут же подключились остальные:

Вы так молоды… Мы настроены помочь вам, и ваша задача правильно это понять, Серго Лаврентьевич. Вы должны облегчить нам нашу задачу и помочь тем самым в первую очередь самому себе…

Я решил, что агрессивно вести себя больше не стоит — нельзя поддаваться ни на какие провокации. Конечно же по происшествии времени я понял, что в первые дни пребывания в тюрьме вел себя просто глупо. Не стоило ввязываться в драки. Возможно, от меня этого и ждали…

Выслушав их, я сказал:

— У меня к вам одна‑единственная просьба — обоснуйте свои обвинения. То, что вы говорите, никакого отношения ко мне не имеет.

— К вам, возможно, и не имеет, — услышал в ответ. — Вы действительно не организатор заговора… Организатор — ваш отец. Кстати, он уже дал соответствующие показания. Ваша мать тоже созналась во всем. Так что дело теперь только за вами, Серго Лаврентьевич…

— Что ж, тогда я требую очной ставки. Кажется, в таких случаях это разрешено?

И начались ежедневные допросы. Рукоприкладства они не допускали, но когда поняли, что ни на какие другие темы, кроме своей работы, я говорить не намерен, начали давить морально.

Когда речь заходила о так называемой антигосударственной деятельности моих родителей, я вновь и вновь требовал показать мне протоколы допросов с их признанием и провести очную ставку. Следователи обрывали:

— Вы о себе позаботьтесь!

Все это продолжалось неделями.

Не хочу утомлять читателя деталями. Скажу лишь, что все обвинения, звучавшие на допросах, никаких фактов под собой не имели. Все сводилось к моему участию в мифическом заговоре.

— Мне очень трудно опровергать ваши обвинения, — говорил я. — Давайте перейдем к конкретным фактам.

Все более наглел Китаев. Он то и дело оскорблял и меня, и моего отца. Однажды, когда он попытался сказать что‑то нехорошее о моей матери, я прервал его:

— Учтите, я не прикован к стулу… Предупреждаю: еще одно слово в адрес матери — и я вас изуродую… Он взорвался:

— Я тебе, гаденыш, устрою здесь такую жизнь, что ты меня, пока жив, помнить будешь. Но это, поверь, будет недолго…

Запомнилось…

Мы помолчали, он успокоился и вновь начал меня убеждать, что некие очень высокопоставленные люди дали ему указание вытащить меня из тюрьмы, если я соглашусь сотрудничать со следствием. Видя, что ничего не может добиться, стал «давить»:

— У тебя ведь ребенок скоро должен родиться… А вообще‑то можно сделать, что он и не родится…

Почти месяц он бился со мной, пытаясь сломить. Обещал, что если я дам показания на отца, меня тут же отпустят к семье и восстановят на работе, что меня и мою семью никто не будет преследовать.

Тогда же мне начали не давать спать. Я убедился, какая это тяжелая пытка. Когда дней пять‑шесть не спишь, это ужасно. Только начинаешь засыпать — будят. И при этом ничего не говорят.

Когда бьют, остаются, как правило, синяки. Здесь же никаких следов.

Физически я был очень сильным человеком, и этого, видимо, мои тюремщики не учли и перестарались. После первой недели пыток я находился в таком состоянии, что все равно засыпал, как бы меня ни трясли. Видя мое полуобморочное состояние, они, наверное, поняли, что я на пределе. Появились тюремные врачи…

Китаева я больше не видел — меня передали новому следователю. Им оказался заместитель Генерального прокурора Камачкин.

Этот на мою «антигосударственную деятельность» особенно не напирал:

— Потом вы сами об этом расскажете, а меня больше интересует, как вы стали ученым, доктором наук. Отец ваш — человек безграмотный, да и вы ведь такой же…

С месяц у нас такие разговоры шли. Впрочем, говорил в основном он. Но однажды я, видимо, его крепко обидел:

— Вы, разумеется, можете писать все, что вам вздумается. Подписывать я ничего не стану. У вас была возможность в этом убедиться. Но коль уж пишете, то старайтесь хотя бы без грамматических ошибок это делать, да и построение фраз у вас, мягко говоря, нелитературное.

От такой наглости Камачкин опешил. Пришлось показать его ошибки.

Видимо, он параллельно допрашивал и людей, которые со мной работали,

— Микояна, Туполева, Лавочкина, Королева… Время от времени он провоцировал:

— Вы вот на все лады мне их расхваливаете, а они говорят о вас только плохое. К чему бы это, Серго Лаврентьевич?

Все это было ложью. Когда я уже работал на Урале, все эти люди под тем или иным предлогом побывали у меня и рассказали, как их заставляли давать показания на меня и моего отца. Ни один не сказал того, чего от них ждали.

Сначала их начали вызывать в ЦК, затем в прокуратуру. Но и это не помогло.

Уже после освобождения друзья рассказали мне, как в организации, где я был Главным конструктором, устроили партийное собрание. Как выяснилось, «высокий гость», заведующий Оборонным отделом ЦК, имея прямое поручение Хрущева и Маленкова, приехал специально по этому случаю. Моим товарищам предложили заклеймить меня позором и исключить из партии.

Собрание шло три дня. Как ни «давили» на моих товарищей и бывших подчиненных, никто не сказал, что я оказался на своей должности благодаря связям, а именно этого и добивался партийный аппарат.

Партийное собрание отказалось голосовать за мое исключение из партии. Это пришлось сделать самому ЦК. Случай беспрецедентный. Мало того, специальным решением Совета Министров СССР были проведены повторные испытания всех систем, где я являлся Главным конструктором. В них участвовали наряду с военными члены специальной комиссии, созданной ЦК КПСС. Так сказать, на предмет возможного вредительства. Найдись люди, которые захотели бы меня «подставить», сделать это было в той обстановке очень просто. Техника ведь такая вещь, что два‑три пуска «завалить» нетрудно. Но и здесь ни одного подлеца не нашлось. Все испытания прошли успешно, подтвердив годность и необходимость созданного нами оружия.

Анатолий Иванович Савин, ныне Генеральный конструктор и академик, академик Расплетин, после меня он стал Главным конструктором в нашей организации, Бункин, ныне академик, член президиума Академии наук, Шабанов, мой заместитель, впоследствии — генерал армии, заместитель министра обороны СССР, другие товарищи… С большинством из них у меня до сих пор сохранились и личные, и деловые связи. Все они продолжают работать, занимая командные посты в военной технике. Я до сих пор благодарен им за все, что они для меня сделали. Своими действиями эти порядочные люди доказали, что, несмотря на все вздорные обвинения, я — честный человек, работавший на свою страну. Это они, не боясь за свою карьеру, в те трудные для меня дни открыто заявили: «Мы ему верим. Если он действительно в чем‑то виноват, пусть скажет об этом сам. Пусть выступит на этом партийном собрании».

Ничего этого, разумеется, я тогда не знал. Ни газет, ни радио в камере не было. О том, что происходит за стенами тюрьмы, охранники тоже не говорили.

Что можно было еще устроить в моем положении? И я решил объявить голодовку. Видимо, с подобным в Лефортовской тюрьме сталкивались не раз. Ввалились несколько мужиков, связали, надели на ноги какие‑то кандалы и стали вливать через кишку с воронкой бульон. Так повторялось несколько раз. Но я понял, что должен бороться.

Изо дня в день мне говорили одно и то же. Вспомнили как‑то мой радиотренажер: — Вы поддерживали связь с Лондоном… Когда специалисты дали заключение, что в лучшем случае этот генератор сигналов можно использовать на расстоянии ста метров, переменили тему. Я понял: если бы мои следователи действительно хотели что‑то выяснить, вопросы их были бы совершенно иными.

В один из дней, когда меня повели на допрос, в кабинете следователя я увидел Георгия Максимилиановича Маленкова. Член Президиума ЦК КПСС, Председатель Совета Министров СССР — в Лефортово… Зачем?

Говорили мы с ним с глазу на глаз. Хотя, уверен, запись велась — все кабинеты тюрьмы были оборудованы соответствующим образом.

Маленков сразу сказал, что приехал сюда только изза меня.

Если коротко, разговор состоялся между нами такой. Маленков сказал, что он и его коллеги считают, что как член партии и полезный член общества я просто обязан дать те показания, которые от меня требуются. «Это нужно». Такие вещи, сказал, в истории нашего государства уже бывали. Это позволит сохранить мне жизнь и встретиться с моей семьей.

Я поблагодарил его за заботу, но сказал, что не могу выдумать то, чего не было. Вымаливать себе жизнь ценой предательства отца и матери я не могу. Думаю, сказал, вы, Георгий Максимилианович, должны понять, что это было бы подлостью. Маленков не стал продолжать разговор:

— Ты подумай… Я недельки через две‑три еще заеду к тебе, и мы поговорим.

«Соседей» из моей камеры уже убрали. Я лежал и думал, что за всем этим стоит. Зачем приезжал ко мне Маленков? Уговорить меня подписать эти дурацкие бумаги? Глава правительства нуждается в моем признании?

Я уже догадывался, что Маленков — друг дома! — давно предал моего отца.

Допросы, на которые меня вызывали ежедневно, стали носить несколько странный характер. Следователь спрашивает, слышал ли я такую‑то фамилию. Слышали? А в связи с чем? Хорошо. А такую? Не слышали? Хорошо. Бывал ли у вас дома такой‑то? Бывал… Никакой системы здесь явно не было. Маленков действительно приехал еще раз.

— Ну, как?

Помолчал.

— Хорошо. Может, в другом ты сможешь помочь? — как‑то очень по‑человечески он это произнес. — Ты что‑нибудь слышал о личных архивах Иосифа Виссарионовича?

— Понятия не имею, — отвечаю. — Никогда об этом дома не говорили.

— Ну, как же… У отца твоего тоже ведь архивы были, а?

— Тоже не знаю, никогда не слышал.

— Как не слышал?! — тут Маленков уже не сдержался. — У него должны были быть архивы, должны! Он явно очень расстроился.

Я действительно ничего не слышал о личных архивах отца, но, естественно, если бы и знал что‑то, это ничего бы не изменило. Все стало предельно ясно: им нужны архивы, в которых могут быть какие‑то компрометирующие их материалы.

Я знал от отца, что Сталин держит в сейфе какието бумаги. Но его уже нет в живых, и где его личный архив, мне неизвестно. Словом, я ждал, что Маленков скажет дальше. Он поднялся.

— Ну, что ж, если ты сам себе помочь не хочешь… Не договорив, повернулся и вышел. Это была наша последняя встреча. Больше Маленкова я никогда не видел.

Поздней зимой, уже после так называемого суда над моим отцом (о том, что следствие закончено и группа сотрудников МВД расстреляна, я конечно же не знал, потому что не получал никакой информации извне), меня перевели из Лефортовской тюрьмы в Бутырку. Здесь камера была побольше. Три привинченных к полу кровати стояли с одной стороны, три — с другой. На ту, что ближе к двери, бросили какой‑то тюфяк, усилили освещение. Я остался один.

В Лефортово меня на прогулку не выводили, только на допросы да в баню. Здесь получасовые прогулки в тюремном дворике были ежедневными.

Находился я в Бутырке под так называемым номером, так же, как до этого в Лефортово. Мне об этом не говорили, но я слышал, как охрана говорила обо мне: «Второй номер отказался выходить на прогулку». Почему именно второй, не знаю до сих пор.

Тогда я действительно отказался выходить на прогулку, так как чувствовал недомогание. Очевидно, тюремная администрация расценила это как своеобразный протест. Вскоре пришел какой‑то большой тюремный начальник в форме полковника. — Почему вы отказываетесь выйти на прогулку?

Больны? Поймите, для вас же хуже. Даже если вы себя плохо чувствуете, лучше побыть на воздухе.

Я объяснил им, что ни о каком протесте речь не идет и я действительно плохо себя чувствую.

— Тогда я вызову врача, — сказал, уходя, полковник. Вскоре пришел врач:

— У вас грипп. Мы переведем вас в госпиталь. Я отказался.

— Останусь здесь. Если можно, дайте лекарство. Лекарство мне принесли.

В Лефортовской тюрьме охранники не знали моей фамилии. Здесь, видимо, все же узнали. Как‑то один из надзирателей шепнул:

— Все нормально будет, жить будешь! С тебя номер сняли.

Со стороны этих людей отношение было вполне нормальным. У них глаз наметан, и они довольно быстро разбираются, кто перед ними.

Я не хамил, по крайней мере кому не надо… Вел себя с достоинством. Вставал, делал зарядку, обливался холодной водой. Это людей, наверное, тоже располагает. Надзиратели видели: нормальный человек. Так и относились.

Слухи, видимо, ходили, но одно дело сказки слушать, другое изо дня в день видеть своими глазами этого «врага народа».

Разрешили даже пользоваться библиотекой, чего раньше не было. К стыду своему, раньше я ни одной работы Ленина до конца дочитать не мог, а в тюрьме проштудировал полностью. Время было…

А главное, мне принесли массу технической литературы и даже логарифмическую линейку, необходимые для работы справочники.

До ареста я занимался разработкой системы для подводного старта баллистической ракеты. Военные моряки знают, что колебания волн не должны изменять параметров полета. Над этим я и работал. У меня сохранились до сих пор некоторые странички с расчетами, сделанными в Бутырке, — мне их вернули потом. Сами чертежи отправили в Свердловск, и они тут же пошли в работу, а некоторые наброски остались.

Но прежде чем мне разрешили заниматься любимым делом, прошло немало времени. Все те же монотонные допросы, конвой… А весной как‑то выводят на расстрел. Шесть или семь автоматчиков, офицер. Поставили к стенке, прозвучала команда. Кроме злости, уже ничего не осталось. Идиоты, говорю, вы — свидетели, вас точно так же уберут…

Лишь позднее узнал, что весь этот спектакль был разыгран для мамы. Она стояла у окна тюремного корпуса — ее все это время держали в Бутырке — и все сверху видела.

— Его судьба, — сказали ей, — в ваших руках. Подпишите показания, и он будет жить.

Мама была человеком умным и понимала, что может случиться после такого «признания».

Когда она оттолкнула протянутую бумагу, охрана оторопела.

Для мамы это зрелище окончилось обмороком, а я тогда поседел. Когда охрана увидела меня, я понял по их лицам, что выгляжу не так. Посмотрел в зеркало — седой… Такая история…

После того случая с мнимым расстрелом меня рассекретили и ослабили режим. Появилась какая‑то надежда.

И хотя я находился, как и прежде, в одиночке и не имел никакой связи с внешним миром, чувствовал: чтото должно измениться.

Допросы приняли характер бесед. Заместитель Генерального прокурора Цареградский сказал мне, что ведет следствие по делу моей матери, а позднее признался, что оформлял протоколы допросов моего отца, которые якобы проводились.

В последнюю нашу встречу в тюрьме сказал: — Сделайте что‑нибудь хорошее, обязательно сделайте. Докажите, что все это… Эти слова я запомнил.

Ну, что хорошего может видеть заключенный в прокуроре? А я его из‑за одной этой фразы «Сделайте… Докажите…» запомнил как порядочного человека. Он очень напоминал русского прежнего судейского чиновника. Я чувствовал, что он понимает: все это чистой воды блеф. И конечно же зла не хотел. Из разговоров с мамой я знаю, что и с ней он вел себя на допросах очень корректно. Однажды сказал:

— Нина Теймуразовна, я вынужден задать вам вопрос о женщинах‑любовницах вашего мужа.

Мама к подобным вопросам других следователей привыкла. Ее постоянно убеждали, что Берия — разложившийся человек, и требовали: не покрывайте его!

Мама ответила Цареградскому, как отвечала и остальным:

— Я прожила с ним всю жизнь и хорошо знаю его с этой стороны, а вы пытаетесь убедить меня в обратном. В то, что вы говорите, я не верю, как не верю и во все остальное.

Как и мне, ей не смогли предъявить за все полтора года нашего одиночного заключения ни одного документа, компрометирующего в чем‑либо отца.

Последние месяцы в Бутырке я продолжал работать над своим проектом, и неожиданно для меня его проверила специальная комиссия, которая и вынесла решение: вещь интересная, надо реализовывать.

Позднее системой, созданной мною в московской тюрьме, будут оснащены все отечественные ракетно‑ядерные подводные лодки.

Мое бессрочное заключение завершилось. Однажды — а прошло уже полтора года после ареста — меня привезли на Лубянку. Зачем — я не знал.

Пройдя коридорами высокого серого здания на площади Дзержинского, как она тогда называлась, я оказался в кабинете Председателя КГБ Серова. Кроме хозяина, там находился и Генеральный прокурор СССР Руденко. Я узнал его: он два или три раза присутствовал на моих допросах. Сам, правда, вопросов не задавал — сидел в сторонке.

 

Из официальных источников:

Роман Рудепко. С 1953 года — Генеральный прокурор СССР, с 1956 — кандидат в члены ЦК КПСС. Герой Социалистического Труда.

Родился в 1907 году в Черниговской области. В органах прокуратуры с 1925 года. В 30 лет стал прокурором Донецкой области, после освобождения Украины — прокурор республики. Главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе.

 

В кабинете Серова Руденко объявил мне, что Советская власть меня помиловала.

— Извините, — говорю, — но я ведь и под судом не был, и оснований для суда не было. О каком же помиловании идет речь?

Руденко вскипел и начал говорить о заговоре. Но тут его перебил Серов:

— Какой там заговор! Не морочь ему голову! Хватит этого вранья. Давайте по существу говорить, что правительство решило.

И Серов зачитал мне решение Политбюро, на основе которого Генеральная прокуратура и КГБ СССР вынесли свое решение. Я узнал, что отныне допущен, как и прежде, ко всем видам секретных работ и могу заниматься своим делом.

Еще мне сказали, что выбор места работы остается за мной. О Москве не говорили, предполагалось, что я ее не назову. Я поинтересовался:

— Имеете в виду города, где моя техника делается? — Да, — ответил Серов, — вот перечень институтов и заводов.

Москвы в списке не было, как я и предполагал, да и никакого желания оставаться здесь — тоже.

Я выбрал Свердловск. Мне уже не раз доводилось там бывать, и я хорошо знал инфраструктуру военных заводов. Еще до моего ареста мы начали там создавать филиал своей организации.

— Свердловск так Свердловск, — согласился Серов. Само решение мне не дали, но, как я потом узнал, ознакомили с ним вызванного в Москву моего будущего директора. Им должны были руководствоваться в дальнейшем и местные власти. Кроме работы, я должен был по решению правительства получить в Свердловске квартиру.

Сюда же, в кабинет Серова, привезли и маму. Ее вызвали после меня и сказали, что она может остаться в Москве или уехать в Тбилиси. Мама ответила, что поедет туда, куда направят меня.

Мы еще неделю провели в Бутырке. За это время мне разрешили встретиться с женой — это было первое свидание, которое разрешили за полтора года. А примерно за месяц до этого мне впервые передали фотографию сына. Ему шел уже второй год… Так я узнал, что у меня родился сын.

Тогда же мне стало известно, что еще в декабре 1953 года газеты сообщили о расстреле моего отца.

В Свердловск мы ехали под охраной. Мне выписали паспорт на имя Сергея Алексеевича Гегечкори, а на все мои недоуменные вопросы я получил единственный ответ: «Другого у вас не будет…»

Я был лишен звания инженер‑полковника, доктора технических наук, лауреата Государственной премии СССР. Не вернули орден Ленина — как и Государственную премию, я получил его в свое время за создание нового оружия.

В войну был награжден орденом Красной Звезды, медалью «За оборону Кавказа», другими медалями. Не возвратили и их.

В моем военном билете написано: звание — рядовой, военно‑учетная специальность — стрелок. Образование — Военная академия. Но награды вписали…

Когда меня арестовали, мне было 28 лет. Теперь предстояло начинать все сначала. В Свердловске меня ждала должность рядового инженера, правда, с приставкой «старший».

 

За три года да ареста

 

Это случилось летом 1950 года, когда уже шла война на Корейском полуострове.

 

Из официальных источников:

Как и Великая Отечественная, эта необъявленная война началась в четыре часа утра в воскресенье. 25 июня 1950 года после двухчасовой артиллерийско‑минометной подготовки при поддержке прославленных «34‑к» части миллионной северокорейской армии двинулись на юг. Всего через три дня был взят Сеул. К середине сентября армия КНДР подошла к Тзгу и Пусану. Противник, казалось, вотвот будет сброшен в море. Но за считанные дни американцы, заручившись поддержкой ООН — еще 7 июля была принята резолюция, осуждавшая агрессию и разрешавшая формировать международные силы для ее отражения, — успели перебросить на юг значительные силы из оккупационных войск, находившихся в Японии. 15 сентября генерал Макартур подготовил мощный морской десант в тылу северокорейских частей, в Инчоне, началось мощное контрнаступление с Пусанского плацдарма. К концу октября была оккупирована значительная часть КНДР. Тогда же, в октябре, корейскую границу перешел 800‑тысячный корпус (более 30 дивизий) Китайской Народной Республики под командованием маршала Пыи Дэхуая. Произошло прямое столкновение китайских и американских войск.

 

Многие годы и причины, и ход боевых действий, а точнее, агрессии, осужденной мировым сообществом, и КНДР, а КНР держали в секрете. Не афишировал свое активное участие в корейской войне и СССР. До последнего времени в печати не было ни малейшего упоминания о летчиках 64‑го отдельного авиационного корпуса, который вел боевые действия с ноября 1950 года до окончания корейской войны. А между тем только дивизия трижды Героя Советского Союза Ивана Кожедуба, сражавшаяся в чужом небе, сбила тогда 258 самолетов противника. Всего же советские летчики уничтожили свыше 1300 самолетов, потеряв 345 своих боевых машин. По некоторым данным, 22 советских летчика стали тогда Героями Советского Союза, многие авиаторы были награждены правительством КНР.

Из тех «учебных» полетов возвращались не все. В 1950‑1953 годах в Корее погибли миллион китайцев, девять миллионов корейцев, 54 тысячи американцев. Число погибших советских воинов неизвестно и сегодня… Вообще многие страницы истории той тайной войны окутаны завесой секретности и по сей день.

Соглашение о перемирии было подписано в Пханмунджоме в июле 1953‑го. Сталина к тому времени уже не было в живых, а китайский и северокорейский диктаторы убедились — американцы Юг не отдадут. Пошли на компромисс и Соединенные Штаты. Война окончилась там, где и начиналась три года назад — на демаркационной линии вдоль печально известной с тех пор 38 параллели.

Как ни странно, до сих пор многие источники утверждают, что жертвой агрессии стала Северная Корея. Это неправда, и весь мир давно об этом знает. Войну развязал Советский Союз. Это была инициатива Сталина. Хотя для военных особой тайны не было, конечно, — в небе Кореи воевали наши летчики.

Разговор в Кремле, о котором я хочу рассказать, состоялся накануне высадки американского десанта в Корее. К тому времени мы уже закончили работы по противокорабельным ракетам и успешно провели испытания. Сталин об этом, разумеется, знал — о результатах испытаний я докладывал Президиуму ЦК.

Изделие уже было запущено в серию, но пока мы имели всего 50 ракет.

О готовящейся высадке вблизи Сеула советская стратегическая разведка знала. Американцы уже сосредоточили большие морские силы — линкорны, десантные корабли, несколько авианосцев, вспомогательные суда…

С этого Сталин и начал разговор: разведка докладывает, что готовится очень крупный десант. Американцы хотят отбросить северокорейские войска — цель их нам понятна. Что скажут наши военные и конструкторы? Сможем мы помешать американцам, имея новое оружие?

Мы доложили, что можем поражать такие цели на расстояний ста с лишним километров. Как показали испытания, чтобы вывести авианосец из строя, необходимо от четырех до шести ракет, для большого транспорта вполне достаточно одной ракеты.

О готовности авиационных полков, результатах учебных стрельб доложил Павел Федорович Жигарев, главком ВВС. Впоследствии он стал Главным маршалом авиации, первым заместителем министра обороны. Затем стал докладывать Дмитрий Федорович Устинов, министр вооружения.

Я и мои товарищи чувствовали себя в те минуты именинниками. Шутка ли, наша «Комета» — под таким шифром шло это изделие — запущена в серию.

Холодным душем для собравшихся стало выступление моего отца.

— По тем же данным разведки, — сказал отец, — в случае если мы ввяжемся в большую войну, американцы планируют нанести ядерные удары по всем нашим основным промышленным центрам. Будут бомбить и Москву. Поэтому, полагаю, любые действия должны быть предприняты с учетом этого непреложного факта.

Возникла пауза. Хрущев, Маленков, Булганин, Василевский, другие военные молчали.

— А разве мы не имеем оружия для защиты с воздуха? — спросил Сталин.

— У нас есть истребительная авиация, перехватчики…

— Давайте послушаем военных, — предложил мой отец. — Смогут ли они прикрыть Москву, Ленинград и остальные экономические и военные центры? По нашим данным, американцы планируют бомбардировку семи‑десяти городов…

…Это совещание в Кремле мне особенно запомнилось, потому что нас Сталин оттуда… выставил. Когда зашла речь о применении противокорабельной ракеты, я по молодости, не дожидаясь, что скажут другие, встал да и сказал, что этого делать нельзя. Сталин внимательно посмотрел на меня:

— А что, вы не готовы к этому?

— Да нет, — отвечаю, — готовы, испытания прошли, но…

— В таком случае, — перебил меня Сталин, — вас никто не спрашивает. Вы можете говорить о готовности, сможет ваша ракета поразить цель или не сможет, а применять ее или не применять, это не вашего уровня дало. И вообще не место вам здесь. Уходите…

Мы встали и ушли. Настроение, прямо скажу, было не лучшее…

Остальное знаю от Василевского и отца. Сталин предлагал перебросить два полка Ту‑4. Каждый из этих самолетов нес на подвесках по два снаряда. В Китае уже были размещены несколько полков Ил‑28, так что проблем здесь не было.

— Давайте принимать решение, — предложил Сталин. Политбюро тут же согласилось. Больше всех, вспоминал отец, говорил Булганин: мол, решение это правильное, иначе высадку американцев нам не сорвать.

Все шло к тому, что локальная война могла перерасти в серьезный военный конфликт. Сталина это поначалу не пугало. Он так и сказал: «А что, пусть ударят, а мы ответим». Отец предложил тогда:

— Давайте все же выслушаем начальника Генерального штаба, который с министром обороны не согласен.

Штеменко и Василевский однозначно заявили, что если мы ударим по американским кораблям, последствия предугадать нетрудно. Военных поддержал мой отец.

Сталину доложили, что средства, которыми располагает противовоздушная оборона, не позволяют с вероятностью даже 60 процентов утверждать, что американские самолеты будут сбиты. Наша истребительная авиация, объяснили Сталину, может перехватывать бомбардировщики на высоте до 12 километров, в то время как, по имеющимся данным, потолок американских машин достигает 18 километров. Не исключено, что на большой высоте пойдут одиночные машины, а массированного налета не будет.

Сталин внимательно выслушал доводы военных и отменил решение о переброске тех двух полков.

— Так дело не пойдет! — сказал. — Верните тех мальчиков, которых мы выставили…

Когда через час нас разыскали, мы поняли, что дело совсем плохо, коль к Сталину вызывают. Первый вопрос Сталина был таким: — Мне доложили, что вы работаете над ракетой для ПВО?

Я сказали, что работаем, и докладывали о своих разработках военным, но те не очень заинтересованы.

— У кого уже есть такие ракеты? — спросил Сталин.

— В Швейцарии, у фирмы «Эрликон», но на меньшее расстояние.

— У нас возник вопрос: если американцы проведут налет на Москву, ваши ракеты достанут цели на высоте двенадцать‑шестнадцать, а может, восемнадцать километров?

— Потенциальная дальность до двадцати пяти километров, — докладываю.

— Хорошо. Товарищ Берия, — обратился Сталин к отцу. — Организуйте на базе уже имеющихся коллективов с привлечением министерства вооружения, любых других организаций, если это будет необходимо, эти работы. Мы должны получить ракету для ПВО в течение года.

И тут я допустил вторую ошибку, заметив, что сделать ракету за это время будет очень сложно. И это в присутствии членов Президиума ЦК, высших военных.

Сказал и тут же пожалел об этом. Сталин рассердился:

— Имейте в виду, простыми вещами мы в Политбюро не занимаемся. Любые вещи, которые мы тут обсуждаем, сложные вещи. Ваша задача не рассуждать, а выполнять! Так вот я вам приказываю, — но тут же поправился, — Политбюро постановляет в течение года сделать систему, которая прикрыла бы Москву.

Маленкову и моему отцу было поручено подготовить соответствующее решение правительства и ЦК о развертывании этих работ.

Высадка американцев, как и планировалось, состоялась, удара по их кораблям, как известно, никто не нанес. Война в Корее продолжалась, а мы занимались тем, что нам было поручено.

Эту задачу мы выполнили в течение года. Причем сделали не только образцы. Советское правительство пошло даже на такой риск и нас вынудило на него пойти: параллельно с разработкой (не имея результатов испытаний ракеты «земля‑воздух») запустили в серию все предварительные агрегаты, которые с большей степенью вероятности останутся без изменений. И когда мы проводили первое испытание по поражению реальных объектов, почти 50 заводов уже полным ходом вели работы по созданию двигателей, каркасов ракет. С некоторым отставанием (так как испытывались в последнюю очередь) шли системы управления.

Параллельно с этим началось строительство кольца вокруг Москвы.

Испытания прошли очень удачно. Первой же ракетой на высоте 12‑14 километров были уничтожены летящие на максимальной скорости МиГ‑15. Реактивные бомбардировщики Ил‑28 были менее скоростными машинами, и, вполне понятно, интереса для нас не представляли.

Но настояло командование ВВС, и пустили все же большие бомбардировщики конструкции Туполева, имевшие помеховые установки. Испытания проходили так. Экипажи поднимали самолеты в воздух, ставили на автопилот и выбрасывались с парашютами до входа объекта в зону.

Беспилотные мишени, заказанные КБ Лавочкина, к сроку сделать не успели. Позднее они появились, но сбивали их тоже первой ракетой.

Сталин остался доволен. Похвалил, пообещал всех наградить, но заметил тут же: — Этого мало. Дайте кольцо вокруг Москвы. Могу сказать без преувеличения: мир таких темпов не знал. Вся промышленность, по сути, была брошена на решение этой задачи. В строительстве кольца участвовали десятки тысяч людей. Мы, разработчики, а в основном это были люди до 30 лет, неделями пропадали на испытаниях, на позициях, на строительстве. Рабочий день, по сути, стал круглосуточным.

Когда военные доложили Сталину, что система готова, он уже знал о результатах испытаний на полигонах. Тем не менее этим не удовлетворился. Вызвал главкома ВВС и приказал подготовить к вылету с трех направлений минимум по пять самолетов. «Я вам потом скажу, с каких именно направлений пускать их на Москву. Вот и посмотрим, насколько наши молодые друзья справились с той задачей, которую мы перед ними поставили».

Мы возражать не могли, но военные, в отличие от нас, заявили, что не могут гарантировать удачного исхода, так как несбитые самолеты могут рухнуть на Москву.

Нас отпустили, и, как потом рассказывал отец, в Кремле развернулась настоящая дискуссия на эту тему. Сталину все же объяснили, что даже если будут поражены все цели, то падение обломков самолетов на пригороды Москвы может привести к человеческим жертвам. Он согласился с такими доводами, но приказал полностью смакетировать сектор обороны на полигоне и пустить с разных направлений и на разных высотах и скоростях самолеты различных типов. Испытания прошли удачно. Как Главный конструктор, по статусу я в числе других должен был получить звание Героя Социалистического Труда, но в списках не значился. Правда, орден Ленина и Сталинскую премию получил ранее за создание противокорабельной ракеты.

Вообще тогда существовала отработанная практика. Специалисты, участвовавшие в реализации поставленной задачи, в выполнении того или иного проекта, представлялись к наградам. И ряд моих товарищей тогда действительно получили звания Героев.

Когда мы сделали противокорабельную ракету, мне удалось настоять, чтобы летчики Анохин и Павлов были удостоены звания Героя Советского Союза. Амет‑Хан Султан, тоже замечательный летчик‑испытатель, стал дважды Героем Советского Союза еще в войну. На его счету было полторы сотни воздушных боев и три десятка сбитых немецких самолетов. Сбитых лично. А еще два десятка — в составе группы. И как летчик‑испытатель он оказался на высоте — участвовал в испытаниях свыше ста машин.

И я, и мои товарищи считали, что он должен стать трижды Героем. Он бесспорно этого заслуживал. К сожалению, на это не пошли. Амет‑Хан Султан, по национальности крымский татарин, был вычеркнут из списков…

Когда говорят, летчик от Бога, это о таких, как Султан. Окончив до войны авиационную школу, он был летчиком‑истребителем, командиром звена, эскадрильи, помощником командира полка. Очень симпатичный человек, если хотите, типичный летчик‑истребитель тех лет. Коренастый, широкоплечий, невысокого роста, с железным здоровьем и с железными нервами. Думаю, только национальность помешала ему закончить войну трижды Героем. А после войны, несмотря на отношение к крымским татарам, его все же приняли в Военную академию как дважды Героя. В силу многих обстоятельств учиться он не стал. Возможно, внутренние обиды тому виной, возможно, другие причины помешали, но из академии Султан ушел. Тогда я его еще не знал. Познакомились мы позднее. Демобилизовавшись из армии, Султан пришел в Летно‑испытательный институт Министерства авиационной промышленности. Там мы и встретились.

Нам нужно было отобрать несколько человек, которые согласились бы участвовать в испытаниях. Проект противокорабельной ракеты у нас уже был готов, необходим был аналог такого снаряда, управляемого человеком, т. е. вместо боевого заряда в ракете находился летчик‑испытатель. Ракета подвешивалась к самолету Ту‑4, и машина взлетала…

В Крыму находился аэродром с полигоном для атомной авиации. Мы решили его использовать, надо было лишь увеличить до пяти километров взлетно‑посацочную полосу.

Из нескольких десятков людей, рекомендованных нам, мы отобрали четверых. Кроме Султана, пригласили Сергея Анохина, много лет проработавшего в КБ авиаконструктора Александра Сергеевича Яковлева. Летное чутье имел необыкновенное. В одном из испытательных полетов он должен был разрушить в пике самолет и выброситься с парашютом. Тогда он потерял глаз, но летал потрясающе.

Султан, кстати, тоже не раз отличался на испытаниях. По инструкции — так неоднократно бывало — должен выбрасываться, а он несколько самолетов с риском для жизни сумел посадить — и лавочкинских, и микояновских.

Павлов и Бурцев тоже были отличными летчикамииспытателями. Каждый из них сделал на нашем снаряде по 30‑35 вылетов. Риск был огромный. Посадочная скорость машины достигала 400 километров в час.

После взлета самолета наши снаряды отрывались от машины, испытатели наводили их на корабль, делали разворот и шли на посадку. Вероятность катастрофы была чрезвычайно высокой, но Амет‑Хан, Анохин, Павлов и Бурцев шли на такой риск добровольно. Тогда они действительно здорово помогли нам, разработчикам. Мы сэкономили и время, и сотню ракет.

За испытание «Кометы» Амет‑Хан получил орден Ленина и Государственную премию. Стали лауреатами Государственной премии и Героями и остальные летчики. Анохина и раньше к Герою представляли, но почему‑то не присваивали. На этот раз получилось, чему я был очень рад: они все были достойны этих наград.

С теплотой вспоминаю также инженер‑полковников Степанца, Трофимова. Все мы, и разработчики, и летчики, и руководители полетов, делили на испытаниях и удачи, и неприятности. Все бывало, что скрывать. Добавлю лишь, что все эти люди остались моими верными товарищами и впоследствии.

Участие в создании противокорабельной ракеты — первой моей большой работы — мне особенно памятно. Делал я ее с такими же, как и сам, молодыми одержимыми людьми, которые не боялись принимать смелые технические решения, уходить от готовых трафаретов. Сейчас уже можно сказать, что Вооруженные Силы получили тогда ракету, поражавшую на расстоянии ста и более километров любые морские цели. Использовать при этом можно было как ядерный, так и обычный заряд. Именно тогда впервые в Советском Союзе не самолетчики, не ракетчики определяли облик оружия, а мы, радиоэлектронщики. Это была сложная система с головками самонаведения, автоматами стабилизации.

Позднее мы работали над созданием ракеты «воздухвоздух». Первые такие снаряды поражали цель на расстоянии до 15 километров, затем — до 30. Со временем они были усовершенствованы и выпускались серийно, но этим занимались уже другие люди.

Довольно интересной была работа, связанная с созданием автомата, необходимого как для противокорабельных ракет, так и для ракет класса «воздух‑воздух», «земля‑воздух». Несколько позже — участие в создании ракет дальностью до 30 километров, для высот от 5 до 25 километров, затем от пяти километров до километра. Тогда боевые машины ниже не опускались. Это нынешние автоматы и системы управления отслеживают рельеф местности от 25 до 15 метров.

Я был Главным конструктором всех этих систем, возглавлял их разработку, но хочу подчеркнуть: это труд коллективный. В современной военной технике ни одна система одним человеком не создается.

Хотя, работая в Свердловске после освобождения из тюрьмы, я числился рядовым инженером, работы вел как ведущий специалист… Мы тогда делали ракеты для надводного и подводного стартов, целый ряд их модификаций. Занимался и конкретным руководством — разработкой бортовых вычислительных систем.

 

1960 год, 1 мая

 

Первое боевое «крещение» зенитных ракет, созданных в нашем КБ, произошло на иранской границе. Позднее — в Прибалтике. Война с американскими самолетами‑разведчиками оказалась затяжной. 1 мая 1960 года в советское воздушное пространство вторгся неопознанный самолет, который, пройдя над секретными военными объектами СССР, взял курс на Урал.

Первым в дивизионе майора М. Воронова приступил к боевой работе расчет станции разведки и целеуказаний (сержант В. Якушкин, ефрейторы В. Некрасов и А. Хабаргин). При подлете самолета к Свердловску главком ПВО страны дал приказ на уничтожение. Так был сбит самолет У‑2.

Из рапорта майора Воронова:

 

«Доношу, что ваш приказ об уничтожении самолета‑нарушителя государственной границы Союза ССР, вторгшегося в пределы нашей Родины 1 мая 1960 года, выполнен в 8.53, время московское.

При входе самолета в зону огня на высоте свыше 20 тысяч метров был произведен пуск одной ракеты, разрывом которой цель была уничтожена. Поражение цели наблюдалось при помощи приборов, а через небольшой промежуток времени постами визуального наблюдения было зафиксировано падение обломков самолета и спуск на парашюте летчика, выбросившегося с разбитого самолета. О результатах боя мною было доложено по команде и приняты меры к задержанию летчика, спустившегося на парашюте».

 

10 февраля 1962 года на мосту Глинке американского летчика Фрэнсиса Гарри Пауэрса обменяют на советского разведчика Вильяма Генриховича Фишера, больше известного как Рудольф Иванович Абель. И мир постепенно начнет забывать и о неудачливом пилоте, и о том, что случилось в мае 1960‑го в небе под Свердловском, так и не узнав о том, что же произошло в действительности.

Пауэрса сбили потом, а первая ракета уничтожила наш самолет. Замечательный летчик погиб…

Имя погибшего пилота — старший лейтенант С. Сафронов. Вполне понятно, что трагедия не была секретом для всей Уральской армии ПВО, в печати же до 90‑х годов об этом не проскользнуло ни строчки. Виной случившегося — отсутствие широко известной ныне системы «свой‑чужой».

В Указе Президиума Верховного Совета СССР о награждении отличившихся ракетчиков, опубликованном центральными газетами 7 мая 1960 года, первым в списке стоит имя старшего лейтенанта Сергея Ивановича Сафронова. Но тайна так и осталась надолго тайной.

Вспоминает полковник запаса Михаил Воронов:

 

«Новый зенитный ракетный комплекс наш дивизион получил осенью 1959 года. И вот цель в зоне дивизиона. Командую; „Пуск!“ Офицер наведения старший лейтенант Эдуард Фельдблюм замешкаются — видно, какой‑то психологический барьер возник. Я ему еще раз: „Да пуск же!“ — и крепким словечком. И ракета пошла к цели».

 

Трагический вылет Сергея Сафронова, по мнению специалистов, был ненужной подстраховкой. Так же, как и вылет еще одного МиГ‑19, поднятого на перехват. Но капитану Борису Айвазяну повезло больше — заметив странное облачко, он сумел резко спикировать.

У сбитого Пауэрса были предшественники и последователи. По некоторым данным, до 1 мая 1960 года государственную границу нарушали по меньшей мере 17 самолетов‑разведчиков Соединенных Штатов. Предпринимались такие попытки и позднее. Достаточно вспомнить потери США над Балтикой, Баренцевым морем, на юге. А еще была Куба, был Ближний Восток… Да только ли они…

Совсем недавно — случай этот тщательно скрывался как в СССР, так и на Западе — стало известно, что от зенитных ракет, управляемых советскими военными, понес в свое время потери и 6‑й американский флот, развернутый у берегов Ливана. Тогда было сбито восемь палубных истребителей и бомбардировщиков, один «Фантом‑2», четыре израильских боевых самолета и два французских палубных штурмовика «Супер Этандар».

…История зенитно‑ракетных войск ПВО еще ждет своих исследователей. Может, тогда узнаем мы правду о тех, чьими колоссальными усилиями, чьим трудом и талантом создавались первые зенитные комплексы, надежно защищавшие многие годы небо Родины. И хорошо бы назвать наконец в полный голос тех, кто стоял у истоков нового оружия. Вне всяких сомнений, окажется в этом списке и имя моего отца, прекрасного и умелого организатора оборонной промышленности.

А сколько «белых пятен» в истории создания первых баллистических ракет морского базирования! Что мы знаем о первом в мире пуске морских баллистических ракет с подводной лодки «Б‑67» Северного флота, которой командовал капитан второго ранга Федор Козлов, об участии в испытаниях экипажа подлодки «Б‑62» в Тихом океане? Даже в первых, явно скупых на факты публикациях, появившихся в последнее время, не обошлось без неточностей. Не пришло время назвать имена создателей морских баллистических? Звучит неубедительно, дело в другом — в стереотипе, довлеющем над историками.

Восполним и этот пробел. К первым подводным стартам самое непосредственное отношение имели академики Макеев, Семихатов, Исаев. В этих работах с самого начала принимали участие я и мои коллеги из Свердловска. Мы создали всю аппаратуру управления и запуска морской баллистической ракеты. Позднее флот получил ракеты уже не с жидкостными, а твердотельными двигателями, поражающие цели на расстоянии до десяти тысяч километров. Уже с середины 60‑х годов советские моряки имели их на вооружении.

За четыре с половиной десятилетия научной деятельности я действительно успел немало. Даже сегодня мы не можем рассказать о целом ряде работ, выполненных коллективом института «Комета» в области космической разведки, связи, многих других специальных областях.

А ведь на Урале пришлось начинать с нуля. Не было серьезной базы — ее предстояло создавать. Но, главное, меня окружали люди, искренне желавшие работать. Как и в Москве, со мной трудилась в основном молодежь. Большинство приехало в Свердловск из Москвы по направлению. Впоследствии мне удалось подобрать в подразделение, которое я возглавлял, таких талантливых ребят из выпускников мех‑математического и физического факультетов Уральского университета, радиофакультета и факультета автоматики Уральского политехнического института, других вузов.

С первых дней нашего пребывания в Свердловске и соседи, а жили мы в рабочем районе, и коллеги знали, кто я такой и что со мной произошло. С такой же доброжелательностью относились и к маме.

Мы прожили на Урале десять лет и ни разу не столкнулись с тем, чем нас пугали, отправляя под конвоем в Свердловск. Саму смену фамилии объяснили так: «К Берия у народа отношение сами знаете какое…»

Все это оказалось неправдой. А ведь в тех местах в то время оказалось немало людей, пострадавших от Советской власти. Догадывались и понимали, видимо, что не все так, как утверждала официальная пропаганда.

Иной раз возвращается мама со второй смены — она в заводской лаборатории работала — а тут, как это нередко случалось в рабочем районе, драка. Сразу же ктото подходит.

— А мы вас знаем. Не волнуйтесь только… Мы вас проводим до самого дома. И провожали. Забудешь такое?

Мы и уехали из Свердловска лишь потому, что врачи предупредили меня, что маме необходимо сменить климат.

Со временем забывается плохое и вспоминаешь все то хорошее, что когда‑то оставил. Для меня таким городом стал Свердловск.

И техническое руководство института в лице Семихатова, и большинство товарищей по работе — Миронюк, Куприянов, Табачник, Назаров, Байков, Трифонов, Замятин и многие другие были моими товарищами не только по работе, но и в жизни, и помогали преодолевать все трудности…

Я постоянно ощущал давление СИСТЕМЫ. Это было. Но была и постоянная помощь со стороны самых разных людей. Не раз вспоминал я добрым словом советских ученых и конструкторов. Столь же существенной была для меня помощь Дмитрия Федоровича Устинова, министра радиопромышленности Калмыкова и других крупных организаторов промышленности. И что любопытно: порой мне было проще, чем при жизни отца. Не было необходимости стесняться быть настойчивым. Я мог уже требовать все необходимое довольно жестко. Раньше, при жизни отца, во многих вещах, касающихся работы, я был более щепетильным человеком…

Моя дружба с Устиновым началась еще в конце сороковых — Дмитрий Федорович крепко помог в создании нашей организации. Интереснейший был человек — и как инженер, и как организатор. Несмотря на разницу в возрасте и его высокое положение, нас многое связывало.

Молодежь к нему тянулась, и он помогал молодым, чем мог. С такими видными учеными, как Королев, Черток, «стычки» у него бывали, а с молодежью — никогда. Он видел в научной молодежи опору. Этим, видимо, все и объяснялось.

Мы не раз встречались с ним и тогда, когда он уже был членом Политбюро, министром обороны, еще раньше — секретарем ЦК. И на ракетных заводах вместе бывали, и к себе в Москву вызывал по целому ряду проектов. Когда наша разведка доложила, что американцы далеко продвинулись в создании лазерных антиракетных систем, меня и еще ряд ученых пригласили в Москву, и мне, например, пришлось там в течение двух месяцев заниматься этой проблемой. Мы много говорили тогда с Дмитрием Федоровичем о самых разных вещах, но никогда о том, что случилось с моим отцом. Порой мне казалось, что вопреки собственному желанию он сознательно не затрагивает эту тему.

В одну из последних встреч мы говорили о его сыне. Дмитрий Федорович сокрушался:

— Как его увлечь техникой? Придумал бы ты ему интересную работу.

Сын Устинова руководил одной из организаций, отпочковавшейся в свое время от нашего КБ. Дмитрий Федорович был крайне недоволен тем, что стиль работы последних десятилетий, утвердившийся в стране, затронул Устинова‑младшего.

— Не дело это в Совмине и ЦК время убивать, — говорил Устинов. — Техникой его надо бы увлечь, делом!

— Есть работа для него, пусть подключается, — предложил я. — Лазерная пушка для танка.

К сожалению, опасения Дмитрия Федоровича оказались не напрасны. Посла смерти отца его сыну пришлось уйти из техники. Так тоже бывает нередко…

Артем Иванович Микоян сам со мной встречаться не мог из‑за брата — Анастаса Микояна, но через других людей тоже стремился помочь.

Академик Александр Львович Минц, узнав, что я вынужден защищать кандидатскую диссертацию, не говоря мне ни слова, добился разрешения быть моим оппонентом. Потом настойчиво требовал, чтобы мне вновь присвоили ученую степень доктора наук. С удивлением узнал я и о том, что ряд видных ученых, включая Минца, Расплетина, Берга, обратились в Высшую аттестационную комиссию с просьбой вернуть мне ученую степень, так как лишен я ее был незаконно. Сами мне об этом ничего не сказали. Но, как и следовало ожидать, обращение осталось без ответа.

Когда в свое время в Свердловске я решил экстерном сдать экзамены и получить инженерный диплом — и его ведь после ареста не вернули, — это было воспринято как вызов, но копию диплома об окончании академии мне таки выдали.

Ванников, Махнев, Курчатов, Щелкин, Туполев, Королев, Макеев… Трижды и дважды Герои, академики; Генеральные конструкторы… Любому человеку, связанному с техникой, эти громкие имена говорят о многом. А у меня связаны с этими людьми воспоминания о встречах после Лефортово и Бутырки. И они, и другие ученые и конструкторы поддерживали меня как только могли.

Работая в Свердловске, я не раз замечал: многие люди раскрылись лишь тогда, когда мне было действительно трудно, а при жизни отца оставались в стороне, не желая выглядеть подхалимами.

А были и другие, конечно. Те, кто старался избегать меня, хотя в свое время вели себя совершенно иначе. Да я и сам старался не ставить людей в неудобное положение. Даже работая на Украине, я замечал: давление на меня дистанцирует многих людей. Что поделаешь…

Если не ошибаюсь, лишь один из моих бывших товарищей, работавших со мной еще до ареста, опубликовал воспоминания, после которых я никогда не подам ему руки. В свое время я пригласил его на работу в наше КБ. Мы долго и плодотворно работали. Это был действительно очень талантливый, работоспособный человек. Но когда к власти пришел Хрущев и, по сути, разгромил нашу организацию, расчленив на пять частей, по чьей‑то подсказке сверху наш товарищ, никогда не участвовавший до этого в интригах, противопоставил себя коллективу. Новое руководство осталось довольно, и этот конструктор оказался в фаворе. Увы, времена меняются. С приходом очередного руководителя страны высокую должность пришлось сменить.

Член‑корреспондент, генерал, Герой Социалистического Труда, умудренный профессиональным и жизненным опытом человек… Я читал небылицы о себе и своих товарищах и думал: зачем?

Не выдержал, набрал номер междугородки:

— Ты ведь, когда писал о всех нас, против правды пошел. Объясни хотя бы, ради чего?

— Понимаешь, — ответил он, — я это раньше написал, меня заставили…

— Меня ведь, сам знаешь, тоже заставляли давать на вас показания, что вы вредители… Не дал ведь. Так что грех ты взял на душу, уж извини за прямоту.

За годы работы, а мне только на испытательных полигонах пришлось в общей сложности несколько лет провести, как правило, встречал замечательных людей. Вспоминаю, скажем, маршала артиллерии Павла Николаевича Кулешова. Из соображений секретности он одно время даже фамилию не свою носил — Сергеев.

 

Из официальных источников:

Павел Кулешов. Маршал артиллерии.

В годы войны — командир полка гвардейских минометов — знаменитых «катюш», начальник оперативной группы гвардейских минометных частей Северо‑Западного, Волховского фронтов. С 1943 года командовал гвардейскими минометными частями Красной Армии.

После войны — начальник ракетного факультета Артиллерийской академии, начальник полигона ПВО, заместитель главкома ПВО по вооружению, начальник Главного ракетно‑артиллерийского управления Министерства обороны. Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии.

 

Познакомились мы на полигоне, когда испытывали зенитные и, совместно с сотрудниками КБ Королева, баллистические ракеты. Помню, Жуков, смеясь, рассказывал, как Никита Сергеевич хотел расформировать в войну гвардейские минометные части и писал об этом Сталину. От Кулешова узнал подробности. В сорок третьем Хрущев, тогда член Военного совета фронта, действительно отправил Сталину свои предложения. Мотивировал тем, что гвардейские минометы — неэффективное средство. Разумеется, пыл генерала Хрущева остудили. Когда стал Первым секретарем, остановить его было некому. Начал закрывать самолетные, артиллерийские КБ и все переводить на ракетное оружие. Воинствующий дилетант! Когда такие люди пытаются вмешиваться в военные дела, это вдвойне страшно.

Забегая вперед, скажу, что столь же недальновидно поступали впоследствии и другие руководители государства. Многие годы наш институт, к примеру, разрабатывал радиоэлектронные комплексы для ПВО, выполнял задачи, связанные с космосом, авиацией, Военно‑Морским Флотом. И вот с высоких трибун прозвучало: конверсия. Но что же мы получили в итоге?

Вспомните, что произошло несколько лет назад. Заводы, десятилетиями выпускавшие ракеты, начали выпускать трактора, авиационные предприятия — кастрюли и так далее. Достижения, специализация предприятий в расчет не брались. Все вылилось в очередную кампанию.

Это все, не секрет, пошло от партийных структур, неспособных доводить начатое дело до конца. Вопросы, связанные с конверсией, как следует не продумали, отделались пустыми лозунгами да прожектами. Вот и пострадало дело.

Мы у себя в институте начали с тщательного анализа собственных возможностей, ознакомления с реальными проблемами, стоящими перед народным хозяйством. И точки приложения сил конечно же нашлись.

Сколько зерна собирает Украина? Десятки миллионов тонн. А потери при переработке, хранении? По официальным данным, процентов 30. Не дело. Почему же так происходит? Ведь теряем столько, сколько затем приходится закупать за валюту. Нужны специальные агрегаты для обработки зерна. Вполне понятно, что дело для специалистов, всю жизнь занимавшихся, скажем, космическими системами, новое. Тем не менее с задачей справились. Велосипед изобретать нам здесь не пришлось — с подобной технологией хорошо знакомы и в Америке, и в Западной Европе, а наши разработки созданы на базе военных систем.

Если коротко, новые технологии в сравнении с традиционными предполагают применение энергосберегающих принципов, более высокий уровень автоматизации и производительности, экологическую безопасность, возможность сокращения производственных площадей, заметное повышение качества продукции при более низкой трудоемкости. Одним из перспективных направлений видится нам применение источников СВЧ‑энергии в сельском хозяйстве и промышленности. Сверхвысокочастотное электромагнитное поле обладает высокой проникающей способностью, что и обеспечивает соответствующее тепловое воздействие.

Не буду утомлять читателя техническими деталями, но судить об этом методе, его эффективности можете сами — энергозатраты снижаются в полтора‑два раза, производительность труда повышается в три раза и, как я уже говорил, появляется возможность обходиться меньшими производственными площадями.

Самое любопытное, что в народном хозяйстве, несмотря на все несомненные преимущества и возможности, источников СВЧ‑энергии не используют. Коллектив Киевского НИИ «Комета» в кооперации с предприятиями электронной промышленности решил этот пробел восполнить — уже разработаны базовые модули источников СВЧ‑энергии с уровнем мощности от десятков ватт до сотен киловатт. Мы можем создавать камеры объемом от единиц до сотен кубических метров. Уже прошли испытания макетные образцы установок для сушки зерна. Не имеет значения, что это — пшеница или рис, кукуруза или гречиха, но после обработки всхожесть повышается на 20‑30 процентов. Таким же образом наши установки позволяют обрабатывать овощи, фрукты. Потери овощей при хранении обычно достигают 30 процентов, новая же технология позволяет добиться полной сохранности. Лук, скажем, может храниться после такой обработки до двух лет и при этом не теряет своих качеств. Замечу при этом, что речь идет о конкурентоспособной продукции. В США подобные установки стоят до 100 тысяч долларов, у нас раз в 15 дешевле.

Подобных примеров разумного делового подхода к делу можно привести немало. «Оборонка» действительно многое может и должна дать народному хозяйству. Я нисколько не преувеличиваю: в нашей стране такой потенциал, что нет задачи, которую бы наши специалисты — имею в виду, разумеется, не только свой институт — не решили бы в интересах народа. Мы, скажем, всерьез озабочены экологией. Известно ведь, какую нагрузку на экологию республики дают наши энергоемкие технологии и производство. Плюс Чернобыль. Наш институт разработал систему, позволяющую оперативно получать карту загрязненности — и химической, и радиационной.

Разрабатываем систему сельской связи. Цель такая — наладить соответствующую инфраструктуру без валютных затрат. У нас ведь, кажется, до 80 тысяч сельских точек вообще без связи.

Кабинет министров Украины, Министерство машиностроения, военно‑промышленного комплекса и конверсии нас поддержали. Разработки включены в национальную программу конверсии, опытные заводы подключены для серийного производства предложенных нами агрегатов. И пусть не всегда и не везде программа конверсии четко выполняется, уже ясно, что при таком подходе применение своему колоссальному потенциалу «оборонщики» найдут.

Нынешняя моя должность — директор и Главный конструктор научно‑исследовательского института «Комета» Министерства машиностроения, военно‑промышленного комплекса и конверсии Украины. Название НИИ — оттуда, из начала пятидесятых, когда я вместе с такими же, как сам, молодыми одержимыми учеными создавал первые противокорабельные ракеты, засекреченные шифром «Комета».

Вот уже без малого тридцать лет связана моя жизнь с Киевом. Сюда я приехал после десятилетней ссылки в Свердловске.

Примечательная деталь. Власти так и не решились назвать уральский период моей жизни ссылкой официально. Но как иначе расценить пребывание мое в Свердловске? Везли под охраной, а постоянную слежку за бывшим узником Лефортово и Бутырки и скрывать не пытались. Как‑то подошел к машине так называемой «наружки», сопровождавшей меня изо дня в день, и предложил, шутя:

— Послушайте, не проще ли мне с вами ездить? И на остановках мерзнуть не буду, и на билетах сэкономлю? Ребята «оттуда» даже не смутились:

— Делай вид, что не замечаешь, и не лишай нас хорошей работы…

На том и расстались. До следующего утра. С полным основанием можно говорить о провокациях против нас. Сужу хотя бы по тому, что к нам систематически подсылали разных людей. Десять лет тотальной слежки! Года через три‑четыре после переезда на Урал получаем анонимное послание: приезжайте в Челябинск, вас будут ждать в такое‑то время. Есть, мол, очень важный для вас разговор. Но ведь знали, что выезжать нам из Свердловска запрещено. Съездил‑таки, но безрезультатно.

Дело в том, что тогда же нам подбросили в почтовый ящик снимок, на котором был запечатлен мой отец, прогуливающийся по… Буэнос‑Айресу. В Аргентине он никогда не был. Естественно, мама была очень взволнована.

Вообще история, связанная с этой загадочной фотографией, похлеще иного детектива.

Через несколько месяцев в почтовом ящике сказался журнал «Вокруг света». Храню его, как видите, до сих пор…

Пусть читатель поверит мне на слово: на снимке был запечатлен расстрелянный (?!) 23 декабря 1953 года Лаврентий Павлович Берия, прогуливающийся с дамой по площади Мая в… Буэнос‑Айресе. На заднем плане красовался президентский дворец. Мало того, что первый заместитель Председателя Совета Министров СССР никогда не был в Латинской Америке, фотография действительно была датирована 1958 годом.

Со снимка смотрел Берия. Известный миллионам характерный поворот головы, надвинутая на глаза шляпа. В газетных подшивках 30‑50‑х годов подобных фотографий можно найти тысячи. Эта же потрясла другим: один из ближайших соратников Сталина был запечатлен на фоне того самого президентского дворца. Это был тот же снимок. Текстовка в журнале гласила: «В шумной неистовой столице Аргентины есть и сравнительно спокойные уголки. Один из них — площадь Мая, где расположен дворец президента».

Эта загадка продолжает мучить меня и спустя десятилетия. Обратите внимание на фамилию автора снимка — И. Бессарабов. Самое удивительное, что даже в редакции никто не смог внятно объяснить, как это понимать. Когда мама впервые увидела эту фотографию, то была буквально потрясена: «Отец!» Мне трудно судить, кому и зачем понадобилось заниматься фальсификацией, у кого были возможности проиллюстрировать заметки аргентинского писателя Альфреда Варелы фальшивкой?

Возможно, таким образом нас хотели обвинить в подготовке перехода границы? Очередная анонимка с этим снимком сообщала, что в Анаклии, на берегу Черного моря, нас будет ждать человек с «очень важной информацией об отце». И хотя выезжать было запрещено, мама оформила больничный лист на заводе, а я организовал ее нелегальный перелет в Грузию. Несколько дней она появлялась в указанном месте, подолгу ждала, но никто так и не пришел.

Давление Системы мне в полной мере пришлось испытать на себе и после переезда в Киев. В первые годы работы на Украине слежка — я знал это совершенно точно — не прекращалась, как и в свое время в Свердловске, мне не давали быть научным руководителем. Хотя, признаюсь, помогали. Само дело требовало, чтобы я продолжал работать.

Со временем я начал вести себя несколько иначе и стал требовать формализованного права руководить поручаемыми мне работами. Должность Главного конструктора позволяла мне действовать не через доброжелателей, а вполне официально, через аппарат министерств и ведомств. Дело дошло даже до того, что меня стала привлекать к работе Академия наук и я получил должность заместителя директора по науке академического института, стал Главным конструктором очень большой работы, связанной, скажем так, с созданием нового типа оружия.

Когда работы, которые мы вели с коллегами из Москвы, приобрели большую значимость (могу сказать только, что это было связано с космическими системами), решено было организовать в Киеве филиал Московского института. Так несколько лет назад я стал директором этого Научно‑исследовательского центра.

Скажу совершенно откровенно: административная работа не привлекала меня ни в молодости, ни позднее. Но вынужден был считаться с обстоятельствами — для того, чтобы проводить нужную техническую политику, необходимо единоначалие. Техника не решается голосованием. Многолетний опыт убедил меня в том, что должны быть хорошо проверенные гипотезы, предпосылки, а решение должны принимать люди, отвечающие за конечный результат этого дела. Только из этих соображений я исходил, решая для себя такой важный вопрос.

Вполне допускаю, что все могло сложиться иначе и тогда, в самом конце пятьдесят четвертого, решение властей могло быть совершенно иным. Оставив меня в живых, можно было лишить заодно и любимой работы. Тем, что этого не случилось, я обязан, как уже говорил, исключительно советским ученым, выступившим в мою защиту. Видимо, Политбюро вынуждено было согласиться с их доводами. Впрочем, допускаю, что люди, находившиеся тогда на Олимпе власти, рассуждали так: а что, собственно, он собой представляет? Пусть попытается, лишенный всего, чего‑то добиться в этой жизни…

Я же считал, что лишить человека званий, должности, это еще не все. Да, и здесь не хочу лукавить, в молодые годы меня задевало, когда людей, работавших вместе со мной, награждали, а от меня застенчиво отворачивались. Было такое, что скрывать.

Не скрою и того, что не раз была возможность у меня покинуть страну. И гораздо раньше, и в последние годы. Но поступи я так, предал бы память отца. Да и никогда не ставил я знака равенства между партийной верхушкой и страной, которой всю жизнь служил. Словом, и этот шаг, столь легко сделанный другими, оказался не для меня.

Из газеты «Нью‑Йорк таймс»:

 

«Сергей Никитович Хрущев, сын советского руководителя, вошел в небольшое помещение иммиграционного бюро в городе Провидено штата Род‑Айленд и вышел оттуда с законными правами постоянного жителя Соединенных Штатов. Спустя 16 месяцев после падения Коммунистической партии Советского Союза 57‑летний инженер, который стал политологом, и его жена Валентина ожидают выдаваемого иностранцам вида на жительство. В недавнем интервью, которое было взято у господина Хрущева, говорившего из своего дома в городе Кранстоне, штаг Род‑Айленд, он сказал, что решил добиваться права на постоянное жительство в Соединенных Штатах, „потому что в этой стране легче жить и работать. У меня все еще есть квартира в Москве. Там у меня есть и дача. У меня есть мои деревья и мой пруд, маленький пруд с рыбками“.

 

В течение четверти века после смещения Никиты Хрущева с поста руководителя советские власти не давали его сыну разрешения на выезд за рубеж.

Этот шаг, столь легко сделанный другими, оказался не для меня. На все приглашения переехать в США, Англию, где были бы созданы все условия для работы, я ответил отказом.

В одну из встреч с тогдашним Председателем КГБ СССР Юрием Андроповым, не раз приглашавшим меня из Киева как эксперта для оценки материалов, связанных с американскими лазерными космическими системами, между главой советских спецслужб, будущим Генеральным секретарем ЦК КПСС и мной, сыном Лаврентия Берия, состоялся такой разговор.

Мы поговорили о деле, о материалах, которыми располагала советская разведка, и вдруг Юрий Владимирович заговорил о другом — он сказал, что считает мое поведение правильным.

— Вы заблуждаетесь, Юрий Владимирович, — ответил я. — Своих взглядов на то, что случилось, я никогда не скрывал ни в тюрьмах, когда шло следствие по моему делу, ни позднее. Я никогда не отказывался и никогда не откажусь от своего отца. Я считаю его абсолютно невиновным человеком, которого убила партийная номенклатура. И если я не кричу об этом, то это не значит, что я поверил в инсценировку, разыгранную его убийцами…

Юрий Владимирович очень внимательно меня выслушал и опустил глаза. Помолчал. — И тем не менее такое поведение я одобряю… Позднее мы еще несколько раз встречались. Я до сих пор считаю, что это был один из умнейших людей, которого Советская власть могла иметь во главе государства. Конечно, я не могу одобрить его поведение в Венгрии в 1956 году, его участие в борьбе с инакомыслием. Достаточно вспомнить, что творилось в посольстве в Будапеште, когда он был Чрезвычайным и Полномочным Послом Советского Союза. Там ведь расстреливали людей, несогласных с политикой Хрущева и партийной верхушки в отношении Венгрии. На ком эта кровь? Конечно, не Андропов отдавал команду, но он ее исполнял. Впоследствии, когда убрали Семичастного, его сделали Председателем КГБ. Значит, эта фигура вписывалась в Систему. И тем не менее в личностном плане это был аналитик, понимавший, что эту Систему надо подкрепить. Имея печальный опыт моего отца, он предпочел косметические меры, не затрагивая интересы партийной номенклатуры. И это тоже была ошибка. Изменить Систему, не меняя главного, было невозможно.

Она, эта Система, вторгалась и в личную жизнь. Несколько лет после освобождения из тюрьмы мы с моей женой прожили вместе. К сожалению, травля не прекращалась. Я все надеялся, что как‑то уляжется все со временем, но ничего не изменилось. Решили фиктивно развестись ради детей. Поставим, мол, их на ноги, а там и вместе будем жить. Не получилось…

Марфа Максимовна Пешкова — замечательная женщина, и мы остались с ней в самых добрых отношениях. Живет она в Москве, работает в Институте мировой литературы. Старший научный сотрудник. Часто приезжает к нам в Киев.

Сын Сергей живет со мной. Женат на украинке, замечательной девушке. В свое время чересчур бдительные люди очень не хотели видеть его студентом. Вмешался тогда Семичастный. После освобождения от должности Председателя КГБ СССР Владимир Ефимович работал первым заместителем Председателя Совета Министров Украины. Правда, и сын характер проявил — пошел в другой вуз. Сегодня он научный сотрудник, занимается радиоэлектроникой.

Старшая дочь, Нина, окончила Строгановское училище, Академию художеств в Финляндии. Ее будущий муж учился в аспирантуре МГУ. Я искренне верил, что он эстонец. Позднее признались, что он гражданин Финляндии. Мне не оставалось ничего другого, как рассмеяться: «Только этого нашей семье и недоставало!» Уехать ей разрешили.

Надя, младшая дочь, живет в Москве. Искусствовед. Растут внуки.

Из материалов по «Делу Л. П. Берия»:

 

«Суд установил, что начало преступной изменнической деятельности Берия Л. П. и установление им тайных связей с иностранными разведками относится еще ко времени гражданской войны… В последующие годы, вплоть до своего ареста, Берия Л. П. поддерживал и расширял тайные связи с иностранными разведками. На протяжении многих лет Берия Л. П. и его соучастники тщательно скрывали и маскировали свою вражескую деятельность… Виновность всех подсудимых полностью доказана… Признали себя виновными в совершении тягчайших государственных преступлений… Установлена виновность подсудимого Берия Л. П. в измене Родине, организации антисоветской заговорщицкой группы в целях захвата власти и восстановления господства буржуазии, совершении террористических актов против преданных Коммунистической партии и народам Советского Союза политических деятелей, в активной борьбе против революционного рабочего движения… Приговорить… к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией лично ему принадлежащего имущества, с лишением воинских званий и наград. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

 

История не знает сослагательного наклонения, и все же допустим, что Берия таки решил бы взять власть и что‑то изменить в той несчастной стране. Кто оказался бы в оппозиции к новому главе государства? Кто пошел бы за ним?

Поддержка так называемого «империалистического лагеря», естественно, не в счет… Думаю, пошел бы Георгий Константинович Жуков, пошли бы генерал Штеменко, командующий Московским гарнизоном генерал Артемьев. За ними была серьезная сила — армия. Я не знаю, какую позицию заняли бы части МВД, но то, что к захвату власти отец не готовился, это однозначно. Претендентов на власть после смерти Сталина в Кремле было предостаточно. Дальнейший ход событий это показал…

В оппозиции к отцу стоял партийный аппарат. Как‑то читал в еженедельнике «АиФ» откровения некоего аппаратчика, проработавшего в ЦК КПСС больше тридцати лет.

 

«Когда умер Сталин, мы все тряслись, — признается этот „солдат партии“, — не пришел бы Берия. Если бы он пришел, то убрал бы прежде всего весь партийный аппарат…»

 

Повторяю: отец диктатором быть не собирался. Но у аппаратчиков всегда был чрезвычайно развит инстинкт самосохранения. Если бы его тогда поддержали члены кремлевского руководства, какие‑то реформы безусловно начались бы. А их‑то и боялись в основной своей массе партийные функционеры.

Первым лицом в государстве отец не мог стать хотя бы по одной причине: после стольких лет правления одного грузина приходит другой… Это в такой стране по меньшей мере несерьезно.

Я много думал, вполне понятно, обо всем этом, встречался с людьми, которые могли бы пролить свет на тайну гибели моего отца. И кое‑что мне действительно удалось. Я уже говорил о встречах с Георгием Константиновичем Жуковым. Мог быть и еще один разговор. Маршал очень хотел меня видеть, возможно, что‑то хотел сказать еще, но встреча так и не состоялась… У меня нет никаких сомнений на этот счет: меня не пустили к Жукову вполне сознательно. Никогда не забуду его слова: «Если бы твой отец был жив, я был бы вместе с ним…»

В пятьдесят восьмом я встретился со Шверником, членом того самого суда: его дочь занималась радиотехникой, и мы были знакомы. Могу, говорит, одно тебе сказать: живым я твоего отца не видел. Понимай как знаешь, больше ничего не скажу.

Другой член суда, Михайлов, тоже дал мне понять при встрече на подмосковной даче, что в зале суда сидел совершенно другой человек, но говорить на эту тему он не может…

А зачем, спустя годы, посылал записки и искал встречи с моей матерью Хрущев? Затем дважды — Микоян? Почему никто и никогда не показал ни мне, ни маме хотя бы один лист допроса с подписью отца?

Нет для меня секрета и в том, почему был убит мой отец. Считая, что он имеет дело с политическими деятелями, отец предложил соратникам собрать съезд партии или хотя бы расширенный Пленум ЦК, где и поговорить о том, чего давно ждал народ. Отец считал, что все руководство страны должно рассказать — открыто и честно! — о том, что случилось в тридцатые, сороковые, начале пятидесятых годов, о своем поведении в период массовых репрессий. Когда, вспоминаю, он сказал об этом незадолго до смерти дома, мама предупредила:

— Считай, Лаврентий, что это твой конец. Этого они тебе никогда не простят…

Ни мама, ни все мы и думать тогда не могли, чем все это обернется для нашей семьи. Мама имела в виду конец политической карьеры отца, не больше. «Соратники» пошли дальше… И Хрущеву, и Маленкову, и остальным действительно было чего бояться в таком случае.

Убежден: была разыграна тогда и национальная карта. По этому признаку отца и «подставили», списав со временем на него репрессии против миллионов невинных жертв коммунистической Системы.

«Даже когда мы многое узнали после суда над Берия, мы дали партии и народу неправильные объяснения и все свернули на Берия. Он казался нам удобной фигурой, и мы сделали все, чтобы выгородить Сталина».

Здесь, как видите, Никита Сергеевич Хрущев более откровенен…

Вот уже многие годы я все жду, что наконец‑то откроют архивы. Тогда и стало бы ясно, кто повинен в массовых репрессиях. Что‑что, а архивное дело в СССР было неплохо всегда поставлено. При желании даже после хрущевских «чисток» что‑то можно найти. Уже и Советского Союза давно нет, а секреты Кремля остались.

Из газеты «Комсомольская правда» (18 июня 1993 г.):

 

«…не все однозначно в нашем прошлом. Даже с таким, например, хрестоматийным злодеем, как Берия. Недавно главный архивариус России Рудольф Пихоя на основе прочитанных им документов заявил, что ключевой фигурой сталинских репрессий был не Берия, а Маленков».

 

И тем не менее вот уж четыре десятилетия в представлении миллионов людей Лаврентий Берия — скопище всех мыслимых и немыслимых пороков, тот самый «хрестоматийный злодей», которым пыталась представить его партийная пропаганда.

Кто‑то из современных историков недавно заметил: о Берия написано и много и почти ничего. Трудно не согласиться. Домыслы и откровенные сплетни действительно не в счет. Неужели все мы столь наивны, что до сих пор боимся признать, что тогда, в пятьдесят третьем, партийная верхушка, действительно повинная в злодеяниях против собственного народа, просто‑напросто расправилась с последовательным и взвешенным политиком, списав на убитого едва ли не все преступления тоталитарной Системы? Не был мой отец — Лаврентий Павлович Берия ни английским шпионом, ни организатором и вдохновителем массовых репрессий. Имена палачей, включая «великого реформатора» Хрущева, Маленкова, известны.

Есть все основания полагать, что сознательно лгали советскому народу не только все руководители партии я государства, включая «несгибаемого узника Фороса». В сокрытии государственной тайны бывшего СССР явно заинтересованы и сегодня определенные политические круги в России. Достаточно вспомнить, что так называемое «Дело Л. П. Берия» до сих пор засекречено. К чему бы это? Впрочем, вопрос риторический…

Не в угоду сегодняшней конъюнктуре — ради восстаковлення исторической правды взялся я за написание этой книги. Право читателя соглашаться со мной или спорить. Я просто предлагаю задуматься над прочитанным.

Да, отец порой ошибался, но был искренен и верен стране, которой служил. Это он, Берия, единственный из членов тогдашнего советского руководства, последовательно и открыто выступал за освобождение и полную реабилитацию миллионов людей, брошенных в тюрьмы и концлагеря. Это он, опять же единственный из членов Президиума ЦК, потребовал созыва внеочередного партийного съезда и полного отчета всего кремлевского руководства за все, что случилось. Ответом партийной верхушки стало убийство и, что не менее страшно, потоки лжи, сопровождающие имя моего отца и спустя десятилетия после его трагической гибели.

Мудрый политический деятель, прекрасный аналитик и выдающийся организатор, просто умный и талантливый человек явно не вписывался в команду беспринципных кремлевских деятелей, переживших своего хозяина и дерущихся за оставленное наследство. Яркая личность и серость, рвущаяся к власти, несовместимы. Понимал ли тогда, в пятьдесят третьем, это мой отец? Неужели он искренне верил, что Хрущев, Маленков и другие признаются в своих преступлениях? Или сам собирался рассказать на съезде о злодеяниях большевистской партии? Не случайно, видимо, так беспокоили партийную верхушку личные архивы первого заместителя Председателя Совета Министров СССР…

Кто знает, как сложилась бы история Советского государства, не пойди Хрущев и его ближайшее окружение, столь же повинное в массовых репрессиях, как и новоявленный партийный лидер, на политическое убийство. Возможно, именно тогда был упущен исторический шанс, обернувшийся спустя много лет бездарно проваленной перестройкой? Жизнь ведь все равно доказала правоту моего отца, но уже были потрачены годы на многочисленные эксперименты, а затем и само когда‑то сильное государство кануло в Лету…

Можно, конечно, с позиций сегодняшнего дня рассуждать и по‑другому: Система, которую он стремился реформировать, была обречена изначально. Наверное, и в этом его ошибка. Пусть так. Но у каждого времени свои политики и свои герои. Наверное, тогда, весной пятьдесят третьего, отец и без того сделал больше, чем мог, — бросил вызов Системе, призвал большевистскую партию к ответу перед народом. Ни до него, ни после в Кремле такого не было, а провозглашенная на весь мир перестройка оказалась всего лишь неудачной реализацией идей, выдвинутых им за три десятилетия до «исторического» Пленума 1985 года. Впрочем, партийная номенклатура никогда не забывала, что новое — это хорошо забытое старое…

Смею предположить: все, что писали вчера и пишут сегодня о моем отце — Лаврентии Берия, ровным счетом ничего не изменит — в Историю он так или иначе войдет как здравомыслящий политический деятель советской эпохи, работавший во благо своей страны и своего многонационального народа, до последних дней своей жизни боровшийся за то, чтобы его государство свернуло с рельсов тоталитаризма.

Мы верим, что так и будет. Историю можно переписать — так уже бывало не раз, и при Ленине, и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе, и при Горбачеве. Лишить народ исторической памяти раз и навсегда — невозможно. Мифы, даже возведенные в ранг государственной тайны, к счастью, не вечны…