Глава первая. Семиотический подход и наука.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 

 

                Каким же образом сегодня можно оценить программу Г.П.Щедровицкого, в реализации которой в 60-е годы участвовал и я сам? Эта оценка, вероятно, включает в себя обсуждение сущности семиотического подхода, в частности, задач, которые он призван решать. Большинство авторов, пишущих о семиотике, думают, что эти задачи очевидны и что сам материал показывает их характер. Например, в интересной работе В.А.Канке "Семиотическая философия" мы читаем: "Итак получен определенный список категорий философии как семиотики... что позволяет любую из традиционных философских категорий переформулировать и представить в семиотическом виде... есть все основания заявить, что семиотической философии нет альтернативы"[ 4, с.25, 39 ]. Но спрашивается, зачем традиционные философские категории редуцировать к семиотическим? Безусловно, семиотический анализ много дает, но почему без него нельзя обойтись и в каких случаях? Чувствуется, что не во всех, но точно понять, когда именно необходимы семиотические исследования, трудно, не прояснив суть семиотического подхода. В противном случае семиотический подход - во всяком случае в осознании - нагружается несвойственными ему широкими методологическими функциями, как, например, мы это видим в содержательной во всех других отношениях работе Е.В.Черневич. "Семиотическая точка зрения на графический дизайн, - пишет она, - позволяет свести воедино многие теоретические и методические проблемы исследования и проектирования систем визуальной коммуникации" [16, с. 30 ].

                Попробуем выработать отношение к программе Г.Щедровицкого. Если последний разрабатывал методологию исходя из естественнонаучного идеала, то я сторонник гуманитарного подхода, допускающего, кстати,  в качестве своего предельного отношения и естественнонаучный подход.  (М.Бахтин считал, что это предельное отношение задается, когда мы человека рассматриваем не как личность, а специалиста; думаю, более обще - это позиция "использующего природного отношения"). С точки зрения гуманитарного подхода каждое направление семиотики имеет право на существование, поскольку, во-первых, отражает определенную ценностную позицию исследователя, во-вторых - определенную позицию (возможность) в культурном пространстве. Зайти, как выражается Г.Щедровицкий, в тупик основные направления семиотики не могут. Другое дело, что не всегда можно согласиться с какими-то рефлексивными суждениями по поводу семиотики, высказываемыми авторами тех или иных направлений. Но полемика и есть полемика. Это дело нормальное.

                Гуманитарная установка может быть переформулирована в качестве методологического требования к себе - так осмыслить семиотику, чтобы отдельные ее направления получали свое значимое место. Второй момент - понимание и признание своей точки зрения (своего варианта семиотики) как одной из возможных наряду с другими. Конечно, каждый исследователь и я в том числе отстаивают свою позицию и видение как истину, но в качестве методолога я обязан помнить, что истина является не только мне (и мне она как раз в силу излишней пристрастности или каких-то других обстоятельств может быть и не дана), но и остальным исследователям, подвизающимся на ниве познания. Тем не менее, раз я сам участвую в разработке семиотики, занимаясь этим делом уже много лет, и так как я признаю другие направления семиотики, то думаю для нормальной научной коммуникации должен заявить свой подход и даже, если можно, указать его границы. 

                В связи со сказанным невозможно согласиться, что основной задачей семиотики является ее построение как самостоятельной естественной науки и что решается эта задача на основе синтеза (пусть даже при этом предполагается построение новой модели) основных представлений о знаках и знаковых системах. Щедровицкий прав, утверждая, что для построения новой модели знака, нужно предварительно "рассмотреть, каким образом изучались знаки и знаковые системы до сих пор, каковы основные пробелы и недостатки в существующих подходах" [19, с. 23]. И он это делает, но весьма характерно - с позиций именно своего варианта семиотики. Не случайно, фиксируя "основные недостатки существующих подходов к изучению языка как знаковой системы", Г.Щедровицкий строит свою аргументацию по типу "утверждается нечто, но не то, что есть на самом деле" (К.Бюлер, А.Гардинер, Ч.Моррис и многие другие семиотики утверждаю, что "знаки существуют потому, что отдельные люди, индивиды, сознательно используют какие-то объекты в качестве знаков; знаки не существуют объективно в социально-производственных структурах и в "культуре" социума именно как знаки; они не имеют объективных функций и значений безотносительно к психике индивидов, их пониманиям и желаниям" [19, с. 27]). С таким рассмотрением семиотического подхода согласиться невозможно. История семиотики должна быть осмыслена не с точки зрения частной семиотической позиции, которую, скажем, я считаю истинной, а именно с методологической и генетической точек зрения.    

 

$ 1. Семиотический подход и его варианты.

 

                Верно, что семиотика возникает в рамках отдельных уже сложившихся теоретических дисциплин - логики, психологии, языкознании, культурологии. Однако, почему, что не устраивало их представителей? Для прояснения этого вопроса, обратимся к одному высказыванию нашего известного семиотика Б.А.Успенского. Он пишет, что целесообразно различать семиотику знака, которую бы он отнес к логическому направлению в семиотике, и  семиотику языка, соответственно, ее можно отнести к лингвистическому направление. В первом случае внимание исследователя "сосредоточивается на изолированном знаке, то есть на отношении знака к значению, к другим знакам, к адресату", "во втором же случае исследователь сосредоточивает свое внимание не на отдельном знаке, но на языке как механизме передачи информации, пользующимся определенным набором элементарных знаков. Иначе говоря, в первом случае знак рассматривается в принципе безотносительно к акту коммуникации, во втором же случае знаковость, семиотичность определяется именно участием в коммуникационном процессе, то есть предстает как производное от этого процесса. (Именно коммуникационный процесс, например, лежит в основе понятия фонемы: фонемы сами по себе не являются знаками - они не обладают самостоятельным значением, - но мы говорим о двух разных фонемах в том случае, если их смешение нарушает акт коммуникации)" [15, с. 30-31].

                Чтобы лучше понять смысловой сдвиг, на который указывает Успенский, а именно, что "семиотичность определяется участием в коммуникационном процессе", вспомним, что в "Курсе общей лингвистике" Ф. де Соссюра сформулирован тезис о том, что "язык есть система, подчиняющаяся своему собственному порядку" и эта установка вдохновляла несколько поколений исследователей. Но если лингвистика рассматривает язык " в самом себе" как замкнутую систему, то он не может быть интерпретирован как "механизм передачи информации с помощью знаков". Недаром, выступая на IX Международном конгрессе лингвистов Р.Якобсон старался расширить трактовку лингвистики с тем, чтобы включить в нее и семиотику. "Конечно, - пишет он, - наша наука рассматривает язык "в самом себе", но не только "для самого себя", а для тех, кто создает его и пользуется им, потому что язык есть орудие, а не "автархическая независимость орудия" - это противоречие в терминах" [6, c. 579, 580, 582, 586-587]. Не менее характерен комментарий к этому высказыванию Г.Щедровицкого. "Хотя, - пишет он, - Р.Якобсон по-прежнему говорит, что лингвистика расматривает язык "в самом себе", но звучит это уже совсем не так, как раньше. И может быть, осталось не так уж много времени до того момента, когда получит широкое признание тезис, что язык, рассматриваемый вне мышления, культуры, деятельности, есть просто ничто" [19, с. 26].

                Вдумаемся в данную ситуацию. Если последовать совету Г.Щедровицкого, то придется расстаться с лингвистикой, подобно тому как, начав с построения содержательно-генетической логики, Г.Щедровицкий оставил ее ради теории деятельности. Но в то же время для решения многих задач нельзя расматривать язык (соответственно, мышление, психику и т. п.) вне коммуникации, деятельности, практики. Б. Успенский для выделения семиотического подхода в языкознании указывает на процесс коммуникации, но ничего не говорит о том, какое обстоятельство, поворот специфицируют семиотический подход в логике. Восполним за него этом пробел и обратимся для этого к творчеству Перса.

                Чарльс Сандерс Пирс начинает вроде бы почти с аристотелевского понимания -"мышление есть нить мелодии, протянутая через последовательность наших ощущенией" [7, с. 123] . Но далее, критикуя Декарта и Канта, утверждавших, что априорное знание является очевидным и ясным, он выходит на представления, в определенном отношении близкие к методологическим. В частности, Пирс старается показать, что ясность и истинность знания достигаются не отдельным человеком, а сообществом ученых, создающих понятия для применения их на практике. "Рассмотрите, какого рода следствия могущие иметь практическое значение, имеет, как мы считаем, объект нашего понятия. Тогда  наше понятие об этих следствиях и есть полное понятие об объекте"[7, с. 125]. В другой работе "Закрепление верования" Пирс развивает идеи, напоминающие теоретико деятельностные. "Прагматизм, - пишет он, - полагает, что мышление состоит в живом, логически последовательном превращении смыслов, содержание которых - условные общие решения в действие" [8, с. 132  ] . 

                И вот, реализуя в логике прагматический подход, Пирс вынужден обсуждать функциональный прагматический добавок истины. Вероятно, именно теоретическое осмысление этого добавка заставило Пирса развести понятия знания и знака и развить первое семиотическое учение. Действительно, например, указанная выше персоновская типология знаков - "знаки-иконы", "знаки-индексы", "знаки-символы" - позволяет развести три основные случаи существования истины в практике. В первом случае, прямо по Аристотелю, знание описывает (характеризует) свой объект, во втором - связь знания с объектом обусловлена их физической природой (как в случае флюгера и ветра), в третьем случае связь знания с объектом опосредована различными мылительными или культурными обстоятельствами. Все эти три контекста Перс, очевидно, пытается подвести под понятие практики. Интересно, что представители ММК проделали аналогичный путь: начав с прагматически ориентированной содержательно-генетической логики, они затем вышли к семиотике.  

                Итак, наша гипотеза состоит в следующем. Для решения целого ряда задач, поставленных в конце XIX и в ХХ столетии (прежде всего, это задачи объяснения развития, различения разных контекстов и случаев употребления), пришлось традиционные объекты изучения (мышление, язык, психику и т. д.) включать в определенные контексты, подчинять образованиям другой природы. Например, мышление (получение знаний) рассматривать в контесте практического использования, язык - в процессах коммуникации, психику - в контексте обучения и развития человека. В этой ситуации семиотический подход возникает как естественный ход, позволяющий соединить традиционные предметы и объекты изучения с данными контестами и образованиями, то есть практикой, деятельностью, коммуникацией, обучением, развитием. Кстати, некоторые из подходов, сложившихся на этой основе, претендуют на то, чтобы включить в себя все остальные. Например, деятельность в широком своем значении включает в себя разного рода практики, коммуникацию, обучение и наделяется таким фундаментальным свойством как развитие [ 19 ]. Понятие практики у Пирса включает в себя деятельность, коммуникацию, обучение. 

                Таким образом, семиотический подход и возникшая не его основе семиотика являются посредниками или медиаторами между традиционными теоретическими дисциплинами и новыми подходами - прагматическим, деятельностным, коммуникационным (герменевтическим). С одной стороны, семиотический подход призван удержать ряд особенностей традиционных дисциплин, прежде всего знаниевый, языковой, эпистемологический планы, с другой - соединить эти планы с употреблением (знаний, языковых выражений), деятельностью, коммуникацией. Данную гипотезу можно подкрепить и генетическими соображениями.                                 

                Хотя говорить о знаках начинают в греческой культуре, настоящее философское обсуждение этого понятия (Августин, Боэций и др.) относится к средним векам. И вот почему здесь возникает необходимость вводить понятие знака. С одной стороны, приходится различать вещи как они созданы Творцом и выражены в слове (имени), с другой - их конкретные воплощения и модификации, данные сознанию человека или выраженные в произведении мастера. Разбирая этот момент, С.Неретина пишет. "Вещи, сотворенные по Слову (в этом смысле слово всегда деловито и технично), не ноуменальны. Они подвижны и неустойчивы в своих значениях. Это особенно ясно при чтении Боэциевых Комментариев к "Категориям" Аристотеля, где его мысль почти зримо соскальзывает с идеи имени как nomen на имя как vocabulum, обнаруживая трудности для перевода: оба термина - "имя", но это разные имена. Ибо nomen указывает на вечный и неизменный Нус, Ум, а звучащее vocabulum - на дрожь изменения, если не измены, имея прямое отношение к времени (что невозможно для Аристотева понимания имени), к глагольности. Отныне важным становится не утверждение эйдетичности имени, но его значение для человека, что самого человека непосредственно вводит в онто-теологическую систему. Земной мир, требующий умелости хотя бы ради человеческого спасения, предполагается не осколком вечности, а конкретностью, сращенностью с вечностью, обеспечивающей человеческое существование". Далее цитируя Августина, говорящего, что если бы в человеке "умолк всякий язык, всякий знак", то последний услышал бы непосредственно Бога и узрел вечную жизнь, Неретина старается показать, что знаки в средневековом понимании обеспечивают связь мистического знания вещей (тогда они не образы, а сами предметы) с обычным человеческим знанием вещей. Она пишет:"И еще более строго выраженная эта же мысль (Августина): в огромном вместилище памяти "находятся все сведения, полученные при изучении свободных искусств, и еще не забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то место которое не является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы". Обнаружить точку преображения рационального знания в мистическое (от образов или знаков предметов к самим предметам, от образа или знаков Бога к самому Богу) и помогает та самая техника, или умение ума силою вопрошания души" [5, с. 206-207].

                Я бы прокоментировал этот текст так. Именно понимание вещей, как сотворенных Творцом по слову, и одновременно данных человеку во множестве конкретных воплощений, в сознании и техническом произведении, заставляет Августина вводить понятие знака как медиатора и связи слова (имени) и вещи, абсолютного значения и конкретного смысла. С одной стороны, понятие знака позволяет схватить, осмыслить акт творения вещи по слову (в дальнейшем - любой акт создания, начиная от ремесленной деятельности, кончая проектированием и инженерией), с другой - акт понимания и употребления вещи (в дальнейшем - коммуникацию и практическое использование). В понятии "знак" мысль получает возможность приписывать слову саму вещь (поскольку Творцом и в Творце она создана именно по слову) и одновременно указать на человеческий контекст (то есть, как вещь нужно понимать, как она используется). В этом плане за семиотическим подходом стоят две важные практики - создания вещей с помощью знаков (любых вещей и предметов, включая идеальные) и различения "семиотической нормы" (значения, денотата, предмета) и ее конкретной реализации (смысла, концепта).

                Нетрудно сообразить, что поскольку семиотика строится от разных традиционных дисциплин и по-разному в смысле выбора новых подходов, а также способов перехода от традиционных теоретических дисциплин к этим подходам, то и вариантов семиотики должно быть несколько, что мы и наблюдаем в реальности. Другое следствие данной модели семиотики - понимание ее задач.

                Во-первых, семиотические исследования должны восполнить традиционные (логические, лингвистические, психологические, социологические и т. д.) в области новых задач, которые были поставлены временем, но на которые эти дисциплины при их создании не были ориентированы (конечно, при условии, что ресурсы этих традиционных дисциплин пока не исчерпаны). Например, соглашаясь, что имманентное изучение языка за последние 40 лет кое-что дало, Г.Щедровицкий перечисляет новые задачи, которые, с его точки зрения, на основе этого подхода решены быть не могут: "1) о соотношении "языка" и "речи" (в соссюровском смысле), 2) о соотношении социального и индивидуального в них, 3) о законах развития "речи-языка" [19, с. 24 ]. Вряд ли эти задачи, особенно вторую и третью, взялись решать лингвисты традиционной ориентации, но Л.Ельмслев или Р.Якобсон их уже будут, во всяком случае, обсуждать. 

                Во-вторых, семиотические исследования должны очертить области, в которых необходимо менять контексты и соответственно логику изучения, говоря иначе - включать традиционные объекты изучения в принципиально новые образования. Именно поэтому одна из основных задач семиотики - построение классификаций (типологий) знаков и знаковых систем. Каждый такой класс (тип) задает свой особый случай связи традиционного объекта изучения с выбранным контекстом (образованием).

                Наконец, в-третьих, важная задача семиотического исследования - проведение собственно семиотического объяснения. Его особенностью является перенос объяснения и оснований в область "жизни знаков". Для семиотиков бытие знаков является более ясным, чем существование других объектов и предметов, которые поэтому нуждаются в семиотическом прояснении. Понятно, что другие "дисциплинарии" с этим вряд ли согласяться, у них свои критерии ясности. 

                Если мы теперь с этой точки зрения посмотрим на разные направления семиотики, то сможем их охарактеризовать по-новому, найдя им достойное место в общем процессе семиотического познания. Например, Пирс шел от традиционной логики и изучения мышления, а в качестве нового подхода формировал представление о практике. Г.Щедровицкий отталкивался не только от изучения мышления, но и содержательной логики, психологии и педагогики; новый подход у него задавался идеями деятельности, обучения и развития. Ф. де Соссюр шел от языкознания, а новый подход задавался идеей коммуникации. В.Канке стартовал от традиционной философии в направлении ряда современных философских идей - значения языка, практики, понимания и ряда других. Е.Черневич шла от проблем визуалогии, лингвистики и традиционной логики, имея в виду в качестве нового подхода практику графического дизайна.

Эко идет от задач искусствознания, теории массовой коммуникации, лингвистики; новый подход для него задается идеей коммуникации, за которой маячат и ряд других - культуры, практики, общения. И хотя все перечисленные авторы, выступившие идеологами самостоятельных направлений в семиотике, вводят семиотические понятия и ведут семиотические исследования (или это делают их последователи), мы имеем существенные расхождения как семиотических понятий, так и характера семиотических исследований. Иначе, учитывая все сказанное, и быть не может.    

                Анализ показывает, что в своем развитии семиотика прошла три основные этапа. На первом (здесь я характеризовал именно его) это были своего рода методологические (технические) схемы, выполнявшие две основные функции: они обеспечивали связь традиционных предметов (логики, психологии, искусствознания, языкознания и т. п.) с новыми подходами - деятельностным, прагматическим, герменевтическим и другими. 

                На втором этапе семиотические схемы и представления были объективированы, то есть рассмотрены как самостоятельная объектная реальность. Собственно, с этого момента начинает складываться семиотика как самостоятельная наука. Знаки и отношения между ними начинают изучаться, создаются типологии знаков, описываются закономерности функционирования или формирования знаков и знаковых систем. 

                У.Эко не только осознает, но и продумывает оба указанных этапа. Центральное понятие его семиотической концепции - “код” истолковывается им двояко: код - это то, что задает (определяет) систему значений, и код - это структура. В свою очередь, структура понимается Эко, с одной стороны, как метод структуралистского исследования (здесь код выступает в виде соответствующих “технических” схем) , с другой - как особая онтологическая (семиотическая) реальность. Эко специально обсуждает парадокс структуралистского подхода - невозможность принять онтологическое существование структур, также впрочем, как  как и признать стоящую за ними онтологию Духа. Структурный метод, отмечает Эко, “не столько обнаруживает структуру, сколько выстраивает ее, изобретает в качестве гипотезы и теоретической модели и утверждает, что все изучаемые явления должны подчиняться устанавливаемой структурной закономерности... Код - это модель, являющаяся результатом ряда условных упрощений, производимых ради того, чтобы обеспечить возможность передачи тех или иных сообщений... понятие структурной модели рассматривается в свете операционистской методологии, не предполагая утверждений онтологического характера; и если вернуться к аристотелевской субстанции и колебаниям между онтологическим и эпистемологическим полюсами, то выбор будетсделан в пользу последнего... С другой стороны, попытка выявления однородных структур в различных явлениях ( и тем более, если речь идет о переходе от языков к системам коммуникации, а от них - ко всем возможным системам, рассматриваемым как системы коммуникации) и признания их устойчивыми, “объективными” - это нечто большее, чем просто попытка, это непременное соскальзывание от “как если бы” к “если” и от “если” к “следовательно”. Да и как требовать от ученого, чтобы он пускался на поиски структур и при этом не позволять ему хотя бы на минуту допустить, что он занимается реальными вещами?.. Однако Леви-Строс (и разве не о том же говорили и мы?) вечно колеблется между исследованием объективных структур и убеждением в том, что эти структуры представляют собой не что иное, как удобный с методологической точки зрения инструментарий” [ с. 66, 290-291, 355 ].

                Комментируя эти глубокие размышления, замечу, дело не в том, что есть код или структура - метод исследования и удобный инструментарий или же реальные объекты. Это и то и другое, в разных функциональных значениях на каждом из двух указанных этапах. Дело в другом, во-первых, в необходимости понимать, как в конкретном случае мы используем соответствующие понятия (в качестве метода исследования или объекта), во-вторых, в том, чтобы контролировать работу в каждом из этих употреблений, наконец, в-третьих, в необходимости следить за границами каждого употребления, с тем, чтобы не запутаться в противоречиях, во время избежать их.

                Теперь третий этап. Здесь семиотические представления и понятия сами начинают использоваться в других науках в целях объяснения и обоснования. Ряд семиотиков считают, что именно семиотические представления задают истинную реальность, на основе которой можно понять все остальное. Например, когда В.Канке пишет, что “любую из традиционных философских категорий можно переформулировать и представить в семиотическом виде” или что “семиотической философии нет альтернативы”, он выражает именно этот взгляд. Переформулировать и представить, конечно, можно, но только вопрос, что останется после этого от живой философской мысли? Иначе, это вопрос о том, в каком случае семиотизация ведет к обогащению предметного содержания, а в каком к обеднению или простой редукции, возможно, и небесполезной для самой семиотики, но бесполезной или даже разрушающей для соотвествующего предмета (например, философии). 

 

$ 2. Cемиотика как наука.

 

                Исключает ли предложенный здесь взгляд на семиотику ее становление как науки? Естественно, нет, но не как единственной самостоятельной естественной науки, а как многих родственных наук, соответствующих разным вариантам семиотического подхода. Для формирования самостоятельной науки еще со времен Аристотеля необходимо не обобщение представлений других наук (этот момент может быть только подсобным), а выделение определенной области изучения (рода), построение идеальных объектов и фиксирующих их понятий ("начал"), сведение более сложных случаев, принадлежащих данной области изучения, к более простым, фактически же к сконструированным идеальным объектам, обоснование всего построения в соответствие с принятыми в данное время критериями и нормами строгости и научности.

                Например, Е.Черневич в качестве области изучения выделяет языковые тексты графического дизайна. Идеальные объекты она строит, исходя из известных отношений, устанавливаемых в семиотике между планами выражения и содержания, а именно, отношениями синонимии, метафоры, метонимии, антонимии, расширения и сужения.

                Я в своих ранних семиотических исследованиях в качестве области изучения брал "математические" тексты древнего мира, а идеальные объекты конструировал на основе семиотических схем замещения, разработанных Г.Щедровицким и другими представителями ММК [10 ]. При этом мне удалось построить следующую типологию знаков (они же при другой интерпретации - идеальные объекты): знаки-модели, знаки-символы, знаки-обозначения, знаковые группы, знаковые фигуры, знаковые "предметы" [10 ]. Каждый такой идеальный объект изображался структурной схемой. На основе одних идеальных идеальных объектов в процедуре структурного преобразования строились другие, более сложные. Например, более сложный тип знака мог быть получен за счет того, что замещался не исходный объект, сформированный в практической деятельности, а знак, замещающий этот объект. В семиотических исследованиях, посвященных анализу искусства, я использовал данную типологию знаков для реконструкции происхождения наскальной живописи и музыкальных выражений Нового времени, включая фиксирующую их нотную запись. При семиотическом истолковании генезиса науки я был вынужден ввести еще один тип знаков - “знаки-выделения”. Другими словами, семиотические конструкции при изучении искусства и науки были получены в рамках семиотической теории при сведении новых случаев к уже изученным, а также построении новых идеальных объектов.

                Решая другую, более сложную, задачу - культурно-семиотического осмысления философии и феномена человека, я расширил набор семиотических представлений, добавив к знакам еще две группы семиотических представлений. Во вторую группу вошли представления о "семиотических схемах" и их типах (я ввел понятия "наративных схем", "коллективных схем", "приватных схем", "согласующих схем", "онтологических схем", “направляющих схем”). В третью группу вошли представления о "семиотическом организме” и их типах (научном, проектном, художественном и пр.).

                Эко имеет в виду несколько задач и предметных областей - с одной стороны, объяснение феноменов искусства, кино, архитектуры, рекламы, с другой - построение семиотической концепции, описывающей эти феномены и разрешающей основные проблемы и дилеммы современной семиотики. 

                Думаю, не надо специально доказывать, что теоретические построения Е.Черневич и В.Розина, У.Эко - это не три проекции одного (пусть еще только предполагаемого) объекта, а просто три разных семиотических теории (науки).  

                Особая ситуация - когда семиотические представления используются для формирования объекта, отвечающего семиотической теории. Например, представления, развитые в исследованиях Е.Черневич, используются ею для формирования в обучении соответствующих способностей дизайнеров: различения видения и смотрения, разных способов чтения и понимания визуальных текстов, создания визуальных текстов с разным соотношением между планами выражения и содержания и т. п. Поскольку дизайнер, прошедший школу Черневич, приобретает все эти спосбности, семиотические представления Черневич по отношению к данному случаю выступают не только как теория, обладающая объяснительными и дескриптивными возможностями, но и как теория, позволяющая (относительно соответствующих способностей) предсказывать, рассчитывать, управлять. Но конечно, подобные, напоминающие научно-инженерные, возможности сохраняют свою силу только относительно сформированной реальности.

                Следовательно, целесообразно различать семиотические теории двух типов. Первые ориентированы на античный идеал познания. Они разрешают определенный круг проблем и описывают определенную предметную область, выделенную относительно произвольно, в том смысле, что не существуют достаточных, помимо практики и установок исследователя, оснований подобного выделения. Вторые ориентированы на идеал естественной науки, то есть предполагают формирование под семиотическую теорию соответствующего объекта. Основанием выделения предметной области в данном случае выступает именно формирующая деятельность. Можно высказать и более сильную гипотезу: гуманитарные и социальные науки становятся эффективными (не вообще, а с точки зрения практики и современных требований) только в том случае, если удается сформировать отвечающие им объекты. Например, психоанализ стал по-настоящему действенным после того, как в рамках психоаналитической практики и пропаганды психоанализа удалось сфрмировать своего психоаналитического коиента.

                В более поздних своих исследованиях я все больше уходил от естественнонаучного подхода и теории деятельности, склоняясь к гуманитарному подходу, культурологии и психологии; в результате постепенно вместо одного основания (им была деятельность) я принял четыре дополнительных - Культура, Социум, Личность и Деятельность. В свою очередь, это повлекло за собой смену семиотического подхода. Чтобы его пояснить, приведу развернутую иллюстрацию - схему реконструкции происхождения наскальной живописи [11] (ниже эта реконструкция будет приведена полностью). В ходе этой реконструкции я использовал понятия знака-модели и знака-выделения из первой группы семиотических представлений и понятие наративной схемы из второй группы.

                Генезис происхождения древней живописи позволяет выделить следующие логические этапы. На первом этапе человек не умеет рисовать и не обладает соответствующими психическими способностями. Одно из его основных занятий (деятельностей) в период "досуга" - тренировка, от качества которой зависела результативность охоты, а часто и сохранение самой жизни человека.

                Второй этап. Анализируется ситуация, в которой мишень животного или человека (пленника), используемая для тренировки, разрушается (съедается), в связи с чем складывается "разрыв", напряженность. Эта ситуация, как показывают исторические исследования, разрешается за счет изобретения искусственной мишени. Она представляет собой "обвод" животного или человека, прислоненных к вертикальной каменной стене; линия обвода выполняется минеральной растительной краской или выбивается каменным орудием. Историческая реконструкция позволяет предположить, что первоначально обвод получается из соединения отметин (выбоин), оставленных на стене в ходе тренировки наконечниками стрел или копий вокруг тела животного (человека). В дальнейшем обвод делается именно как обвод, то есть сразу проводится линия вокруг тела. Поскольку человек не умеет рисовать и не обладает соответствующими способностями (видения и понимания рисунка), он за обводом не видит предмета, для него это просто линия, мишень.

                Третий этап. Необходимость повысить мотивированность своей деятельности (ведь человек стреляет теперь не в предмет, а в стену), непонимание действий охотников для членов племени, подключающихся к тренировке, а также воспоминание о стоявшем у стены реальном предмете (животном, человеке) обуславливают интересный психологический сдвиг и трансформацию. Образ предмета, который раньше актуализировался (воспроизводился) только при наличии самого предмета, теперь, видоизменяясь, актуализируется при наличии обвода этого предмета. Другими словами, архаический человек постепенно начинает видеть в обводе сам предмет. Но это означает, что возникает знак и изображение - рисунок. В свою очередь появление рисунка создает новую проблему - идентификации изображенного предмета: нарисованные на стенах люди и животные по многим признакам отличаются от обычных (они не двигаются, не дышат, не питаются и т.д.), в то же время для архаического человека они выглядят как живые.                                                Культурно-семиотическая реконструкция позволяет показать, что нарисованные предметы были осмыслены архаическим человеком как души (людей или животных), которые несут их жизнь, а также могут на время или навсегда покидать "свои дома", то есть тела. С семиотической точки зрения сложившиеся образования могут быть истолкованы двояко: рисунок предмета как знак-модель, а представление о душе как знак-выделения и простейшая наративная схема (дело в том, что архаический человек осознает душу в форме рассказа о ней, например, он говорит, что "душа ушла, вернулась, что-то хочет" и т.п.).

                Анализ приведенной реконструкции позволяет сделать следующие выводы:

                1. Появление (изобретение) рисунка и представления души было обусловлено определенным состоянием социальной системы (возникла необходимость восстанавливать мишень после ее разрушения и понять увиденные на стенах новые предметы).

                2. Эта "проблема" была разрешена не только в результате изобретения обвода и представления о душе, но и адаптации (присоединения) к новой деятельности человека.

                3. В свою очередь такая адаптация предполагает образование знаков и наративной схемы и как необходимое условие этого - изменение психики, то есть появление в психике новообразования - психического опыта (образа), актуализовавшегося на материале обвода или в тексте наратива (рассказа) о душе. Подобный психический опыт - безусловно новое психическое образование: он адаптирован к знаковому материалу, живет по логике действий с этим материалом, обеспечивает связь новых действий со старыми.

                Эта реконструкция и другие семиотические анализы подсказывают следующую гипотезу. Сущность знака (семиотической схемы, познавательного семиозиса) задается относительно четырех планов: социальной системы и коммуникации (планы социума и культуры), деятельности и человеческой психики (третий и четвертый планы). По отношению к первым двум планам знак - это способ разрешения определенной социокультурной проблемы ("разрыва", конфликта и т.д.). По отношению ко третьему плану знак (схема, семиозис) является средством организации и переорганизации деятельности, позволяя ввести в нее особое звено - собственно действия со знаками. По отношению к четвертому плану знак (схема, семиозис) - это необходимое условие изменения психики: формирование новых типов знаков, схем и семиозисов ведет к новой организации психических процессов. В этом отношении сигнификация и определенный такт изменения психической организации есть две стороны одного процесса. Внешним контекстом для него является построение новой деятельности и разрешение определенной социокультурной проблемы.

                Можно показать, но я этим не буду заниматься, что смена варианта семиотики повлекла за собой и смену оснований; частично они рассмотрены в моей книге "Культурология" [ 12]. Но опять же, не буду делать вид, что представленные мной характеристики культуры, социума, личности и деятельности, могут выступить основанием для различных направлений семиотики. С какой стати, у этих направлений свои основания.

                Другой вопрос, как организовать в семиотике нормальную научную коммуникацию. Думаю, если все заинтересованные участники этой коммуникации по возможности (ведь не все методологи) отрефлектируют свои подходы и границы исследования и опубликуют результаты этой работы. Затем по поводу этих результатов можно будет организовать дискуссию, которая поможет лучше понять друг друга, разойтись в случае несогласия или заимствовать какие-то результаты, в случае частичного совпадения или пересечения позиций. При этом нужно учитывать два важных обстоятельства. Первое, что представления и понятия той или иной семиотической теории формировались в определенном контексте, для решения определенных задач, но этот контекст и задачи, как правило, не указаны. Второе, что существуют разные идеалы и типы наук - античный идеал науки, естественнонаучный, гуманитарный, социальный.  Учет первого обстоятельства заставляет реконструировать не выявленные явно контекст и задачи рассматриваемой семиотической теории, а второго реконструировать соответствующий тип семиотического знания.     

                Другое направление развития моих семиотических исследований привело к созданию учения о психических реальностях, которые я рассматриваю как области событийного опыта личности [13]. Один из планов формирования психических реальностей - семиотический. Например, в своих исследованиях я выделяю реальности сновидений, искусства, игры, научные, обычной практической жизнедеятельности и другие. Устанавливаю следующую типологию реальностей: контрреальности (то есть направленные друг против друга), непосредственные реальности (понимаемые человеком как "последняя реальность", как то, что существует "на самом деле"), производные реальности (понимаемые как производные от непосредственной, обусловленные ею), "Я-реальность"(то есть реальность, сложившаяся в результате осознания личности, точнее психотехнического опыта работы с ней). Именно в рамках учения о психических реальностей я осмысляю символистику. Приведу пример - истолкование символа "крест".    

                Возьмем распространенное, почти стандартное литературное выражение. "Благославляя молодых, отец с матерью перекрестили их". Здесь символ креста, с одной стороны, может быть истолкован как обычный знак. Так его создают из определенного "материала"- чертят в воздухе крест; он в данном контексте имеет вполне определенное значение (передача благодати); с ним действуют как с самостоятельным объектом, в данном случае относят (присоединяют) в пространстве к молодым. С другой стороны, символ креста оживляет, актуализирует для человека сложную реальность - историю распятия на кресте Христа и многие другие события христианской истории и жизни, где крест фигурирует как важный сюжетный и смысловой элемент. В этой своей второй функции символ креста позволяет человеку не только войти в соответствующую реальность, но и пережить волнующий процесс взаимодействия и интерференции событий христианской реальности, подчиняющихся логике конкретной ситуации благословения, и наоборот, события конкретной ситуации благословения, увидеть и почувствовать как частный случай событий известной христианской реальности. 

                Очевидно, символистика - это родственный семиотике предмет, возникающий в ходе объединения традиционных теоретических дисциплин (логики, психологии, языкознания, искусствознания, эстетики) не только с указанными выше подходами (прагматическим, деятельностным, коммуникационным), но и подходами феноменологическими. В феноменологических подходах, особенно если имеется в виду современное искусство, это объединение трактуется как относящееся к области сознания и символической жизни (я же в теоретическом плане характеризую символическую жизнь в рамках учения о психических реальностей). В теоретической рефлексии символ описывается часто именно с помощью семиотической терминологии. В результате определения символа звучат парадоксально. Например, по Гегелю символ "является более или менее тем самым содержанием, которое оно символ выражает" [3, с. 294 ]. Гадамер в работе "Актуальность прекрасного" пишет, что "Символ не только указывает значение, но и актуализирует его - он репрезентирует значение... смысл символа и символичного в том, что в нем осуществляется отсылка парадоксального рода: символ сам воплощает то значение, к которому отсылает, и даже делает его возможным" [2, с. 301, 304].  Если не различать две указанные функции символа - быть обычным знаком и вводить в психические реальности, выражая  и актуализируя в них процесс взаимодействия событий этой реальности с событиями обозначаемой символом конкретной ситуации, то, действительно, определение символа звучит как парадокс.  

 

                Замечание. Критика программы моего учителя Г.П.Щедровицкого ни в коей мере не снижает значение его семиотических исследований. Эмпирические и теоретические работы его в этой области (например, исследование атрибутивных знаний [17]) достойны самой высокой оценки. Я на них учился. Да и методологическая программа построения семиотики должна быть оценена достаточно высоко. Дай бог, чтобы другие философы мыслили столь четко, последовательно и полемично.