Экономика интересует?

пандус для инвалидов металлический
автодеталь-вои.рф
пандус для инвалидов металлический
автодеталь-вои.рф
ahmerov.com
загрузка...

Введение. Постановка проблемы.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 

 

                Становление семиотики в нашей стране происходило во второй половине 60, первой половине 70-х годов. Именно в этот период стали выходить тартуские "Труды по знаковым системам" [14], появилось много интересных статей, посвященных проблемам семиотики, в выпусках "Новое в лингвистике", "Вопросах философии" и других научных изданиях того времени. При этом семиотические исследования велись как бы на два фронта: наряду с эмпирическими и теоретическими исследованиями различных типов знаков и знаковых систем (например, в естественных языках, математике, отдельных областях деятельности - реклама, дорожные знаки, игральные карты и т.п.) достаточно большое внимание уделялось рефлексии, в частности, обсуждению предмета семиотики и особенностям семиотического подхода и метода. Для примера здесь можно вспомнить статьи И.И.Ревзина в "Вопросах философии" - "От структурной лингвистике к семиотике", Г.П.Щедровицкого и В.Н.Садовского "К характеристике основных направлений исследования знака в логике, психологии и языкознании", а также принципиальную статью Г.П.Щедровицкого "О методе семиотического исследования знаковых систем", к которой мы будем неоднократно обращаться [9 ;18 ; 19]. Именно эти и подобные им работы заложили необходимую методологическую основу для семиотических исследований, проведение которых позволило в течении примерно двух десятилетий создать вполне современный и, если так можно выразиться, конкурентно способный вариант российской семиотики. Я говорю о российском варианте не случайно, на мой взгляд, гуманитарные дисциплины (а семиотика в главном своем направлении является именно гуманитарной дисциплиной), ассимилируя все достижения западной мысли, тем не менее, развиваются на своей родной интеллектуальной почве; в их облике и, главное, методологии и стиле мышления чувствуется именно российский менталитет и проблемы. Но, конечно, с этим утверждением можно не соглашаться, считая, что нет никакого варианта российской семиотики, а существует просто семиотика.

                В настоящее время мы переживаем новый интерес к семиотике. Буквально за последние несколько лет вышли интересные книги, посвященные семиотической проблематике, из которых можно назвать хотя бы увлекательное исследование Умберто Эко “Отсутствующая структура. Введение в семиологию” (1998), “История русской семиотики” Георгия Поченцова (1998), “Избранные труды, т. 1. Семиотика истории.Семиотика культуры” нашего классика Б.А. Успенского (1994), цикл работ по семиотике русской и не только русской культуры Ю.М. Лотмана (“Культура и взрыв”. М., 1992, “Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII - начала XIX века). Спб., 1994). Этот интерес не случаен. Здесь и попытка осмыслить “семиотический уклон” постмодернизма и объективная необходимость разобраться в роли языка и знаковых систем, значение которых колоссально возросло в современности (“модернити”). Концепции “языковых (семиотических) игр” или “культуры как коммуникационного процесса” (“культура, - пишет У.Эко, - есть по преимущественно коммуникация” [ c. 203 ]) являются не только кредом постмодернистов, но отражают реальные факты модернити.   

                Сегодня, поскольку накоплен большой объем семиотических исследований и возникла, если не историческая, то, во всяком случае, временная перспектива (дистанция), стало возможным по-новому взглянуть на предмет семиотики, еще раз заново, в соответствии с требованиями модернити обсудить методологические проблемы этой дисциплины. В качестве первой проблемы, с которой я ниже хотел бы начать анализ, может быть взята дилемма, сформулированная еще в середине 60-х годов Г.П. Щедровицким: будет ли семиотика развиваться только как приложение и продолжение других теоретических дисциплин - логики, психологии, языкознания, культурологии и пр. или же она, наконец, станет самостоятельной наукой. "Какой бы подход, - пишет Г.Щедровицкий, - мы сейчас ни взяли - логический, лингвистический или психологический - в каждом семиотика мыслится как простое расширение предмета соответствующей науки, как приложение ее понятий и методов к новой области объектов. Фактически нигде не идет речь о специфических методах семиотики, об особых  - и они должны быть новыми - процедурах выделения и описания ее предмета... Поэтому можно сформулировать более общий тезис: основная задача семиотики как теории знаковых систем, если она хочет быть особой наукой, а не другим названием расширенной лингвистики, расширенной логики или психологии, состоит в объединении тех представлений о знаках и знаковых системах, которые выработаны к настоящему времени в психологии, логике, языкознании и других дисциплинах; семиотика будет иметь право на существование в качестве самостоятельной науки, если будет решать эту, ставшую уже насущной, задачу" [19, с. 21, 22].

                О какой науке говорит Г.Щедровицкий и почему семиотика как самостоятельная должна возникнуть из синтеза отдельных дисциплинарных семиотических представлений? Судя по всему, о естественной науке, пользующейся объективным методом, в свете которого другие теоретические построения семиотики являются или ложными или не совсем адекватными. Действительно, возражая против "социально-психологического" подхода в семиотике, ставящего природу знака в зависимость от понимания и других психических процессов человека, Г.Щедровицкий противопоставляет этому подходу "совершенно точный и объективный анализ" знаков в социуме. Кредо социально-психологического ("ситуативного") подхода, пишет Г.Щедровицкий, "в резкой форме может быть сформулировано так: знаки существуют потому, что отдельные люди, индивиды, сознательно используют какие-то объекты в качестве знаков; знаки не существуют объективно в социально-производственных структурах и в "культуре" социума именно как знаки; они не имеют объективных функций и значений безотносительно к психике индивидов, их пониманиям и желаниям... В исследовании знаков этот подход постоянно приводит к одному и тому же тупику. Когда заходит речь о реконструкции функций, значений, содержаний знаков и становится необходимым обращение к так называемым внеязыковым условиям и факторам, исследователям приходится апеллировать к процессам понимания, осуществляемым индивидами, к их желаниям, целям, одним словом, к сознанию и его многообразному содержанию; последнее оказывается зависимым от прошлого опыта индивидов, от их психических установок и т. п., т.е. от факторов, пока совершенно не поддающихся точному научному учету. Именно поэтому все ходы в этом направлении и заводили в тупик. Возможен, однако, совершенно точный и объективный анализ содержания и значений языковых выражений, не связанный с описанием психических процессов и сознания индивидов" [19, с. 27-28 ].

                Этот "точный и объективный анализ", конечно, же естественнонаучный анализ, и здесь Г.Щедровицкий вполне последователен, поскольку именно естественные науки он считал образцом и идеалом. "Щедровитянскую программу" построение семиотики интересно сравнить с программой построения психологии, выдвинутой Л.С.Выготским в конце 20-х годов. В тот период в психологии вопрос тоже стоял ребром (во всяком случае, так формулирует ситуацию Выготский): или много психологий на разные вкусы, или одна естественнонаучная, "общая", но зато правильная психология. "Психотехника, - пишет Выготский, - поэтому не может колебаться в выборе той психологии, которая ей нужна (даже если ее разрабатывают последовательные идеалисты), она имет дело исключительно с казуальной, с психологией объективной; неказуальная психология не играет никакой роли для психотехники. Мы исходили из того, что единственная психология, в которой нуждается психотехника, должна быть описательно-объяснительной наукой. Мы можем теперь добавить, что эта психология, кроме того, есть наука эмпирическая, сравнительная, наука, пользующаяся данными физиологии, и, наконец, экспериментальная наука" [1, с. 387, 390].

                Задачу синтеза отдельных психологических теорий, школ и направлений (фрейдизм, бихевиоризм, рефлексология, гештальттерапия и т.д.) Выготский решает в том же естественнонаучном ключе. Он предлагает над этими частными психологическими теориями развернуть "общую психологию", которая будет выступать в роли своеобразной "философии психологии" [1, с. 310]. При этом Выготский полемизирует с Бинсвангером, который предлагал объединить (синтезировать) частные психологические теории на методологической основе. "Общая психология, - пишет Выготский, - следовательно, определяется Бинсвангером как критическое осмысление основных понятий психологии, кратко - как "критика психологии". Она есть ветвь общей методологии. Это рассуждение, сделанное на основе формально-логических предпосылок,  верно только наполовину. Верно, что общая наука есть учение о последних основах, общих принципах и проблемах данной области знания и что, следовательно, ее предмет, способ исследования, критерии, задачи иные, чем у специальных дисциплин. Но неверно, будто она есть только часть логики, только логическая дисциплина, что общая биология - уже не биологическая дисциплина, а логическая, что общая психология перестает быть психологией... даже самому отвлеченному, последнему понятию  соответствует какая-то черта действительности" [1, с. 310, 312]. И понятно, почему Л.С. Выготский возражает Бинсвангеру: с точки зрения естественнонаучного идеала синтез отдельных научных теорий осуществляет не методология, а "основания науки", т.е. дисциплина предметная, естественнонаучная, однако более общего (самого общего) порядка. Вероятно, именно этот вариант синтеза психологических знаний и предметов реализовал А.Н. Леонтьев, построив психологическую науку на основе представлений о деятельности. Деятельность в концепции Леонтьева - это и есть как раз та самая идея и объяснительный принцип, которым все еще соответствует "психологическая черта действительности".

                По сути Г.Щедровицкий, кстати, высоко ценивший идеи Выготского и, по его собственному признанию, заимствовавший у последнего идею знака, пытается создать "общую семиотику", объединив и переработав на естественнонаучной основе основные семиотические идеи, сформулироваванные в разных направлениях семиотики. При этом подобное объединение, считает Г.Щедровицкий, тоже должно происходить с опорой на истинную семиотическую  идею (именно ей, вероятно, соответствует самая обобщенная семиотическая черта действительности), которая и позволит создать семиотическую теорию, снимающую все остальные, правда, не как знания, а как описания разных сторон изучаемого объекта. Во всех существующих направлениях семиотики, пишет Г.Щедровицкий, "не было схвачено какое-то объективное свойство знаков, которое по сути дела является самым главным; оно объединяет другие уже выделенные стороны и задает их место в системе целого. Поэтому, чтобы построить новую модель знака, нужно прежде всего выяснить это свойство". А чуть выше он поясняет. "Объединение логических, лингвистических и психологических представлений о знаке и знаковых системах не может основываться на сведении одних представлений к другим, так как среди них нет главного; оно не может быть также механическим соединением их, ибо перечисленные представления являются не частями одного целого, а различными "проекциями" объекта, снятыми как бы под различными углами зрения. Чтобы осуществить синтез подобных проекций, надо построить совершенно новую модель знака и знаковых систем, которая выступила бы по отношению ко всем предшествующим представлениям  как сам объект, с которого они "сняты" как проекции... отнесение всех существующих представлений к одной модели будет выступать как способ опосредованного связывания их друг с другом. То, что раньше было просто набором разных изолированных представлений, теперь выступит как сложная иерархическая система" [19, с. 22-23 ].  А вот что относительно связи общей психологии с отдельными психологическими направлениями пишет Выготский. "Единство отдельных психологических предметов и дисциплин в общей психологии достигается путем подчинения, годсподства, путем отказа отдельных дисциплин от суверенитета в пользу общей науки. Внутри нового целого образуется не сосуществование отдельных дисциплин, но их иерархическая система, имеющая главный и вторичный центры, как Солнечная система. Итак, это единство определяет роль, смысл, значение каждой отдельной области, т.е. определяет не только содержание, но и способ объяснения, главнейшее обобщение, которое в развитии науки станет со временем объяснительным принципом" [1, с. 300]. Не правда ли, похоже?

                Постановку проблемы Г.Щедровицким интересно сравнить с проблемой определения семиотики, которую обсуждает Умберто Эко. Дело в том, что идею семиотики, как известно, высказал Ф. де Соссюр, но новую дисциплину он предлагал называть не семиотикой, а “семиологией”. Можно вообразить, писал он, “науку, изучающую функционирование знаков в общественной жизни... назовем ее семиологией (от греческого        - знак). Эта наука могла бы рассказать нам, что такое знаки и какие законы ими управляют... Лингвистика только часть этой общей науки, законы открытые семиологией, будут приложимы к лингвистике, и таким образом лингвистика обретет свое вполне определенное место в ряду человеческих деяний” [  ] . Но Барт, говорит Эко, “перевернул соссюровское определение, трактуя семиологию как некую транслингвистику, которая изучает знаковые системы как сводимые к законам языка. В связи с этим считается, что тот, кто стремится изучать знаковые системы независимо от лингвистики (как мы в этой книге) должен называться семиотиком”[ с. 386 ]. Эко предлагает вернуться к первоначальному смыслу термина Ф. де Соссюра. “Мы, - пишет он, - будем именовать “семиологией” общую теорию исследования феноменов коммуникации, рассматриваемых как построение сообщений на основе конвенциональных кодов, или знаковых систем; и мы будем именовать “семиотиками” отдельные системы знаков в той мере, в которой они отдельны и, стало быть, формализованны (выделены в качестве таковых или поддаются формализации, внезапно появляясь там, где о кодах и не помышляли)” [ с. 386].

                Однако, что Эко понимает, говоря о коммуникации. С одной стороны, коммуникация в трактовке Эко - это схема, на основе которой осмысляется именно семиотически понятый язык. Об этом свидетельствует исходное определение “коммуникативной модели”, которая задает известную структуру, содержащую такие основные элементы как “отправитель”, “адресат”, “сообщение”, “код”[ с. 35-77 ]. С другой - коммуникация как-то связана с практиками и культурой. Заканчивая свою книгу, Эко пишет следующее: “Коммуникация охватывает всю сферу практической деятельности в том смысле, что сама практика это глобальная коммуникация, утверждающая культуру и, стало быть, общественные отношения”[ с. 416 ]. Означает ли сказанное, что практика - это исключительно коммуникация? Если да, то с этим трудно согласиться. Если нет, то не получается ли опять, что коммуникация - это именно языковой аспект действительности. Тогда вариант семиотики Эко представляет собой опять же лишь одно из расширений существующих предметов, в данном случае лингвистики, искусствознания и теории массовой коммуникации.   

                Следующая проблема касается критериев строгости семиотических понятий. Многие авторы отмечают разночтение и несовпадение основных понятий семиотики (знака, значения, смысла, символа и других), что особенно становится очевидным при сравнении разных направлений семиотики. "Следует заметить, - пишет Е.Черневич, - что терминологический разнобой, существующий в семиотической литературе, в значительной степени затрудняет ее изучение. Часто одни и те же или близкие по смыслу понятия обозначаются различно, Например, синонимично употребляются такие последовательности слов:  

                выражение, знак, обозначающее, означающее, имя;

                обозначаемое, денотат, предмет, объект, вещь;

                означаемое, десигнат, сигнификат, концепт, или понятие денотата, смысл     имени, или знака, значение знака;

                отношение обозначения, денотации, именования, номинации;

                отношение означения, выражения, десигнации, сигнификации.

                Столь большое различие в словоупотреблении отражает тот факт, что термины в свое время вводили в оборот логики и лингвисты при исследовании совершенно различных научных проблем" [16, с. 35 ].

                А вот еще один пример - отношение к традиционному пониманию знака В.Канке. “Существует, - пишет он, - целый ворох так называемых “простых” определений знака. Все они строятся по схеме средневековых схоластов, гласящих “Alquid stat pro aliquo“: Нечто стоит вместо другого.

                               замещает

                               представляет

                Если А несет информацию о В, то А - знак В, а В есть значение

                               указывает на

                               репрезентирует

знака А... Несмотря на то, что стандартное определение знака не является ошибочным, оно тем  не менее обладает несомненными слабостями. Дело в том, что оно никак не учитывает роль актанта, человека интерпретирующего и действующего. Кроме значения знак еще имеет смысл, а он вырабатывается интерпретатором” [ с. 10]. 

                Не могу удержаться, не отметив, что и Выготский начинает критический анализ психологии как раз с проблемы разнобоя в понимании ее понятий. Так он полностью соглашается с тезисом Н.Н. Ланге: "... отсутствие общепризнанной системы науки. Каждое изложение психологии у виднейших авторов построено по совершенно иной системе. Все основные понятия и категории толкуются по-разному. Кризис касается самих основ науки" [1, с. 373].

                Но споры идут и по поводу отдельных фундаментальных понятий семиотики, например, понимания “иконического знака”. Классификацию знаков на “знаки-иконы”, “знаки-индексы”, “знаки-символы”, как известно, ввел Ч.Пирс, исходя из трактовки отношений между знаками и замещающими ими объектами. “Отображение (darstellung), - по Пирсу, - есть либо похожесть, указатель, либо символ” [ с. 112 ]. Иконический знак Пирс определяет как знак, сходный с объектом, к которому он относится. Ч. Моррис, посвятивший изучению иконических знаков много внимания, выражается более осторожно: это знак, который несет в себе некоторые свойства представляемого предмета, или точнее, “обладает свойствами собственных денотатов”. “Не будем забывать о том, - писал Моррис, - что иконический знак только в некоторых своих аспектах подобен тому, что он означает. И стало быть, иконичность - вопрос степени” [ с. 124, 125]. Интерес к изучению иконических знаков понятен: к ним относятся изображения и многие фигуративные произведения искусства. Однако определения и разъяснения Пирса и Морриса не устраивают многих семиотиков.

                Например, В.А.Канке пишет следующее. “С одной стороны, икона вроде бы существует сама по себе и не соотносится со своим референтом. С другой стороны, она похожа на него, следовательно, между ними есть соответствие. Но если икона существует сама по себе, она не является знаком... Опять же очевидно, что если выявлена похожесть двух объектов, то здесь не обошлось без интерпретации и, следовательно, символизации. Наконец, во многих случаях иконы являются результатами наличия связи между объектами. Сравните со сказанным путь получения фотографии... понятие о знаках-иконах не выдерживает критического рассмотрения. Иконы не являются самостоятельным (наряду с индексами и символами) классом знаков. То, что обычно называется иконой, в одном случае, фактически, является индексом, в другом случае символом”[ с. 15].  И для Эко понятие иконического знака является проблемой и вызовом для семиологии. Главный вопрос семиологии визуальных коммуникаций, пишет Эко, “заключается в том, чтобы уразуметь, как получается так, что не имеющий ни одного общего материального элемента с вещами графический и фотографический знак может быть сходным с вещами, оказаться похожим на вещи” [ с. 127]. Впрочем, нужно заметить, что подобный же вопрос можно задать относительно любых типов знаков: каким образом, например, произвольная линия, фото или слово могут отсылать нас к вещам и состояниям, не имеющих с последними ничего общего? И не более ли осмысленно действуют совсем маленькие дети или аборигены, когда они отказываются видеть (реально не видят) в рисунке и фото изображенный предмет? Конечно, Эко разрешает поставленную им самим проблему, но становится ли от этого понятнее, что такое иконический знак? “Итак, - пишет он, - иконический знак представляет собой модель отношений между графическими феноменами, изоморфную той модели перцептивных отношений, которую мы выстраиваем, когда узнаем или припоминаем какой-то объект. Если иконический знак и обладает общими с чем-то свойствами, то не с объектом, а со структурой его восприятия” [ с. 135 ]. Это определение вызывает массу вопросов, например, стало ли нам понятнее от замены “сходства” на “изоморфизм”, почему семиотические понятия Эко заменяет математическими и психологическими (остаемся ли мы в этом случае в семиотике?), не впадаем ли мы тогда в психологизм и субъективизм (мало ли какое восприятие у того или иного человека) и прочее. 

                Еще одна проблема - проведение демаркации между семиотикой и "символистикой", четкое различение знака и символа. Если одни авторы вслед за Э.Кассирером, автором учения о "Символических формах", фактически рассматривают семиотику как раздел символистики, то другие, напротив, включают последнюю в семиотику. Характерна в связи с этим оценка В.Канке, данная Кассиреру. "Во избежании возможных недоразумений, - пишет Канке, - отметим, что характеристика Кассирера в качестве семиотика страдает известной двусмысленностью. Кассирер прежде всего символист и уже постольку также и семиотик, ибо всякий символист (в силу того, что символ - категория семиотики) - семиотик" [4, с. 35 ].

                Проблема здесь собственно в том, что, с одной стороны, действительно, символ - это один из видов знака, но с другой - редуцировать символы к семиотическим категориям не удается. Например, символ креста имеет столь широкую область смыслового содержания, что сведение его к простому знаку явно будет операцией, элиминирующей и обедняющей значительную часть этого содержания. 

                Весьма серьезной является проблема оснований семиотики. Понятно, что в каждом направлении семиотики в качестве одного из оснований выступают соответствующие родственные дисциплины - логика, языкознание, психология, культурология и т. п.  В качестве другого основания, как правило, выступают отрефлексированные построения, связывающие семиотику с более общими дисциплинами. Например, рефлектируя основания своего варианта семиотики, Г.Щедровицкий вышел на "теорию деятельности", то есть природа деятельности, с его точки зрения, - объясняет происхождение, функционирование и развитие знаков. В процедуре обоснования семиотики Г.Щедровицкий вводит знаки как "средства связи", восполняющие разрыв "производственных единиц" социума, причем все это истолковывается как деятельность. "Нетрудно заметить, - пишет Г.Щедровицкий, - что при том задании и истолковании моделей, какое у нас было, всякий разрыв в структуре введенных единиц является разрывом в деятельности. Начиная с первой модели производственной единицы деятельность была у нас тем, что связывало все элементы (включая и людей) в единое целое и задавало все отношения и связи между ними. Во второй модели появились специальные средства связи (прежде всего знаки - В.Р.), и поэтому может показаться, что теперь именно они объединяют части производственной деятельности в одно целое. Но такое представление будет неправильным. Появление специальных средств связи происходит одновременно с появлением новых видов деятельности, направленных на них, и именно эта новая деятельность является той "конечной" силой, которая связывает все элементы, старые и новые, в единую структуру.... Последовательно задавая различные виды разрывов в структурах моделей, мы будем получать различные виды связей и средств связи, восстанавливающих целостность исходной структуры. Все элементы моделей, введенных таким образом, мы будем называть с е м и о т и ч е с к и м и" [19, с. 35-36 ].

                Обосновав семиотический подход, Г.Щедровицкий, как дальше показала история "Московского методологического кружка" (кратко - ММК), перестал заниматься семиотическими исследованиями; он полностью переключился на построение теории деятельности. Этот момент характерен: обоснование семиотики нередко выливается в создание других более общих дисциплин, в рамках которых интерес к самой семиотике, как правило, падает. Помимо этой проблемы возникает вопрос о возможности общих оснований для всех направлений семиотики (по мнению Г.Щедровицкого теория деятельности и является таким основанием; но вряд ли с этим согласились бы другие семиотики).  

                Другой ход в решении проблемы оснований семиотики предлагает Эко. Его решение можно назвать диалектическим. С одной стороны, Эко признает, что анализировать знаковые системы можно, только на основе выделения “универсалий коммуникации”, например, “константных механизмов мышления” или “культуры как коммуникации”. С другой - он считает, что существует “поступательное движение семиозиса”, определяемое изменяющимися обстоятельствами и идеологией, которое непрестанно перестраивает знаковые системы. “На этом утопическом представлении о неизменности человеческого ума, - пишет Эко, -  держатся семиотические представления о постоянстве коммуникации. Но эти общие исследовательские установки не должны отвлекать внимание от еще одной сопутствующей задачи: постоянно следить за изменением форм коммуникации, перестройкой кодов, рождением идеологий... Действительно, две темы являются сквозными для всей нашей книги:

                а) с одной стороны, призыв к описанию отдельных семиотик как закрытых, строго структурированных систем, рассматриваемых в синхронном срезе;

                б) с другой стороны, предложение коммуникативной модели “открытого” процесса в котором сообщение меняется по мере того, как меняются коды, а использование тех или иных кодов диктуется идеологией и обстоятельствами, при этом вся знаковая система непрестанно перестраивается как поступательное движение семиозиса”[ с. 114, 411 ].

                Здесь решение проблемы оснований семиотики скорее методологическое, чем онтологическое. Эко не отвечает на вопрос, что существует “на самом деле” (как скажем, Г.Щедровицкий - деятельность). Он говорит, у меня такой метод анализа знаковых систем: сначала я постулирую их как замкнутые (в синхронном срезе), а затем размыкаю, помещая в контекст новых идеологий и меняющихся обстоятельств (то есть рассматриваю диахронически). Как первое связано со вторым, Эко подобно Ф. де Соссюру на теоретическом уровне не отвечает. В этом смысле он и не отвечает на вопрос о том, что же существует на самом деле. В этом же смысле предельное понятие его семиотического анализа - культура как коммуникация тоже скорее метод, чем объект (реальность).