§ 3. Основные признаки культуры речи как языковедческой дисциплины

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 

 

В спонтанной речи мы пользуемся языком, как писал Г. О. Вино­кур, «импульсивно, следуя заданной, внушенной социальной нор­ме» [3]. Однако даже в том случае, если говорящий образован и хорошо знает своей литературный язык — его лексику, граммати­ку, правописание и произношение, со временем его речь «по инер­ции» (при условии работы над языком) становится более осознан­ной, продуманной, целесообразной с точки зрения условий, ситуа­ции и, конечно, избранного стиля общения. Никто не будет спорить с высказыванием о том, что речь культурного человека должна быть выше простого умения объясняться в быту. Коммуникативные ас­пекты речи в процессе овладения литературным языком являются едва ли не решающими. Однако, если думать о том, что именно составляет специфику культуры речи как особой языковедческой дисциплины, то нельзя не заметить, что для нее особенно важными являются: 1) проблема литературной нормы, ее теоретическая и культурологическая интерпретация; 2) регулятивный аспект, пре­дусматривающий поддержку, защиту и охрану русского языка от неблагоприятных и разрушительных влияний.

25 октября 1991 г. был принят закон о языках народов РСФСР, в котором русский язык объявлен государственным. В настоящее время разработана Федеральная программа поддержки русского языка. При создании сетки Федеральной программы язык рассмат­ривался в трех главных аспектах: русский язык как государствен­ный, как национальный и как мировой. В последнем случае предусматривалась функция русского языка как международного. Специ­ально оговаривалась выработка государственной политики по отно­шению к русскому языку, что относится, бесспорно, и к культуре его использования. В докладе «Основные направления деятельнос­ти Совета по русскому языку при Президенте Российской Федерации» академик Е. П. Челышев сказал: «Русский язык является ос­новой духовной культуры русского народа. Он формирует и объ­единяет нацию, связывает поколения, обеспечивает преемственность и постоянное обновление национальной культуры. Престиж рус­ской нации, восприятие русского народа в других культурах во многом зависит от состояния русского языка. Опираясь на народ­ную языковую традицию, многие замечательные русские писатели, ученые, общественные деятели внесли значительный вклад в ста­новление русского национального языка, в совершенствование его литературной формы. Русский язык ... занимает достаточное место в ряду мировых языков, отличаясь развитой лексикой, богатством фразеологии, гибкостью и способностью выражать новые явления культуры, науки и общественной жизни» [38].

С государственной политикой связано общее направление де­ятельности государства в области языка. В компетенцию государ­ства входит прежде всего защита широкой сферы функционирова­ния языка. Можно привести один исторический пример. На протя­жении всей первой половины XVIII в. и ранее в России преподава­ние в Академии велось не на русском, а на греческом и латинском языках. Лишь в 1747 г., то есть в середине XVIII в., по распоряже­нию, подписанному императрицей Елизаветой, в утвержденном регламенте Академии наук официальными языками для Академии были установлены два — латинский и русский. На полях устава рукой Ломоносова было приписано: «Ораторские речи должны быть все российские». По существу, только в последней трети XVIII в. — с 1767 г. (подумайте, как поздно!) — началось регулярное чтение лекций на русском языке, хотя часть лекций все же читалась на латыни. Только покровительство власти помогло русским ученым в конце XVIII в. утвердить родной язык и в сфере науки, и в сфере преподавания.

Велика роль государства в деле развития русистики, филоло­гического образования и преподавания русского языка, учрежде­ния гуманитарных учреждений, их устройства и финансирования, что также составляет важнейшую часть поддержки русской куль­туры, науки и языка.

Имеются и негативные стороны попыток воздействия власти на язык. И тут важно помнить: следует изучать современный язык, но и его история нас многому учит. Если у реки можно изменить направление, забрать ее в коллекторы, то язык, который часто срав­нивают с водной стихией, в коллекторные трубы не заберешь. Ре­гулирование, связанное с языком, должно предполагать и долю сво­боды, возможность стилистического выбора. Мы обязаны учиты­вать, что иногда употребление слов носит стихийный характер. В этом отношении поучительны примеры прямого вмешательства власти и попытки ее воздействия на язык.

Так, Павел I запретил употребление слов общество, отечест­во, стража, граждане. Следовало говорить не граждане, а жители, не отечество, а государство, не стража, а караул, не клуб, а со­брание. Наказание за нарушение предписаний было строгим. Из­вестен факт, что за выражение «представители лесов» при виде некоторых деревьев сопровождавший Павла I дворянин был из­гнан из экипажа государя. За неосторожные речи о персоне госуда­ря жестоко пытали.

В XX веке иллюстрации еще более разительны. Нельзя было говорить и думать, а тем более писать обо всем том, что не устраи­вало правящий режим. В советский период государством был со­здан специфический словарь идеологом и разработаны семанти­ческие сферы новой русской идеологии [17, 6—44]. В проспекте эн­циклопедического словаря-справочника «Культура русской речи» подчеркивается значение сознательного воздействия государствен­ной власти на язык: «Формирование и поддержание особого идео­логизированного языка является эффективным средством пропа­ганды, позволяющим создать определенную картину социальной дей­ствительности. Наличие или отсутствие термина как бы подтверж­дает наличие и отсутствие обозначаемого им явления (например, развитой социализм, новый класс)» [16, 93—94].

В соответствии с государственными идеологическими установ­лениями, которые в той или иной мере приходилось отражать в толковых словарях советской эпохи, были расставлены знаки оцен­ки слов, относящихся к семантическому полю идеологем. Так, еще совсем недавно (до 90-х гг.) только с отрицательной коннотацией ис­пользовались все термины и номинации, относящиеся к правящим классам в XIX в.: аристократ, дворянин, буржуа, предпринима­тель, помещик, барин, крепостник, господин, вельможа и т. п. В наши дни активно развивается процесс энантиосемии и знаки оце­нок у многих из этих слов меняются на противоположные — из отрицательных на положительные, и наоборот.

Второй пример. Значительные полномочия были даны госу­дарственной цензуре и лицам, осуществляющим надзор за печа­тью. Так, министр иностранных дел А. Козырев вспоминал, что ста­рый МИД (работавший при А. Громыко) старательно вычеркивал из всех мидовских документов словосочетание мировое сообщест­во: «Что это такое? С кем общаться? С капиталистическими страна­ми? Увольте» (из телепрограммы НТВ «Герой дня» от 26 января 1996 г.).

Деятельность цензуры особенно памятна словарникам и лек­сикографам. Сохранились ставшие теперь историческими устные воспоминания. Членам редколлегии «Толкового словаря» под ред. Д. Н. Ушакова запомнилась, например, работа над буквой «Л». В одном из первых списков словника после слова ленинец шло слово лентяй. Редактор в издательстве спрашивал: «Чего вы хотите, чего добиваетесь?». Между этими словами тогда пришлось вставить слово ленинградец, хотя патронимическая лексика (типа москвич, архан­гелогородец и др.) в толковые словари не вводилась. В окончатель­ном тексте словаря этой неловкости удалось избежать.

С. И. Ожегов рассказывал что во время дружбы с Германией в его «Словарь русского языка» было включено слово фюрер, а после разрыва с Германией оно было заменено междометием фъютъ. Однако политики приходят и уходят, а словари остаются. Если в первых изданиях словаря 40—50-х гг. слова фюрер нет, то в «Тол­ковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой 1992 г.. слово фюрер и междометие фъютъ расположены неподале­ку друг от друга. Ясно, что подобное вмешательство власти в конце концов кончается ничем. Еще об одном эпизоде словарной работы рассказывал С. И. Ожегов. В первых изданиях его словаря было помещено слово хрущ с таким толкованием: «Название некоторых жуков, напр., майского» С иллюстрацией: «хрущ — вредитель сель­ского хозяйства». С 1958 по 1964 г., когда генсеком был Н. С. Хру­щев, предпринявший ряд неудачных и просто даже разрушитель­ных реформ в сельском хозяйстве, издательская цензура усмотре­ла ядовитый намек в иллюстрации к слову хрущ. Пример при­шлось снять. В «Толковом словаре русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой 1992 г. слов хрущ определяется так: «Жук с плас­тинчатыми усиками (часто вредитель растений)». Вслед за этим словом все же помещены лексические памятники деятельности Н. С. Хрущева: хрущевка (разг.) и хрущобы (прост, шутл.). Послед­нее воспринимается не столько как шутливая, сколько как ирони­ческая номинация, по аналогии со словом трущобы.

После того как была провозглашена политика гласности (с 1985 г.) и официально отменена цензура, в обществе воцарилась свобода слова: пиши, как думаешь, говори, что хочешь. Ни запрета, ни конт­роля. Но, что очень плохо, нередко нет и необходимого самоконт­роля, и тем более — даже попыток самоограничения. В этих усло­виях, конечно же, лица, облеченные государственной властью, не могут оставаться равнодушными к фактам откровенного бескуль­турья. Так, в одной из радиопередач 1996 г., которая называлась «Гражданин — общество — закон», состоялся диалог радиоком­ментатора и юриста.

Радиокомментатор: — Мой сосед в гараже ремонти­ровал машину вместе с пятнадцатилетним сыном, и его разговор был пересыпан нецензурными выражениями. Прямо сказать, из гаража раздавался мат-перемат.

Юрист: — Это мелкое хулиганство, и за это положен даже штраф.

Радиокомментатор: — Да, надо повышать культуру общения, должна утверждаться нетерпимость по отношению к этим явлениям.

Юрист: — Нецензурная брань в общественном месте недо­пустима.

По этому же поводу весьма характерно высказывание бывше­го председателя российской телерадиокомпании О. Попцова в про­грамме «Вести» 15 ноября 1995 г., когда проходила предвыборная кампания, связанная с избранием депутатов в шестую Государственную Думу. С экрана телевизора звучала ненормативная лекси­ка, которую депутаты использовали в борьбе с конкурентами. О. Попцов, запретивший появление на экране некоторых фрагментов из теледебатов, прокомментировал свои запреты следующим образом: «Мат — это, безусловно, элементы лексики, но не элементы пред­выборной агитации. У нас отменена политическая цензура, но цен­зура нравственная все же, бесспорно, будет. Цензура будет касать­ся элементов насилия, хамства, хулиганства и откровенной глупос­ти». В связи с этим необходимо упомянуть и о действующем Уго­ловном кодексе Российской Федерации, в котором есть специаль­ные статьи, предусматривающие наказание за оскорбления, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в непри­личной форме, так же как и за клевету, подрывающую репутацию человека (ст. 129 и 130).

В отличие от государственной политики (по отношению к язы­ку) вектор лингвистической политики обращен в другую сторону, хотя вопросы защиты, охраны и поддержки литературного языка — общие для всех сфер. Перед лингвистами, филологами, преподава­телями русского языка стоит задача воспитания и обогащения инди­видуального культурного языкового опыта каждого человека. «Чем меньше культурный опыт человека, — замечал академик Д. С. Лиха­чев, — тем беднее не только его язык, но и «концептосфера» его словарного запаса, как активного, так и пассивного» [20, 5].

Наиболее точно значение и роль языковой политики определил проф. Г. О. Винокур в книге «Культура языка»: «Целью языковой политики может быть только сам язык. В противном случае язык превращается лишь в средство, объект достижения целей собст­венно политических, а не культурно-лингвистических... Языко­вая политика есть не что иное, как основанное на точном, науч­ном понимании дела руководство социальными лингвистически­ми нуждами».

Роль лингвистов в языковом строительстве чрезвычайно вели­ка. С одной стороны, они создают учебники по русскому языку, грамматики, стилистики, риторики и словари разного типа, кото­рые аккумулируют сложившиеся к нашему времени культурные, преподавательские и научные знания. С другой стороны, не менее важна деятельность лингвистов в области защиты, поддержки и развития литературного языка как высшей формы существования языка в его обработанной полифункциональной стилистически диф­ференцированной системе. Являясь общенародным средством ком­муникации, литературный язык вступает во взаимодействие с раз­личными стратами национального языка — с региональными (в двуязычной или многоязычной среде), с диалектами (в деревнях разных областей страны), с городским просторечием, с жаргонами и профессиональными языковыми реализациями. Для литератур­ного языка имеют значение не только отмеченные связи и взаимо­действия по горизонтали, но и виртуальные (возможные при опре­деленных условиях) характеристики по вертикали. Русский лите­ратурный язык при всей своей гибкости и разносторонней развитости на протяжении истории, в том числе и новейшей, никогда не оставался неизменным. В этих условиях неизбежно со всей остро­той вставали и встают вопросы нормализации литературного язы­ка, выработки единых кодификационных норм. Языковые нормы, как лексические, так и грамматические, регистрируются словаря­ми, грамматиками, стилистиками, риториками. Такую регистрацию, фиксацию языковой нормы теперь принято называть ее кодифика­цией (термин, предложенный чешским лингвистом профессором Б. Гавранком). В случаях достаточно частотных и регулярных ко­дификация не представляет трудностей и адекватна объективно существующей норме. Сложнее обстоит дело тогда, когда в речи встречаются варианты, потому что именно в этой ситуации возникает проблема выбора и проблема сопоставления, оценки вариантов с точки зрения их «литературности», соответствия нормам современ­ного языка. Ведь наряду с очевидными случаями большего или мень­шего «равенства» вариантов и такими же очевидными случаями явной неприемлемости одного из вариантов для литературного упот­ребления располагается широкая зона сомнительных явлений, до­пустимых, по мнению одних, и недопустимых, с точки зрения дру­гих (ср. отношение пуристов всех времен к новообразованиям). Встре­чаясь с подобными явлениями, давая им оценку, лингвист уже не просто регистрирует общепризнанное, единое, не вызывающее воз­ражений употребление — он активно вмешивается в литератур­ный язык, предписывая говорящим и пишущим, какую форму они должны употреблять, то есть занимается нормализацией языка. Термином нормализация, таким образом, обозначается сложный комплекс видов деятельности лингвистов, предполагающий: 1) изу­чение проблемы определения и установления нормы литературно­го языка; 2) исследование в нормативных целях языковой практики в ее отношении к теории; 3) приведение в систему, дальнейшее совершенствование и упорядочение правил употребления в случа­ях расхождения теории и практики, когда появляется необходи­мость укрепления норм литературного языка.

Идея нормативности, активного упорядочения словоупотреб­ления, произношения, грамматических норм должна быть противо­поставлена пассивной позиции объективистов, ставящих задачи констатации и добросовестного описания всех фактов языка и не берущих на себя смелость выносить решения и рекомендации. Поза стороннего наблюдателя была в особенности не по душе лингвис­там-русистам в 20—30-е гг. XX в., когда царила языковая смута и многие вопросы языкового строительства требовали незамедлитель­ного практического разрешения. Вот одно из высказываний тех лет: «Некоторые думают, что нужно предоставить дело своей судьбе: перемелется — мука будет; незачем вмешиваться в естественный процесс развития языка; все образуется со временем само собой... Это — противники языковой политики...» [12, 48].

Не следует забывать, что языковая политика всегда считалась не только общим филологическим делом, она являлась и является средоточием многих интересов, а главное, всегда была проникнута оценочными суждениями. Проблема истинности таких суждений постоянно занимала С. И. Ожегова, основателя сектора культуры русской речи, и в теоретическом, и в практическом плане. В связи с этим важно обратиться к историческим основам нормализации русского литературного языка. В эпоху формирования русского национального языка вопросы его нормализации занимали значи­тельное место в работе ученых. С. И. Ожегов подчеркивал, что именно тогда наметились два взаимно связанных критерия нормализации [22, 90—91].

Глава первой русской филологической школы М. В. Ломоносов выдвинул критерий исторической целесообразности в упорядоче­нии норм литературного языка. М. В. Ломоносов разграничил стили литературного языка в зависимости от стилистической характе­ристики языковых единиц, тем самым впервые определив нормы стилей. Позиция осознанной, активной нормализации была самой характерной чертой взглядов ученого: «Ежели в народе слово ис­порчено, то старайся оное исправить», — писал он в своей Ритори­ке [21]. Этот принцип развивался в трудах его последователей вплоть до 30-х гг. XIX в. Второй критерий — социально-эстетическая оцен­ка — преобладал в трудах В. К. Тредиаковского, а затем и в рабо­тах филологов карамзинской школы, определявших новое разви­тие принципов нормализации литературной, и прежде всего ху­дожественной, речи. Во второй половине XIX в. вопросы научной нормализации языка получили дальнейшее развитие в работах Я. К. Грота (1812—1893). Он впервые систематизировал и теорети­чески осмыслил свод орфографических законов литературного языка [9]. Нормативное направление исследований Я. К. Грота вырази­лось и в том, что он разрабатывал принципы составления област­ных, толковых и переводных словарей. Для нормативного «Словаря русского языка», издаваемого под руководством Я. К. Грота с 1891 г. (буквы А—Д) была разработана система грамматических и стилис­тических помет.

После смерти Я. К. Грота в Академии царила отвлеченная мысль, опиравшаяся на авторитеты и не вступавшая в заметное противоречие с главенствующей концепцией языка, в основе кото­рой лежали исследования описательно-систематизаторского харак­тера. Так, по мнению академика А. А. Шахматова, вопросы норма­лизации литературной речи стоят за пределами научного языко­знания. Лишь начиная с 30-х гг. XX в. основные усилия молодых ученых нового направления — к их числу относились В. В. Вино­градов, Г. О. Винокур, С. И. Ожегов, Л. В. Щерба и др. — были направлены на разработку идей активной нормализации литера­турного языка нового времени.

Основу нормализации языка составляет анализ современного состояния языка и его литературной нормы в свете закономерностей исторического развития. Языковая норма, хотя бы и неосознанная, свойственна разным формам существования языка — диалектам, языку народностей, общенародному языку. Но о языковой норме в полном смысле этого слова, то есть как о категории осознанной и фиксированной в общеобязательных правилах, можно говорить только применительно к эпохе формирования языка с сопутствующим это­му процессу преобразованием его литературно-письменной формы.

Понятие нормы в разных областях деятельности оказывается существенным, но строится на основе различных конструктивных признаков. Ср.: норма выпадения осадков (среднее количество осад­ков в то или иное время года) и норма права (свод общеобязатель­ных правил поведения), норма прибавочной стоимости (отношение массы прибавочной стоимости к переменному капиталу, выражен­ное в процентах) и норма медицинских показателей здоровья (сово­купность мер этих показателей в некоторых допустимых пределах) и т. д. К конструктивным признакам языковой нормы относятся план кодификации и план функционирования речевой деятельнос­ти, в процессе которой происходит реализация кодифицированных норм. В работах исследователей Пражского лингвистического кружка Б. Гавранка, М. Докулила, А. Едлички [31] подчеркивалась необхо­димость различать действительность нормы, ее реальную материа­лизацию в нормативной литературе — в грамматиках, справочни­ках, стилистиках, риториках и словарях. Кодификация как осо­знанная норма, закрепленная в сводах правил, предназначенных для всех обучающихся языку, свойственна лишь литературному языку. Кодификация как свод языковых правил может существо­вать отдельно от говорящих. Тогда как функционирующие нормы, то есть нормы в действии, не могут существовать вне коллектива, вне личностей.

Идеал кодификации заключается в незыблемости, стабильности языковых установлений. Функциональные же и стилистические по­требности языка создают условия для возможных его изменений, преж­де всего в норме употребления языковых единиц. Академик И. В. Ягич отмечал: «Против... отклонений от закономерных образований тео­рия может некоторое время обороняться, но в конце концов она обычно уступает, потому что именно употребление — последняя инстанция, которой нельзя не покоряться» [41]. Значение фактора употребления подчеркнуто и в том определении нормы, которое предложил С. И. Ожегов: «Норма — это совокупность наиболее пригодных («правильных», «предпочитаемых») для обслужива­ния общества средств языка, складывающихся как результат отбора языковых элементов (лексических, произносительных, мор­фологических, синтаксических) из числа сосуществующих, на­личествующих, образуемых вновь или извлекаемых из пассив­ного запаса прошлого в процессе социальной, в широком смысле, оценки этих элементов».

Дальнейшая разработка понятия нормы привела к появлению иных определений, например: «норма — реализация системы» [13] или: «Понятие нормы имплицитно предусматривает присутствие вероятностных оценок... Чтобы получить достаточно богатое описа­ние норм речи, необходимо использовать весь интервал вероятност­ной меры от нуля до единицы» [30]. Но ни одно из этих определений не было столь емким и разносторонним, как определение Ожегова. В первом явно отсутствует исторический подход, не учтены и эле­менты социолингвистического характера. Во втором определении дается основа для объективной оценки количественной природы нормы, но нет ни системно-типологического подхода (как у Ожего­ва и у Косериу), ни тем более существенных компонентов истори­ческой или социолингвистической оценки нормы. С диахроничес­кой точки зрения норму можно рассматривать как итог познания и отражения некоей стержневой, исторически отшлифованной сущ­ности литературного языка, то конкретное прагматически рацио­нальное начало, отталкиваясь от которого можно оценивать появ­ляющиеся неологизмы, воспринимающиеся многими как хаотичес­кие, беспорядочные, портящие литературный язык или даже вре­дящие ему. Резкие и немотивированные отступления от литера­турной нормы — имеются в виду неправильные, неверные написа­ния слов; погрешности в произношении; образования, противореча­щие грамматическим и лексическим законам языка, — квалифици­руются как ошибки. Типология ошибок, вызванных отклонениями от литературной нормы, охватывает все синтагматические и пара­дигматические ряды языковых единиц. Обычно ошибки изживают­ся в школе, на протяжении многолетнего обучения русскому языку. Тем не менее многие из них проскальзывают в повседневную речь даже образованных людей; иногда появляются в речи дикторов на радио и телевидении, в деловой речи и выступлениях депутатов и государственных деятелей. Поэтому уместно кратко напомнить об основных типах наиболее распространенных ошибок.

Ошибки квалифицируются по уровням языка. Прежде всего выделяются орфографические и пунктуацион­ные ошибки, появляющиеся в результате нарушения правил пра­вописания. Рекомендации правильного написания даются орфогра­фическими словарями [26]. В устной речи различаются орфо­эпические ошибки, связанные с отступлением от нормы в произносительной системе языка. Ошибки, наблюдающиеся в про­изношении и ударении слов, можно выправить в соответствии с ре­комендациями орфоэпического словаря [27]. Грамматиче­ские ошибки, обусловленные нарушением грамматических зако­нов языка, наблюдаются в образовании форм слов, в построении словосочетаний и предложений. В соответствии с тремя основными разделами грамматики различаются ошибки в словоизменении, сло­вообразовании и синтаксисе. Эти ошибки преодолеваются, с одной стороны, с помощью грамматики [34], с другой — с помощью грамма­тических словарей [6, 10]. Последний пласт ошибок (по месту в типологии, но не по значению!) — лексические и лексикофразеологические.   Лексические ошибки — неправильности или неточности в употреблении отдельных слов, появляющиеся в результате смешения паронимов, незнания точно­го значения слов, неуместного использования макаронизмов и т. п. Лексико-фразеологические ошибки в речи обусловлены неправиль­ным употреблением слов в фразеологии: ср. глас вопящего в пус­тыне вместо глас вопиющего в пустыне; жить как Христос за пазухой вместо — жить как у Христа за пазухой; брать быков за рога вместо брать быка за рога, власть предержащие вместо влас­ти предержащие (вариант в ед. ч. — власть предержащая; оши­бочное употребление появилось под влиянием фразеологизма власть имущие).

В связи с отклонением от современной стилистической нормы на всех уровнях языка различаются и стилистические ошибки. Эти ошибки заключаются в употреблении языковых единиц (слов, словосочетаний, предложений), обладающих стилистической окрас­кой, не соответствующей стилистической окраске всего текста. Сре­ди них должны быть отмечены лексико-стилистические и грамматико-стилистические ошибки. Такого рода отступления от нормы фиксируются прежде всего в словарях лексических трудностей русского языка [19], словарях паронимов [1] и фразеологических словарях [37].

В литературном языке существует пласт языковых единиц, стоящих на грани нормы и не-нормы. Этими единицами отмечены, как правило, «точки роста» в языке — те участки языковой систе­мы, которые подвержены колебаниям нормы, возникающим в ре­зультате проявления неустойчивости, нестабильности языковых единиц плана выражения.

С этой точки зрения наиболее показательны пласты сущест­вующих вариантов в языке, составляющих один из важнейших объ­ектов внимания нормализаторов.

Несколько слов о понятии вариантности. Вариантность следует рассматривать как свойство по терминологическому значе­нию прилагательного вариантный. Обозначает она особое качество, связанное с существованием разновидности, видоизменения второсте­пенных элементов языковых сущностей, их частностей (вариантов) при сохранении того, что является основой (инварианта). С помощью этого термина характеризуются способы существования и функцио­нирования дублетных элементов языковой системы на фонетическом, лексическом и грамматическом уровнях. Принципиальным представ­ляется соображение о том, что языковые варианты, относящиеся к разным языковым уровням, существенно различаются.

I. Варианты, различающиеся произношением звуков, составом фонем, местом ударения или комбинацией эти признаков, относят­ся к фонетическим с уточнением характера варьирующе­гося признака. Так, вариации произношения составляют круг ор­фоэпических вариантов". т[е]рапия — т[э]рапйя, дож[д']й — до[ж'ж']и, дое[ж'ж']ать — дое[жж]ать и т. д. Вариации слов по мес­ту ударения относятся к   акцентным вариантам: звонит — звонит, алфавит — алфавит, лемёх — лемех, маркетинг — марке­тинг и т. п. Варианты, различающиеся по поставу фонем, являются фонематическими: галоша — калоша, шкаф — шкап, валериана — валерьяна, ойраты — ойроты, тоннель — туннель и др.

Существование этих групп вариантов определяется состояни­ем звуковой системы русского языка. Поэтому различия между ними подчиняются определенным закономерностям этой системы: суще­ствуют варианты по произношению сочетаний согласных, безудар­ных гласных, по произношению долгих согласных в заимствован­ных словах и т. д. «Орфоэпический словарь русского языка» (М., 1983) насчитывает 63 500 слов — величина, свидетельствующая о размахе колебаний норм на орфоэпическом уровне[1].

II. Грамматические варианты характеризуются прежде всего тождеством грамматической функции. Ведущим при­знаком грамматических вариаций оказывается критерий грамма­тической системности, предполагающий регулярное колебание грам­матической формы. Так, строение цепи вариантов грамматической модели предполагает три необходимых элемента:

грамматический тип вариантов, то есть ряд варьирующихся форм-моделей. Например, словоизменительный тип инфинитива на -нуть и на -чь у ряда глаголов;

варианты формы-модели внутри каждого типа: все формы на -нуть (один грамматический вариант этой модели) и все формы на -чь (второй вариант модели);

варианты словоформ: это лексемы, которые принимают один из варьирующихся формантов. В приведенном примере могут быть следующие варианты словоформ: достигнуть — достичь, застигнуть — застичь, настигнуть — настичь, постигнуть — постичь.

Варианты словоформ выступают в качестве параллели к ва­риантам слов. Однако у вариантов слов грамматическое значение не реализуется в ряду вариативной грамматической модели (ср.: качественное различие между лексическими вариантами типа брег — берег и вариантами форм род.п. ед.ч. у сущ. муж.р. на твер­дый согласный типа сыра — сыру, творога — творогу, сахара — сахару и т. д.).

В соответствии со структурой грамматики различаются три состава грамматических вариантов: 1) словоизменительные, пред­ставляющие собой варианты словоизменительных форм (форм рода типа спазм — спазма, падежных форм типа длиною — длиной, вер­ховий — верховьев; причастных форм типа промерзший — про­мерзнувший и т. п.); 2) словообразовательные варианты, у которых вариативны словообразовательные аффиксы (типа накатка — на- кат — накатывание, экранизация — экранизирование, турист­ский — туристический, двусторонний — двухсторонний, межсо­юзнический — междусоюзнический и т. п.); 3) синтаксические ва­рианты, к которым относятся варианты управления, согласования и примыкания (типа большинство стремилось — большинство стремились, две основные задачи — две основных задачи, нельзя купить спичек — нельзя купить спички, просьба предоставить убежище — просьба о предоставлении убежища и т. п.)[2].

В отличие от других типов языковых вариантов грамматичес­кие варианты отвечают четырем критериям: грамматической сис­темности, регулярной взаимозаменяемости (эта черта присуща всем типам вариантов), функциональной эквивалентности грамматичес­кого значения в пределах взаимозаменяемых контекстов, однород­ности сравниваемых грамматических структур.

III. Лексические варианты, представляющие собой разновидности одного и того же слова, которые характеризуются тождественной лексико-семантической функцией и частичным раз­личием звукового состава неформальной части слова (типа сре­дина — середина, ветр — ветер, огнь — огонь, посребренный — посеребренный, позлатить — позолотить и др.). Группировки лек­сических вариантов определяются представлениями о системности лексики и обусловливаются характером парадигматических и син­тагматических отношений в ней. В отличие от грамматических ряд лексических вариантов одномерен: он располагается только по го­ризонтали, и при этом варианты слов характеризуются тождест­вом не означающего, а означаемого.

Различие в качестве вариантов определяет их историю, время сосуществования, то есть характер и продолжительность фазы ва­риантности, что особенно важно в нормативно-историческом аспек­те. Орфоэпические и акцентные варианты существуют только в устных формах речи (однако проявляются и в стихотворных про­изведениях). Вековая история грамматических вариантов, с одной стороны, иногда однолетнее существование фонематических вари­антов, на письме закрепленных в вариантах написания (типа фло­мастер и фламастер, постижерский и пастижерский) — с дру­гой, должны осмысляться как неизбежная закономерность, осущест­вляющаяся для контрастных явлений языка по-разному. Бернард Шоу выразил эту мысль в остроумной форме:«Есть пятьдесят спо­собов сказать да, пятьсот способов сказать нет и только единствен­ный способ написать эти слова».

«Живой как жизнь» (по словам Гоголя) язык постоянно разви­вается. Меняется и литературная норма. «Крепость» литературной нормы, стабильность ее частей неоднородна. Так, устойчив и неизменен основной словарный фонд языка и стержневой каркас его грамматической системы. На протяжении многих веков остаются неизменными прямые значения слов — существительных типа стол, стул, дом, человек, мать, отец и др.; глаголов — есть, пить, сме­яться, любить, плакать и др.; прилагательных — холодный, теп­лый, хороший, плохой, сладкий и др.

Части, связанные с пограничными зонами литературного язы­ка, и прежде всего его стилистическими сферами, 'бывают подвер­жены изменениям, сдвигам и смещениям даже на протяжении одного столетия. В научных исследованиях литературного языка XX в. эти изменения детально охарактеризованы [35]. Обычно хронологи­ческий «шаг», в течение которого накапливаются существенные сдвиги, улавливаемые исследователями и характеризующиеся не­которыми объективными показателями, составляет от 10—20 до 30— 40 и более лет. Выявлены три типа эволюции: 1. Высокодинамический, или ускоренный, тип (10—20 лет); 2. Умеренный, или, точнее, умеренно-динамический, тип эволюции, который характеризуется более плавными сдвигами во времени (30—40 лет); 3. Низкодинамический, или замедленный, тип эволюции, который характеризуется незначительным изменением состояния нормы, — изменением, близким к стагнирующему, замедленно-урав­новешенному типу (50 и более лет).

Примером ускоренного типа эволюции служит вторжение иноя­зычной (преимущественно американской) лексики, наблюдающее­ся за последнее десятилетие — с 1985 по 1995 г. Бигнес-тур, боди­билдинг, дайджест, дилер, киллер, менеджмент, рэкет, эксклю­зив, эксклюзивный и многие другие слова уже вошли в употребле­ние, но еще не зарегистрированы ни в одном из толковых словарей.

Примером умеренного типа эволюции могут быть произошед­шие изменения в норме употребления многих грамматических ва­риантов, у которых на протяжении 30—40 лет так перевернулись соотношения вариативных форм, что нормативными стали не тра­диционные (характерные для языка XIX или начала XX в.), а кон­курирующие варианты. Так, изменилось согласование сказуемого в форме прошедшего времени с подлежащим — существительным мужского рода в применении к лицам женского пола: варианты типа руководитель женской секции заявила, выступила замести­тель председателя женсовета, гроссмейстер делала ничью за ни­чьей и т. п. Еще в 20-е гг. А. М. Пешковский писал: «В разговорном языке нам... приходилось уже слышать товарищ вошла, управдел сказала и т. д. На этих случаях как раз легче всего наблюдать и самостоятельную сторону значения рода глагола и его согласова­тельную сторону. Обычно мы в таких случаях чувствуем затрудне­ние: сказать вышел про женщину невозможно, но и сочетать слово товарищ со словом вышла тоже неловко» [29, 190].

В 30—40-е гг. происходило постепенное укоренение разговор­ных форм, а к концу 60-х—началу 70-х гг. новая норма уже упрочилась в литературном языке.

Замедленный (низкодинамический) тип эволюции можно про­иллюстрировать историей форм инфинитива некоторых глаголов на -нуть. Среди глаголов с формантом -стигнуть на протяжении уже двух веков (XIX и XX) употребляются два варианта: достигнуть — достичь, застигнуть — застичь, настигнуть — настичь, постиг­нуть — постичь. Несмотря на то что в наше время в разговорном языке явно предпочитается более короткий бессуфиксальный ва­риант (достичь, постичь, застичь, настичь), в письменном литера­турном языке встречаются оба варианта. Примеры на употребление вариантов с формантом -стигнуть: Она не удивлялась, не гневалась и не пыталась, подобно своим коллегам, постигнуть, сложную душу преступника (Ю. Нагибин. Как трудно быть учителем); Чего он обя­зан достигнуть? (В. Тендряков. Свидание с Нефертити).

Следует заметить, что между тремя рельефно выраженными типами эволюции нормы не существует абсолютных границ, име­ются и переходные формы, например, может наблюдаться умерен­ный характер эволюции, приближенный к ускоренному или, напро­тив, к замедленному типу.

Цель исследования закономерностей развития нормы обуслов­лена необходимостью теоретического решения ключевых вопросов формирования и осуществления научно обоснованной лингвисти­ческой политики.

Выбор рациональных нормативных решений не может осно­вываться только на интуиции лингвиста или простого носителя языка и его здравом смысле. Современные ортологические исследования нуждаются в систематически разработанных прогнозах. Прогнози­рование пороговых величин процессов развития нормы, знаменую­щих ее переломное изменение, — эти аспекты анализа связаны с представлением о продолжении в будущем тех тенденций, которые сложились в прошлом. Нормативно-целевой прогноз должен опи­раться на установленную систему активных показателей: важно предвидеть возможность их дальнейшего воздействия на общее течение языкового процесса.

Уже начиная с 50-х гг. в нашей стране разрабатывались осно­вы прогностики как научной дисциплины, которая изучает общие принципы и методы прогнозирования развития объектов любой природы. Термин «прогноз» вошел в научный обиход сравнительно недавно, но к понятию, им выражаемому, наука обращалась на про­тяжении длительной истории. В сборнике рекомендуемых терми­нов, изданном Комитетом научно-технической терминологии, пред­лагается следующее определение прогноза: «Научно обоснованное суждение о возможных состояниях объекта в будущем и(или) об альтернативных путях и сроках их осуществления» [33, 6]. Обычно прогноз носит вероятностный характер. Это значит, что всегда ос­тавляется возможность для сомнения. Важно все же, что позитив­ное прогностическое утверждение обладает определенной степе­нью достоверности. Оно тем более обоснованно и полно, чем надежнее и полнее исследование базового периода, прогнозного фона и всей совокупности условий, существенных для прогноза.

Существуют четыре метода лингвистического прогноза:

Метод   исторической   аналогии,   который основан на установлении и использовании объекта прогнозирования с одинаковым по природе объектом, предшествовавшим в истории объекту исследования. Так, наплыв неумеренных заимствований в наше время нередко с нормативной точки зрения сопоставляют с 'аналогичным процессом во времена Петра I.

Экспертный метод прогнозирования, связанный с оценкой происходящих языковых процессов профессионалами и экспертами-лингвистами. Наиболее характерны в этом отношении экспертные оценки терминологических стандартов и широкая деятельность лингвистов, связанная с унификацией терминологии в производственной и научной сфере.

Метод, связанный с прогнозированием поведения системных единиц в тексте (на основе изучения законов порождения текста).

Метод перспективного прогноза нормы употребления языковых единиц на базе моделирования временных рядов.

Конкретный пример использования приема перспективного прогноза дает представление о прогнозе как о едином целостно-системном подходе к языку, основные звенья которого скреплены общей идеей. Поэтому этот метод необходимо проиллюстрировать более детально.

Сущность системного подхода особенно ярко обнаруживается в применении к явлениям грамматической вариантности. Сочета­ние «ошибочного» и «правильного» в употреблении языковых вари­антов, объективного и субъективного факторов, влияющих на это употребление, относительная автономность отдельных граммати­ческих категорий и пути взаимодействия категорий с грамматичес­кой подсистемой и системой в целом — все эти разносторонние аспекты процесса варьирования должны быть представлены в мо­дели системного прогноза. Поскольку лингвистический прогноз мыслится как важный ориентир в разработке определенных реше­ний, важно, чтобы в модели прогноза были отражены все основ­ные стороны наблюдаемого процесса. При этом оказываются важны­ми и внешние, и внутренние факторы. В прогностике их называют экзогенными показателями (вызываемыми внешними причинами) и эндогенными показателями (вызываемыми внутренними причинами). Так, к экзогенным показа­телям относится рост частоты употребления вариантов в связи с ак­туализацией инвариантной формы. Показатели, относящиеся к социо­лингвистическому аспекту речи, должны рассматриваться в тесной связи с факторами, внешними по отношению к языковой системе.

Структурные компоненты также составляют наиболее важную часть всей модели системного прогноза. Ниже помещено графическое изображение модели системного прогноза. При этом следует от­метить, что, поскольку системный прогноз можно корректировать в различных направлениях, схема, содержащая наиболее существен­ные компоненты, может видоизменяться в каждом конкретном слу­чае при непосредственном обращении к языковому материалу.

Одно из назначений модели — обнаружить зависимость (элас­тичность) показателей, динамика которых выявляется с помощью расчетов на основе экспериментальных наблюдений. Системная модель помогает выпукло показать сложившийся стереотип дина­мического равновесия взаимодействующих факторов, который ока­зывает влияние на ход варьирования, а тем самым и на характер выводов, заключающих экспериментальную работу.

На графике отражены, с одной стороны, варьирующиеся пере­менные, которые служат величинами, отправными для прогнозных расчетов. С другой стороны, в правой части графика помещены стабильные структурные показатели, которые влияют на динамику переменных величин. В левой части графика помещены статисти­ческие данные, полученные в результате проведенного экспери­мента. В целом схеме придан обобщенный характер.

 

В представленной схеме сочетаются количественный, качест­венный, семасеологический и структурный аспекты. Что касается «квантифицированной» части прогноза, количественно и хроноло­гически отнесенного к ближайшему периоду времени, — для него необходимо накопление необходимой статистической информации. Поскольку процесс эволюции литературной нормы идет сравни­тельно медленно, на первый взгляд, плавно и в одном направлении, целесообразным представляется обращение к традиционному, наи­более испытанному и разработанному приему перспективной экстра­поляции ряда численных значений показателя количественных со­отношений конкурирующих вариантов за определенный период времени. Тенденция изменений, выявленная в прошлом, будет дей­ствовать и в ближайшем будущем. Суждения о будущей литера­турной норме основаны на детальном исследовании ее прошлой эво­люции. По английской пословице — «грядущие события назад свою бросают тень».

Если каждую из клеток помещенной на с. 40 схемы заполнить конкретными показателями, на выходе будет получена прогнозная информация, которая позволит определить предпочтительность квалификационных характеристик.

Приведенная схема ориентирована на конкретный прогности­ческий анализ ряда грамматических явлений. Например, в этом отношении привлекала внимание подвижная, колеблющаяся норма употребления топонимов в современном литературном языке. Скло­нение топонимов представляет собой один из неустойчивых фраг­ментов грамматической системы. Как известно, топонимы состав­ляют достаточно крупный пласт наименований. Во второе издание «Словаря географических названий СССР» (М., 1983) включено бо­лее 17 000 названий, а в третьем издании «Словаря географических названий зарубежных стран» (М., 1986) содержится 40 000 на­званий. Поскольку пословной кодификации топонимов в наиболее известных нормативных словарях не проводится, в практике рабо­ты сектора культуры русской речи ИРЯ РАН приходится постоян­но сталкиваться с вопросами, касающимися грамматических ха­рактеристик топонимов. В частности, одним из наиболее спорных является вопрос о склоняемости или несклоняемости топонимов в сочетаниях с географическими терминами (типа в местечке Хан-сунг — в местечке Хансунге, из города Чан-лин-сянь — из города Чан-лин-сяня).

Тенденция развития нормы у вариантов этого типа проявля­лась в изменении количественных показателей, приуроченных к последовательно сменяющимся хронологическим периодам — на­чала XX в., середины XX в. и конца 60-х — начала 70-х гг. Однако «жизнь неуклонно транспонирует будущее в настоящее, настоя­щее — в прошедшее». На основе статистических данных, характе­ризующих употребление топонимов на протяжении всего шестиде­сятилетия, выделенная динамика нормы послужила фактической основой для построения прогнозной ретроспекции.

Вследствие большой инерционности лингвистических процес­сов в рамках относительно коротких временных интервалов (от де­сяти до тридцати лет) основное внимание приходится уделять вы­явлению общих тенденций эволюции нормы. Вместе с тем получен­ные итоги предшествующего исторического развития непосредст­венно ориентируют нас не только на современную норму и сущест­вующие формы ее воплощения. Тенденция изменений, выявленная в прошлом, может быть перенесена на будущее, при этом характе­ристика процесса исследования может принять и более конкретные очертания. Здесь важно подчеркнуть различие между прогнозом и тенденцией. Функция прогнозирования заключается в оценке кон­кретных реализаций изучаемых процессов в недалеком будущем. Тогда как тенденция есть не что иное, как преобладающее на­правление развития событий, некоторые общие закономерности эволюции. Прогнозируемая величина в конкретной форме характе­ризует результаты процесса, осуществляющегося в рамках дейст­вующей тенденции.

Выявленная существенная черта однонаправленности разви­тия находит свое яркое выражение в таком важном аспекте дина­мики нормы, который характеризуется понятием необратимости процесса. Несмотря на морфологическое своеобразие топонимики, ее современные грамматические свойства находятся в прямой за­висимости от состояния нормы в общеязыковой системе. Поэтому те грамматические формы, которые были нормативными в XVIII и XIX вв., в наши дни будут интерпретироваться как отклонения от современной нормы литературного языка. По существу, возврат к старым грамматическим нормам в современном литературном язы­ке невозможен. Ни один современный писатель не назвал бы свой рассказ так, как назвал его И. С. Тургенев в XIX в., — «Вечер в Сорренте»; тогда еще были употребительны склоняемые формы иноязычных топонимов на -о, -и. Теперь такие формы могут при­меняться только со специальным стилистическим заданием, а в ней­тральной строго нормативной речи склоняемость этих форм не ре­комендуется грамматикой.

На основе выявленных объективных характеристик даются четкие рекомендации в трудных случаях современного употребле­ния. Так, на вопрос, нужно ли склонять топонимы Карелия, Грузия в сочетании с географическим термином республика, ответ может быть следующим. Учитывая современную норму употребления со­четаний с термином республика, в деловых документах целесооб­разнее употреблять топоним в несклоняемой форме (положение республики Хакасия, поездка в республику Карелия; на террито­рии республики Грузия и т. п.). Однако в разговорной речи допус­тимы и склоняемые варианты: дружба с республикой Грузией, брат­ские отношения с республикой Хакасией и т. д.

В решении задач кодификации с успехом используются до­стижения техники [8]. Применение компьютера как средства рабо­ты с текстами необходимо и по той причине, что повышает произ­водительность труда. Формализованные операции приучают к бо­лее строгим логическим процедурам в исследовании и сулят в даль­нейшем открытие новых, неизвестных еще закономерностей [15].

 

Контрольные вопросы

 

Какие признаки культуры речи как языковедческой дис­циплины составляют ее специфику?

Что такое языковая литературная норма? Дайте определение.

Каковы типы эволюции литературной нормы?

Какие факторы влияют на динамику литературной нормы? Можете ли вы привести примеры из собственных наблюдений над языком?

Что такое нормализация литературного языка и его кодификация?

Обратили ли вы внимание на классификацию ошибок и ти­пологию языковых вариантов?

Какие ортологические словари (т. е. словари, рекомендую­щие нормы правильной речи) вы знаете? Обратите внимание на различие типов этих словарей.

 

Резюме

 

1. Культура русской речи как научная дисциплина складыва­лась в русистике начиная с 20-х гг. XX в. До этого времени основ­ной цикл гуманитарных и нормативных лингвистических знаний учебного профиля в России был связан прежде всего с. ритори­кой — одной из семи «свободных художеств» («искусств»), с анти­чных времен занимавшей особое место в европейской культуре.

В историческом аспекте длительное развитие отечественной риторики проходило определенные этапы, начиная с первого переводного сочинения — риторического трактата «О образах» (входящего в «Изборник Святославов 1073 года») и кончая «Программой ткурса лекций по теории красноречия (риторике)» Н. А. Энгельгардта, опубликованной в «Записках Института Живого Слова» (1919 г.). Со­гласно пяти ведущим канонам искусства речи классическая риторика содержала пять важнейших составных частей. Они таковы: 1) инвенция (изобретение речи); 2) диспозиция (расположение речевого материала); 3) элокуция (стилистическое оформление речи, ее выражение); 4) память; 5) произнесение. Образцы русской риторики за последние триста лет приведены в хрестоматии «Русская риторика» (1996 г.).

При характеристике совокупности знаний, навыков и рече­вых умений человека культура его речи определяется следующим образом: это такой выбор и такая организация языковых средств, которые в определенной ситуации общения при соблюдении совре­менных языковых норм и этики общения позволяют обеспечить наибольший эффект в достижении поставленных коммуникатив­ных задач. В определении подчеркнуты три аспекта культуры речи: 1) нормативный, 2) этический, 3) коммуникативный.

Высокая культура речи, связанная с умением «правильно, точно и выразительно передавать свои мысли средствами языка» (С. И. Оже­гов), невозможна без соблюдения определенных правил общения.

Для успешной реализации коммуникативных задач необходимо представление о сферах общения. В типологии функциональных разновидностей языка особое место занимает язык художест­венной литературы и разговорная речь. В качестве функциональных стилей, которые по своей языковой организации имеют существенные отличия как от языка художественной литературы, так и от разговорной речи, выделяются официально-деловой, научный и публицистический.

Опорой, точнее стержнем, остовом русского литературного языка является литературная норма. В процессе активной языко­вой политики в науке сложились представления о нормализации языка, его кодификации, отклонениях от литературной нормы, ошиб­ках и языковых вариантах. В ортологических словарях, то есть словарях, рекомендующих нормы правильной речи, приводятся нормативные и стилистические оценки языковых явлений с точки зрения их соответствия нормам литературного языка. Среди современных ортологических словарей существуют орфографические, орфоэпические, грамматические словари; словари лексических трудностей русского языка; словари паронимов, синонимов, антонимов и фразеологические словари русского языка. Обращение к этим словарям помогает преодолеть затруднения, возникающие в практике общения.

 

Литература

 

Белъчиков Ю. А., Панюшева М. С. Словарь паронимов современного русского языка. М., 1994.

Веселое П. В. Служебный телефонный разговор // Русская речь. 1990. № 5.

Винокур Г. О. Культура языка. М., 1929.

Гаузенблас К. Культура языковой коммуникации // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 20: Теория литературного языка в работах ученых ЧССР. М., 1988.

Головин Б. Н. Основы культуры речи. М., 1988.

Городецкий В. Ю. Компьютерная лингвистика: моделирова­ние языкового общения // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1989. Выпуск 24: Компьютерная лингвистика.

Граудина Л. К., Ицкович В. А., Катлинская Л. П. Граммати­ческая правильность русской речи. М., 1976.

7. Граудина Л. К., Мисъкевич Г. М. Теория и практика русского красноречия. М., 1989.

9.             Грот Я. К. Спорные вопросы русского правописания от Петра Великого доныне // Хрестоматия по методике русского языка. М, 1995.

Есъкова Н. А. Краткий словарь трудностей русского языка. Грамматические формы. Ударение. М., 1994.

Земская Е. А., Китайгородская М. В., Ширяев Е. Н. Рус­ская разговорная речь: Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М., 1981.

Иванов А., Якубинский Л. Очерки по языку. Л.—М., 1932.

Косериу Э. Синхрония, диахрония и история // Новое в

 

лингвистике. Вып. III. M., 1963.

Костомаров В. Г. Русский язык на газетной полосе. М., 1971.

Культура русской речи и эффективность общения. М., 1996.

Культура русской речи. Энциклопедический словарь-спра­вочник. Проспект. Красноярск, 1990.

17. Купина Н. А. Тоталитарный язык. Екатеринбург—Пермь, 1995.

Лаптева О. А. Синтаксическая дискретность монологического высказывания в устной научной речи // Функциональные стили: Лингвометодические аспекты. М., 1985.

Лексические трудности русского языка. М., 1994.

Лихачев Д. С. Концептосфера русского языка // Известия ОЛЯ. Т. 52. № 1. 1993.

Ломоносов М. В. Краткое руководство к красноречию // Поли. собр. соч. Т. 7. Труды по филологии. 1739—1758. М.—Л., 1952.

Ожегов С. И. Вопросы нормализации современного русского литературного языка // PP. № 4. 1990.

Ожегов С. И. О нормах словоупотребления. Предисловие к кн.: Правильность русской речи: Словарь-справочник. М., 1965 // Ожегов С. И. Лексикология. Лексикография. Культура речи. М., 1974.

Ожегов С. И. Очередные вопросы культуры речи // Вопро­сы культуры речи. № 1. М., 1955.

Ожегов С. И. Работы по культуре речи // Ожегов С. И. Лексикология. Лексикография. Культура речи. М., 1974.

Орфографический словарь русского языка (около 100 000 слов). М., 1991.

Орфоэпический словарь русского языка. Произношение, ударение, грамматические формы. М., 1983.

Панов М. В. О литературном языке // Русский язык в на­циональных школах. 1972. № 1.

Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. М., 1956.

Пиотровский Р. Г., Турыгина Л. А. Антиномия «язык-речь» и статистическая интерпретация нормы языка // Статистика речи и автоматический анализ текста. Л., 1971.

Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Прогноз в речевой деятельности. М., 1974.

Прогностика. Терминология. М., 1978. Пункт 71.

Русская грамматика. Т. I—П. М., 1980.

Русский язык и советское общество. Социолого-лингвистическое исследование. М., 1968.

Солженицын А. И. Русский словарь языкового расширения // Русская речь. 1990. № 3.

Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А. И. Молотпкова. М., 1967.

Челышев Е. П. Основные направления деятельности Совета по русскому языку при Президенте Российской Федерации. Тезисы доклада. М., 1996.

Чуковский К. И. Живой как жизнь. М., 1962.

Шмелев Д. Н. Русский язык в его функциональных разновидностях. М., 1977.

41.Ягич И. В. Em russiesches Werk liber die Richtkeit und Rein-heit der russischen Sprache // Archiv fur slavische Philologie. Bd. 33. Lif. 3—4. Berlin, 1912.

42. Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против». М., 1975.