Экономика интересует?

Книги, учебники, курсы, средства разработки от IBM
proektirovanie.in.ua
керамблок 2НФ
vendor-stroy.com.ua
Книги, учебники, курсы, средства разработки от IBM
proektirovanie.in.ua
керамблок 2НФ
vendor-stroy.com.ua
ahmerov.com
загрузка...

1.1. Основные направления в современной политической лингвистике

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 

 

Политическая лингвистика как особая область науки возникла в России в последнее десятилетие прошлого века. Однако истоки современной политической лингвистики можно обнаружить уже в античной риторике - проблемами политического красноречия активно занимались в глубокой древности. В России XVIII - первой половины XIX века проблемы политического красноречия также изучались преимущественно в рамках риторики. Проблемы политической речи во второй половине XIX - начале XX века затрагивались прежде всего в публицистике, где велись острые политические дискуссии между сторонниками революционных, либеральных и консервативных взглядов, между марксистами разных направлений, народниками и приверженцами других политических течений.

В истории изучения политического языка советской эпохи можно выделить три периода. Первый из них приходится на 20-30-е годы, когда Г. О. Винокур, С. И. Карцевский, Е. Д. Поливанов, А. М. Селищев, П. Я. Черных, Р. О. Якобсон изучали преобразования, происходящие в русском литературном языке после 1917 года. Были обнаружены значительные изменения в лексической и стилистической системе (прежде всего появление множества аббревиатур, экспансия варваризмов и диалектизмов, значительное влияние просторечия и одновременно официально-деловой речи, сдвиги в семантике и эмоциональной окраске многих слов).

Второй период приходится на 30-40-е годы, когда последователи Н. Я. Марра стремились выделить и автономно описать "язык эксплуататоров" и "язык трудящихся" как едва ли не отдельные системы в рамках национального языка. Определенный историко-лингвистический интерес представляют также опубликованные в этот период работы, в которых представлен лингвополитический анализ "языка и стиля" некоторых советских политических лидеров: М. И. Калинина, С. М. Кирова, В. И. Ленина, И. В. Сталина и др. Авторы указанных исследований отмечали ораторское мастерство большевистских руководителей, "народность" их речи (в смысле ее доступности для широких масс). С этими выводами (если с пониманием отнестись к тому, что в таких работах доминировал восхваляющий пафос) следует согласиться: плохой оратор просто не способен стать лидером в стране, где кипят революционные страсти, или победить в острых внутрипартийных дискуссиях, так характерных для первых лет Советской власти.

Третий период в изучении советского политического языка относится к 50-80-м годам, когда проблемы политической речи рассматривались в публикациях по теории и практике ораторского искусства и лекторского мастерства (Г. З. Апресян, Л. А. Введенская, Н. Н. Кохтев, В. В. Одинцов и др.), при освещении деятельности средств массовой коммуникации (Ю. А. Бельчиков, В. Г. Костомаров, Д. Э. Розенталь, Г. Я. Солганик и др.), в исследованиях по вопросам агитации и пропаганды. Эти проблемы занимали важное место и в некоторых публикациях, посвященных развитию русского языка в послеоктябрьский период, его стилистической дифференциации, обогащению его лексико-фразеологического фонда (П. Н. Денисов, С. Г. Капралова, А. Н. Кожин, Т. Б. Крючкова, М. В. Панов, И. Ф. Протченко и др.). Среди советских специалистов были и блестящие мастера эзопова языка, и искренние сторонники господствующей идеологии, и люди, для которых сама возможность заниматься наукой значила больше, чем рассматриваемый материал. Наши языковеды смогли многое сделать и многое сказать (иногда между строк).

Совершенно особое место в изучении отечественного политического языка занимают зарубежные исследования (Андре Мазон, Астрид Бэклунд, Эгон Бадер, Патрик Серио и др.), в том числе публикации российских эмигрантов (С. М. Волконский, И. Земцов, С. И. Карцевский, Л. Ржевский, А. и Т. Фесенко и др.) и специалистов из бывших советских республик - ныне суверенных государств (В. В. Дубичинский, А. Д. Дуличенко, Э. Лассан, С. Н. Муране, Б. Ю. Норман, Г. Г. Почепцов, И. Ф. Ухванова-Шмыгова и др.). Как справедливо писал С. Есенин, "лицом к лицу лица не увидать": взгляд "со стороны" иногда позволяет увидеть даже больше, чем наблюдения над языковой ситуацией "изнутри". Кроме того, нельзя забывать, что жесткая цензура и самоцензура часто не позволяли советским лингвистам в полной мере высказать свою точку зрения, тогда как авторы, работавшие за рубежом, были в этом отношении относительно свободны. С другой стороны, многие эмигранты "первой волны" оказались слишком суровыми критиками и отвергали едва ли не любые инновации послереволюционного периода. Интересный обзор филологических размышлений и высказываний русских эмигрантов представлен в книге Л. М. Грановской [1993].

Обсуждение проблем политической коммуникации в отечественной лингвистике советского периода происходило, по существу, вне контекста мировой науки. Западные публикации по этой проблематике считались идеологически порочными и по различным причинам почти не были известны в нашей стране. Положение изменилось только в конце ХХ века, когда демократизация общественной жизни сделала политическую коммуникацию в России предметом массового интереса и стала возможной объективная оценка трудов крупнейших зарубежных специалистов в области политической коммуникации.

В западных странах проблема соотношении языка и идеологии вызывала интерес еще в начале прошлого столетия, но политическая лингвистика как самостоятельное научное направление возникла во второй половине ХХ века. Обращаясь к истокам современной политической лингвистики, историки этой науки, помимо филологов, исследовавших социальные аспекты функционирования языка, называют английского писателя Джорджа Оруэлла и немецкого литературоведа Виктора Клемперера. Первый из них написал в 1948 году роман-антиутопию "1984", в приложении к которому были описаны принцип "двоемыслия" (doublethink) и образцы "новояза" (newspeak), то есть на конкретных примерах были охарактеризованы способы речевого манипулирования человеческим сознанием в целях завоевания и удержания политической власти в тоталитарном государстве.

Дж. Оруэлл наглядно показал, каким образом при помощи языка можно заставить человека поверить лжи и считать ее подлинной правдой, как именно можно положить в основу государственной идеологии оксюморонные лозунги "Война - это мир", "Свобода - это рабство" и "Незнание - это сила".

Пророческий дар Дж. Оруэлла постоянно отмечают современные специалисты по политической пропаганде: иногда кажется, что именно по рецептам "новояза" советские войска в Афганистане решили называть ограниченным контингентом, а саму эту войну - интернациональной помощью.

Описанный Джорджем Оруэллом "новояз" был плодом его фантазии. Виктор Клемперер подробно охарактеризовал "новояз", за которым он имел несчастье наблюдать 12 лет. Книга "LTI. Записная книжка филолога" (издана в 1947 году) была посвящена коммуникативной практике германского фашизма, а буквы "LTI" в ее названии обозначают "Лингвистика Третьей империи". Следует отметить, что практика нацистского "новояза" была значительно многообразнее и изощреннее созданной Джорджем Оруэллом теории.

Например, оказалось, что вовсе не обязательно запрещать то или иное выражение - достаточно взять его в кавычки. Например, "немецкий поэт" Гейне - это уже совсем не немецкий и не совсем поэт; соответственно написание "выдающийся ученый" Эйнштейн позволяет поставить под сомнение гениальность выдающегося физика.

Позднее появилось описание коммунистического "новояза" и языкового сопротивления ему в Польше (А. Вежбицка), России (Н. А. Купина) и других государствах существовавшего во второй половине прошлого века социалистического лагеря. Например, в советском политическом дискурсе очень значимыми были политические определения, кардинально преобразующие смысл и эмоциональную окраску слова. Например, в советском "новоязе" буржуазный гуманизм или абстрактный гуманизм - это вовсе не человеколюбие, а негативно оцениваемое проявление слабости, недостаточная твердость по отношению к политическим противникам и просто представителям "эксплуататорских классов".

С другой стороны, в качестве социалистического гуманизма могли быть представлены жестокие действия "против классово чуждых элементов", особенно если эти действия воспринимались как полезные "для трудового народа" в его "классовой борьбе".

Например, в некоторых учебных пособиях как пример социалистического гуманизма описывался эпизод из романа Александра Фадеева "Разгром": командир партизанского отряда Левинсон "экспроприирует" (проще говоря, отбирает) у крестьянина свинью, чтобы обеспечить пищей голодных партизан.

Публикации многих других специалистов по политической лингвистике (Р. Водак, Д. Вотс, Т. А. ван Дейк, Дж. Лакофф, К. Хаккер, Л. Хан, Й. Хейзинга, Н. Хомский и др.) отражают коммуникативную практику современных западных демократий. Эти исследования показали, что и в условиях демократии постоянно используется языковая манипуляция сознанием, но это более изощренная манипуляция. Политика - это всегда борьба за власть, и в этой борьбе победителем обычно становится тот, кто лучше владеет коммуникативным оружием, кто способен создать в сознании адресата необходимую манипулятору картину мира. Например, опытный политик не будет призывать к сокращению социальных программ для малоимущих, он будет говорить только о "снижении налогов", но хорошо известно, за счет каких средств обычно финансируется помощь малообеспеченным гражданам. Умелый специалист будет предлагать бороться за социальную справедливость, за "сокращение пропасти между богатыми и бедными", и не всякий избиратель сразу поймет, что это может быть призывом к повышению прямых или косвенных налогов, а платить их приходится не только миллионерам.

В нашей стране формирование политической лингвистики как особого научного направления происходило в последнее десятилетие ХХ века, чему способствовали как бурные изменения в политическом языке, отражавшие коренные социальные преобразования в постсоветской России, так и появление возможности открыто выражать свои взгляды, использовать опыт западной политической науки. Вместе с тем показательно, что до настоящего времени специалистам приходится обосновывать использование самого наименования "политическая лингвистика". Так, П. Б. Паршин пишет: "В названии настоящей статьи присутствует выражение "политическая лингвистика", которое может вызвать вполне обоснованную оторопь. Оно, однако, имеет некоторую историю употребления (международная конференция, в названии которой присутствовало это выражение, прошла в Антверпене еще в декабре 1995 года), да и к тому же проще и понятнее, чем "теория политического дискурса" и тому подобные обозначения соответствующей сферы исследований. Еще одним аргументом в пользу этого названия является то, что оно устроено ровно так же, как уже привычное "политическая психология": определение в составе обоих названий относится не к самой дисциплине, а к ее объекту" [Паршин, 2001, с. 181]. Высказанные опасения представляются напрасными: исследования в области политической лингвистики становятся все более глубокими и разнообразными, а название этого раздела науки не вызывает не только оторопи, но и удивления.

Специфика современной российской политической речи в последние годы активно обсуждается специалистами (В. Н. Базылев, А. Н. Баранов, Н. А. Безменова, А. Д. Васильев, И. Т. Вепрева, С. И. Виноградов, О. И. Воробьева, О. П. Ермакова, Е. А. Земская, О. С. Иссерс, Е. Г. Казакевич, В. И. Карасик, Ю. Н. Караулов, И. М. Кобозева, В. Г. Костомаров, Л. П. Крысин, Н. А. Купина, П. Б. Паршин, Г. Г. Почепцов, Л. И. Скворцов, Т. Г. Скребцова, Ю. А. Сорокин, Ю. Б. Феденева, А. П. Чудинов, В. Н. Шапошников, В. И. Шаховский, Е. И. Шейгал и др.). Повышенное внимание современных специалистов к исследованию политической речи связано еще и с тем, что в советский период едва ли не всякая публикация по проблемам политической речи была априорно скомпрометирована. Как известно, в условиях жесткой цензуры и самоцензуры было крайне сложно объективно охарактеризовать особенности речи как коммунистических лидеров (идейная чистота и высокая должность как бы предопределяли их речевое мастерство), так и их политических противников; допускались лишь своего рода "советы" пропагандистам, стремящимся увеличить воздействие своей пропаганды, а также рекомендации журналистам по проблемам "языка и стиля" в средствах массовой коммуникации и критический анализ языка "буржуазной" прессы. Положение изменилось только после начала "перестройки", когда гласность сделала возможной публикацию более объективных исследований.

В современной отечественной политической лингвистике сформировалось несколько относительно автономных, хотя и взаимосвязанных направлений. Возможна классификация современных отечественных политико-лингвистических исследований по используемым методам исследования, по изучаемому периоду, по рассматриваемому языковому уровню и некоторым другим основаниям. Рассмотрим основные противопоставления, выявляющиеся при анализе конкретных публикаций.

 

1.1.1. Исследования в области теоретических основ политической лингвистики - анализ конкретных единиц в рамках политических текстов

 

К первой группе относятся публикации, авторы которых стремятся осмыслить общие категории политической лингвистики, сформулировать теоретические основы этой науки, охарактеризовать ее понятийный аппарат и терминологию (В. Н. Базылев, А. Н. Баранов, О. И. Воробьева, Ю. Н. Караулов, Л. П. Крысин, Н. А. Купина, А. К. Михальская, П. Б. Паршин, Г. Г. Почепцов, Л. И. Скворцов, Ю. А. Сорокин, А. П. Чудинов, Е. И. Шейгал и др.). Так, в учебнике А. Н. Баранова [2001] политическая лингвистика представлена как одно из направлений прикладной лингвистики, охарактеризованы предмет, задачи и методы указанного научного направления. В исследовании П. Б. Паршина [1999] рассмотрены понятие идиополитического дискурса, методологические основы политической лингвистики и специфика политического языка. В монографии Е. И. Шейгал [2000] даны определения основных понятий политической лингвистики, представлена общая характеристика политического языка и политического дискурса, рассмотрены вопросы категоризации мира политики в знаках политического дискурса и интенциональные характеристики политического дискурса, проанализирован ряд политических жанров. Автор приходит к выводу, что в политическом дискурсе обнаруживается "примат ценностей над фактами, преобладание воздействия и оценки над информированием, эмоционального над рациональным" [Шейгал, 2000, с. 46]. Характерными признаками языка политики, по мнению исследователя, являются смысловая неопределенность (политик часто предпочитает высказывать свое мнение в максимально обобщенном виде), фантомность (многие знаки политического языка не имеют реального денотата), фидеистичность (иррациональность, опора на подсознание), эзотеричность (подлинный смысл многих политических высказываний понятен только избранным), дистанцированность и театральность.

Оригинальная концепция представлена в книгах О. И. Воробьевой "Политическая лексика. Семантическая структура. Текстовые коннотации" [1999] и "Политическая лексика. Ее функции в современной устной и письменной речи" [2000]. Рассматривая теоретические основы политической лингвистики, автор прямо соотносит функции политической лексики с функциональным стилем и детально рассматривает номинативную функцию указанной лексики (в рамках официально-делового стиля), ее аксиологическую и прагматическую функции (в рамках публицистики) и эстетическую функцию (в рамках художественных текстов). В других разделах представлено подробное описание семантической структуры и текстовых смыслов ключевых слов политического языка (политика и политический; партия и партийный; буржуазия и буржуазный; социализм и социалистический; советы и советский). Подобное совмещение в рамках одной публикации теоретического осмысления проблемы и конкретного описания отдельных явлений характерно и для многих других исследований.