Глава четвертая. Схемы и семиотичесие организмы.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 

 

                $ 1. Стратегия семиотического исследования.

 

                Исследователь в любой науке, не только семиотике, обычно сталкивается со следующей методологической проблемой. С определенного момента он выходит на изучение таких явлений, которые уже плохо описываются, и главное, объясняются на основе наработанных представлений и понятий. Тогда ученый оказывается перед дилеммой - или продолжать двигаться в заданном направлении, стараясь все же свести новые явления к уже изученным, принципиально не меняя основных понятий, или же создать новые понятия и идеальные объекты, проведя границу между одним классом явлений, описанных на основе исходных понятий, и другими, новыми классами, для изучения которых необходимы новые понятия. Третий вариант, близкий к первому - создать такие понятия, которые бы описывали и объясняли широкую область, включающую разные классы явлений. Например, судя по работам У.Эко, он столкнулся с подобной методологической проблемой, когда пытался понять семиотическую природу иконического знака, искусства, дизайна, архитектуры, рекламы. Разрешая эту ситуацию, Эко выбирает третий вариант. Он создает систему понятий, главными из которых является понятие кода, риторики и идеологии (последние два задают для кода контексты), позволяющей описывать и объяснять все перечисленные явления. Однако, при этом ему пришлось очень расширить понятие кода. Действительно, код по Эко - это и то, что задает систему константных общезначимых значений, и систему локальных, частных значений (так называемый, “лексикод”), и значения “произведения искусств” (Эко называет такой специфический код “идеолектом”), и  “слабые коды”, когда в зависимости от контекста и установок субъекта постоянно меняются значения; одновременно, код понимается как семиотический метод анализа структур и как сама семиотическая структура, но часто и как структура восприятия [ 97, с. 45-48, 56-60, 84-88, 121-123, 253 ]. При таком расширительном понимании кода Эко вынужден постоянно фиксировать парадоксы. Например, обсуждая идеолект произведения искусства, он пишет:

                “Так, произведение безостановочно преобразует денотации в коннотации, заставляя значения играть роль означающих новых означаемых.... Тут-то и возникают две проблемы, которые можно рассматривать порознь, и в тоже время они тесно связаны между собой:

                а) эстетическая информация - это опыт такой коммуникации, который не поддается ни количественному исчислению, ни структурной систематизации;

                б) и все же за этим опытом стоит что-то такое, что несомненно должно обладать структурой, причем на всех уровнях, иначе это была бы не коммуникация, но чисто рефлекторная реакция на стимул” [97, с. 85-86 ].

                И подобными парадоксами полна вся книга Эко. Не означает ли это, что столь расширительное понятие кода неоперативно и внутренне противоречиво?  

                В своих семиотических исследованиях я тоже столкнулся с подобной же проблемой и примерно в тех же областях - семиотического объяснения искусства, науки, дизайна, сновидений, игры, общения и т .п. Довольно долго я пытался реализовать первую стратегию, то есть сохранить в неизменности представления о знаках и их типах. И буквально в последние год-два понял, что эта стратегия семиотического исследования тупиковая. Я решил выбрать второй вариант, то есть для семиотического объяснения перечисленных здесь явлений ввести новые семиотические понятия, а именно понятия “схема” и “семиотический организм” (кратко - “семиорг”). Примером первого являются схема метро, наративные описания архаической души (“Их души отправились к берегам реки смерти, но не были приняты там и вернулись оживить снова их тела”), или схема андрогина (двухполого существа, которого Зевс рассек пополам) в платоновском “Пире”. Примером второго понятия являются произведение искусства или науки, отдельная наука, проект здания или системы и т. п. 

                С одной стороны, схема или семиотический организм - это семиотические образования (они в своем материале (семиотике) представляют определенные предметы (предметности), отличные от них самих, с другой - это не отдельные знаки и даже не системы знаков, а самостоятельные семиотические целостности. Что же объединяет все эти три семиотических образования (знаки, схемы, семиорги)? Прежде всего метод семиотической реконструкции, намеченый в предыдущих главах. Он включает в себя:

                - реконструкцию ситуации разрыва (то есть социально значимых проблем и затруднений);

                - предположение о том, эта ситуация разрешается за счет изобретения, формирования и употребления определенного семиотического образования (знака, схемы, семиорга);

                - реконструкцию формирования этого семиотического образования, анализ его строения;

                - реконструкцию процессов переноса свойств с объектов на знаки (схемы, семиорги) и обратно, а также образования вторичных предметов;

                - анализ возможных линий развития новых семиотических образований;

                - реконструкцию проблем, возникших в результате формирования новых семиотических образований (эти проблемы наряду с какими-то другими факторами могут привести к новой ситуации разрыва). 

                Я считаю, что нецелесообразно семиотически истолковывать абсолютно все аспекты эмпирического материала, важно понять основные его моменты. В принципе, всегда можно задаться вопросом, а как семиотически объяснить тот или иной зафиксированный процесс или структуру. Но попытки объяснить буквально все, как правило, ведут к семиотической редукции, к нагромождению схем, за которыми исчезает содержание и создается лишь видимость решения проблемы.

                Рассмотрим теперь специфические особенности схем и их типы.

 

$ 2. Общая характеристика схем.

 

                Великий Кант ввел понятия схематизма рассудка и схемы , чтобы объяснить, как априорные категии и понятия соотносятся с предметами, данными в опыте. Он пишет: “Это формальное и чистое условие чувственности, которым рассудочное понятие ограничивается в своем применении, мы будем называть схемой этого рассудочного понятия, а способ , которым рассудок обращается с этими схемами, - схематизмом чистого рассудка... Следовательно, схемы чистых понятий суть истинные и единственные условия, способные дать этим понятиям отношение к объектам, стало быть значение, и потому в конце концов категории не могут иметь никакого другого применения, кроме эмпирического, так как они служат лишь для того, чтобы посредством оснований а priori необходимого единства (ради необходимого объединения всего сознания в первоначальной апперцепции) подчинить явления общим правилам синтеза и таким образом сделать их пригодными для полного соединения в опыте” [30, с. 222, 226]. 

                Обратим внимание, с точки зрения Канта, именно схемы придают категориям и понятиям значение. Но одновременно в кантианской системе роль схем и схематизмов не столь уж и велика: как подчеркивает Кант “схема есть, собственно, лишь феномен или чувственное понятие предмета, находящееся в соответствии с категорией”, имеющей независимое от всякой схемы и гораздо более широкое значение [30, с. 226-227].  Другой интересный момент состоит в том, что хотя без схем мышление, по Канту, не может состояться, поскольку построить синтетическое суждение и получить в нем новое знание можно только при соотнесении априорных представлений с предметами опыта, тем не менее собственно логической характеристикой схемы не обладают, то есть к мышлению они прямо не относятся [30, с. 227].

                В кантианской системе подобное неоднозначное, если не сказать, отчасти, противоречивое понимание схем, вообщем-то, понятно, но за пределами этой системы представления о схемах и схематизме мышления нуждаются в осмыслении, тем более, что, действительно, без использования разного рода схем мышление невозможно. В современной методологии нередко можно услышать и утверждения (я их слышал, например, из уст Г.П. Щедровицкого и С.В. Попова) о том, что именно схемы, а не знания и понятия являются основными познавательными инструментами не только методологии, но и всех современных общественных и гуманитарных дисциплин. Однако даже и без таких сильных заявлений любой внимательный философ и ученый может заметить, сколь широкое применение имеют сегодня схемы. Интересный анализ происхождения и употребления схем в естественных науках мы встречаем в работах В.С. Степина,  но он не рассматривал специально гносеологическую природу схем. Если же это делать, возникают вопросы. Чем являются схемы в познавательном отношении, по сути, ведь не ясно. Схемы - это не знания, хотя могут быть использованы для получения знаний (но каких?). Схемы сами по себе не являются объектами, однако часто задают объекты; именно в этом случае мы говорим об “онтологических схемах”. Схемы - это и не понятия, хотя нередко именно со схем начинается жизнь понятий. Без схем современное мышление не могло бы состоятся, но после того, как оно “встает на ноги”, часто исследователи вполне успешно могут обходиться без схем. Спрашивается, почему? И так далее и тому подобное, здесь что ни вопрос, удовлетворительного ответа на него нет.

                Все это говорит за то, что возникла настоятельная необходимость в анализе и осмыслении схем и схематизмов мышления. Но как это делать? Вряд ли в рамках кантианской системы, она сама сегодня нуждается в осмыслении. Мне кажется, естественный ход обращение с этой целью к науковедению и современной методологии. Другое, не менее очевидное положение - необходимость изучения, сочетающего эмпрический и философско-методологический подходы. В качестве эмпирического материала я возьму два случая использования схем: один, очень ранний, донаучный в знаменитом диалоге Платона “Пир”, другой более поздний, как раз ближе к научному, в не менее известной работе Галилея “Беседы” (точное название: “Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки, относящихся к механике и местному движению”). Кроме того, анализируя в этих произведениях схемы и их функции, я буду стараться предоставить, там где это нужно, “голос” их создателям. Последнее поможет мне избежать излишней модернизации и приобрести добавочную степень правдоподобности в предложенной реконструкции.  

                В “Пире” мы находим несколько схем, которые я сначала перечислю. Во-первых, это схема двух Афродит. Один из участникоа диалога Павсий, а диалог, как мы помним, формально посвящен прославлению бога любви, говорит, что нужно различать двух разных Эротов, богов любви, соответствующих двум Афродитам - Афродите простонародной (пошлой) и Афродите возвышенной (небесной), и что только последняя полна всяческих достоинств*.

 

               

___________________________

                * “Так вот, - говорит Павсий, - Эрот Афродиты пошлой поистине пошл и способен на что угодно; это как раз та любовь, которой любят люди ничтожные. А такие люди любят, во-превых, женщин не меньше, чем юношей; во-вторых, любят своих любимых больше ради их тела, чем ради души... Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, - недаром это любовь к юношам, - а, во-вторых, старше и чужда преступной дерзости... Такова любовь богини небесной: сама небесна, она очень ценна и для государства и для отдельного человека, поскольку требует от любимого великой заботы о нравственном совершенстве” [6; с. 90, 94]

 

                Во-вторых, схема андрогина и его метаморфоз. Другой участник диалога Аристофан расказывает историю, в соответствие с которой каждый мужчина и женщина ищут свою половину, поскольку они произошли от единого андрогинного существа, рассеченного Зевсом в доисторические времена на две половины**. 

                В-третьих, схема, описывающая путь людей, которые, как выражается Диотима, разрешаются в любви духовным бременем***. Эти людей, противопоставляемых обычным возлюбленным, вполне можно назвать эзотериками, конечно, в Платоновском понимании эзотеризма. 

                Наконец, в-четвертых, в “Пире” можно найти схему, в которой любви приписываются такие качества как гармония, рассудительность, мудрость, даже стремление к бессмертию****.

 

____________________

                ** “Итак, - говорит Аристофан, - каждый из нас  - это половинка человека, рассеченного на две камболоподобные части и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину. Мужчины, представляющие собой одну из частей того двуполого прежде существа, которое называлось андрогином, охочи до женщин, и блудодеи в большинстве своем принадлежат именно к этой породе, а женщины такого происхождения падки до мужчин и распутны. Женщины же, представляющие собой половинку прежней женщины (андрогина женского пола, В.Р.), к мужчинам не очень расположены, их больше привлекают женщины, и лесбиянки принадлежат именно этой породе. Зато мужчин, представляющих собой половинку преднего мужчины, влечет ко всему мужскому” [ 6; с. 100].  

                *** “Те, - говорит Диотима Сократу, - у кого разрешиться от бремени стремится тело, обращаются больше к женщинам и служат Эроту именно так, надеясь деторождением приобрести бессмертие и оставить о себе память на вечные времена. Беременные же духовно - ведь есть и такие , беременны тем, что как раз душе и подобает вынашивать. А что ей подобает вынашивать? Разум и прочие добродетели... каждый, пожалуй, предпочтет иметь таких детей, чем обычных” [6;  с. 119-120].

                **** Например, Агафон говорит, что Эроту “в высшей степени свойственна рассудительность” и аргументирует он эту мысль так. “Ведь рассудительность это по общему признанию, умение обуздывать свои вожделения и страсти, а нет страсти, которая бы была сильнее Эрота. Но если страсти слабее, чем он, - значит они должны подчиняться ему, а он  - обуздывать их. А если Эрот обуздывает желания и страсти, его нужно признать необыкновенно рассудительным” [6;  с. 105]. А вот что утверждает Диотима. “Ведь мудрость - это любовь к прекрасному, поэтому Эрот не может не быть философом, то есть любителем мудрости... Но если любовь, как мы согласились, есть стремление к вечному обладанию благом, то наряду с благом нельзя не желать и бессмертия. А значит, любовь - это стремление и к бессмертию” [6; с. 114, 116].

 

                Почему перечисленные здесь образования я отношу к схемам?  С одной стороны, потому, что они в тексте Платона ни откуда не выводятся, а напротив, сами являются источниками рассуждений о любви и получения о ней знаний. С другой - потому, что каждое такое образование представляет собой некую целостность в отношении последующих рассудений о любви. Действительно, рассказывая историю с андрогином, Аристофан получает знание о том, возлюбленным присуще стремление к поиску своей половины. Деление Афродит на вульгарную и возвышенную позволяет приписать любви мужчины к прекрасному юноше различные достоинства, а мужчине к женщине только низменную страсть. Соответственно той же цели, приписывания любви необычных (если сравнивать с распространенным, народным пониманием любви) качеств - совершенствования личности, работы над собой, стремления к бессмертию, служат рассуждения по поводу людей, разрешающихся в любви духовным бременем. Таким образом, с помощью схем герои диалога (а фактически сам Платон) получают различные знания о любви. (Ниже я буду обсуждать, почему эти знания герои диалога излагают как бы не форме научных знаний: это или вроде бы ни к чему не обязывающие размышления или даже вообще фантазии).

                Еще один признак схем: как правило, они могут быть стать объектами оперирования, в том смысле что схемы имеют определенное строение, их можно анализировать, на основе одних схем можно создавать другие и т. п. 

                Следующая важнейшая особенность схем - они являются самостоятельными предметами, что осознается даже в этимологии этого термина (от греческого scema - наружный вид, форма). Предложим следующее рабочее определение схемы: схема - это самостоятельный предмет, выступающий одновременно как представление (или изображение) другого предмета. Понятно, что схема может быть использована и в функции модели (как известно, модель - это объект, употребляемый вместо другого объекта), но схема, все же не совпадает с моделью. Для схемы существенна именно предметность: схема и сама самостоятельный предмет и представляет другой предмет, это, так сказать, предмет в квадрате. В качестве первого предмета (корня) схема выступает как источник знаний, в качестве второго (самого квадрата) позволяет переносить знания с одного предмета на другой.

                Может возникнуть вопрос о том, как формируются схемы. Некоторый свет на него проливает реконструкция формирования одной из самых первых наративных схем - представлений о душе. Нетрудно сообразить одну из возможных психологических предпосылок изобретения представления об архаической душе. Ею, например, могло быть наблюдение за птицами, вылетающих из своих гнезд и возвращающихся назад. Кстати, образ души-птицы (наряду с душой-бабочкой, душой-тенью) является достаточно расспространенным в древнем мире. Формирование представления о теле, как доме (гнезде) для души - естественное следствие принятия идеи души-птицы. Труднее объяснить, как данный птичий образ души был принят человеком. Думаю тут сыграли свою роль несколько моментов: языковые игры-отождествления, в которых (естественно, без всяких на то оснований) человек назывался птицей, воображение, идущее вслед за речью, сновидения, где языковые отождествления могли воплотиться в реальные визуальные образы "человека-птицы", попытки слушателей понять реальность, о которой шла речь. Но вернемся к схемах Платона и Галилея. Имеет смысл рассмотреть тот способ, на основе которого Платон получает на схемах новые знания. Рассмотрим для этого историю (рассуждение) об андрогинах.

                Сначала рассказывается сама история, а именно то, как Зевс рассек андрогины пополам. Затем половинки андрогинов отождествляются с мужчинами и женщинами или с разными мужчинами. Наконец, влюбленным мужчинам и женщинам приписывается стремление к поиску своей половины, поскольку их происхождение от андрогинов требует воссоединение целого. Кант тот час же бы уцепился, например, за категории “часть-целое”, “любвь” и “пол”, чтобы сказать, что это априорные начала, применение которых к реальным объектам (людям) и потребовало схемы андрогина. Платон рассуждал бы иначе: с помощью “правдоподобной” истории об андрогине душа вспоминает совершенную идею любви, которая создана творцом. А я, естественно, вижу в рассуждении героя диалога свое. Откуда, спрашивается, Платон извлекает новое знание о любви? Он не может изучать (созерцать) объект, ведь платонической любви в культуре еще не было, а обычное понимание любви было прямо противоположно платоновскому. Платон утверждал, что любовь - это забота о себе каждого отдельного человека, а народное понимание языком мифа гласило, что любовь от человека не зависит (она возникает, когда Эрот поражает человека своей золотой стрелой); Платон приписывает любви разумное начало, а народное - только страсть;  Платон рассматривает любовь как духовное занятие, а народ - преимущественно  как телесное и т. п. Новое знание Платон получает именно из схемы, очевидно, он ее так и создает, чтобы получить такое знание. Но относит Платон это знание, предварительно модифицировав его (здесь и потребовалось отождествление), не к схеме, а к объекту рассуждения, в данном случае, к любви. Возникает вопрос: на каких основаниях, ведь объекта еще нет? Платон бы возразил: как это, нет объекта, а идея любви, ее творец создал одновременно с Космосом и душа созерцала совершенную любовь, когда пребывала в божественном мире.

                Но я не Платон и должен повторить. К моменту создания “Пира” платонической любви еще не было. Следовательно, я могу предположить лишь одно: Платон полагает (современный инженер сказал бы - проектирует) новое представление о любви и именно для этого ему нужна схема. Она задает, а не описывает новый объект; полученные на схеме знания приписываются этому объекту, конституируя его. То же самое можно утверждать и относительно других платоновских схем. Рассмотрим теперь второй пример - схемы в “Беседах” Галилея.   

                Исследования В.Зубова показывают, что в основании всех поисков Галилея, позволивших ему получить новые знания о движении (свободном падении тела), лежит заимствованная им у средневекового логика Николая Орема “схема треугольника скоростей”. В этой схеме один катет прямоугольного треугольника изображает пройденное время, а другой максимальную скорость, достигнутую при свободном падении тела (прямые внутри треугольника , параллельные этой максимальной скорости - это мгновенные скорости в определенный момент времени падения). На оремовской схеме Галилей получает исходное знание, о том, что скорость падающего тела увеличивается равномерно, которое он кладет в основание всех дальнейших доказательств *.  Далее, отталкиваясь от той же схемы, Галилей получает еще два знания: что все тела должны падать с одинаковой скоростью независимо от их веса и что вес тела расходуется не на поддержание движения, а только на его приращение (Аристотель утверждал обратное: что скорость падения прямо пропорциональна весу падающего тела и что для поддержания равномерного движения тела необходимо постоянно прикладывать определенную силу). Наконец, еще одно

 

______________________

                * “Поэтому, - пишет Галилей, - когда я замечаю, что камень, выведенный из состояния покоя и падающий со значительной высоты, приобретает все новое и новое приращение скорости, не должен ли я думать, что подобное приращение происходит в самой простой и ясной для всякого форме? Если внимательно всмотримся в дело, то найдем, что нет приращения более простого, чем происходящее всегда равномерно. К такому заключению мы прийдем, подумав о сродстве понятий времени и движении” [2; с. 292 ].

 

знание (“Если тело, выйдя из состояния покоя, падает равномерно ускоренно, то расстояния, проходимые им за определенные промежутки времени, относятся между собой, как квадраты времни”) Галилей получает, доказывая геометрическим путем равенство треугольника скоростей “прямоугольнику скоростей” , то есть равенство равноускоренного движения равномерному движению со средней скоростью падения [2; с. 311-315]. Рассмотрим теперь способ получения данных знаний.

                Первое исходное знание Галилей получает примерно так же, как Платон. Он доказывает, что предположение о равномерном приращении скорости падающего тела является наиболее естественным и соответствующем природе изучаемого явления. Другими словами, схема треугольника скоростей построена так, чтобы приписать падающему телу данное соотношение.   

                По-другому получаются второе и третье знания. Почему, рассуждает Галилей (смотри нашу реконструкцию [ 7 ]), нельзя считать, что вес тела тратится на поддержание его постоянной скорости. А потому, что в этом случае нельзя объяснить ускорение тела при падении, ведь тогда пришлось бы считать, что по мере падения и вес тела постоянно возрастает. Почему все тела падают с одинаковой скоростью независимо от их веса? А потому, что в треугольник скоростей входят только два параметра - скорость тела и пройденное время, а параметр веса не входит, следовательно, от веса тела скорость не зависит. Как мы видим, новые знания здесь получаются не прямо из оремовской схемы, но в связи с ней. В данном случае схема помогает организовать соответствующие рассуждения. 

                Наконец, четвертое знание получается при отождествлении оремовской схемы с определенной геометрической фигурой. На основе полученного в геометрии знания о равенстве фигур далее создается новое знание о свободном падении. То есть новое знание здесь создается в два этапа: сначала в геометрии, затем в механике, но и там и там объекты задаются с помощью схемы треугольника скоростей.

                Если Платон в обосновании своих знаний апеллирует к идеям, то Галилей - к устройству природы как “написанной на языке математики”. В частности, в “Диалоге о двух главнейших системах мира” Галилей пишет: “Но если человеческое понимание рассматривается интенсивно и коль скоро под интенсивностью разумеют совершенное понимание некоторых суждений, то я говорю, что человеческий интеллект действительно понимает некоторые из этих суждений совершенно и что в них он приобретает ту же степень достоверности, какую имеет сама Природа. К этим суждениям принадлежат только математические науки, а именно геометрия и арифметика, в которых божественный интеллект действительно знает бесконечное число суждений, поскольку он знает все. И что касается того немногого, что действительно понимает человеческий интеллект, то я считаю, что это знание равно божественному в его объективной достоверности, поскольку здесь человеку удается понять необходимость, выше которой не может быть никакой более высокой достоверности” [3; с. 89 ]*.

                Вернемся теперь проблеме определения специфических характеристик схем. Обратим внимание на контекст, в котором Платон вводит схему андрогина. Этот контекст явно игровой, участники диалога берутся прославлять на пирушке бога любви Эрота, а  Аристофан рассказывает историю, безусловно им лично сочиненную; во всяком случае такого наратива в стандарном наборе греческих мифов не было. Другими словами, отношения, устанавливаемые между выдуманной историей и отношениями возлюбленных, не являются общезначимыми, они устанавливаются тут же, в реальности беседы о любви. То есть в отличие от знака, имеющего константное общезначимое значение, схема как семиотическое образование условна, что часто и фиксируется в ее определении. Значение схемы устанавливается относительно данного контекста и реальности, в других реальностях значение схемы может быть иным. Установленное в определенном контексте значение схемы, конечно,  может сохраниться и в дальнейшем употреблении, как например, это произошло со схемой метро или схемами архаической души. В этом, не столь уж редком случае, схема, сохраняя свою функцию схемы, превращается в знак. Однако в общем случае специфическая особенность схем состоит именно в том, что их значения устанавливаются и имеют силу в  рамках определенной реальности (игровой, познавательной, общения и т. д.). 

                Еще одна важная характеристика схем - осознание ее предметности. Как я отмечал, и знак может превращаться (и постоянно превращается) в предмет, но этот момент обычно не осознается, поскольку знак используется прежде всего как средство деятельности. Напротив, строение схемы, ее предметные возможности интересуют создателя или пользователя схемы в первую очередь, поскольку именно они позволяют решить с помощью схемы определенную задачу, например, получить на схеме новое знание и отнести его к схематизируемому предмету.  

                Хотя схема, как и знак тоже включается в деятельность (синтеза и анализа или преобразования; прекрасный пример - схема метро), все же чаще с ней работают как с реальностью. Рассмотрим один пример - использование наративной схемы души. Она состоит из двух предметов: представления души, как птички, бабочки, тени и т.п. и души, как состояний человека. Возможные варианты поведения души (ушла, пришла, ушла насовсем, вышла временно, ушла на прогулку и запомнила что-то и  т. п.) извлекаются из наративной схемы не потому, что ее преобразуют, а в силу того, что это определенная реальность и человек знает, какие события в данной реальности могут происходить.

                Выделенные здесь специфические особенности и характеристики схем позволяют, в частности, понять, что такое интерпретация. Интерпретация - это процесс построения схемы, позволяющий увидеть и воссоздать за определенным текстом ( в тексте) интересующий интерпретатора предмет (реальность), причем тот же самый текст (и это принципиально) допускает и другие интерпретации. В этом смысле одни интерпретации всегда противостоят другим. Поскольку произведения искусств или науки даны нам в форме текстов, необходимое условие их понимания и дальнейшего использования - создание интерпретаций. 

               

$ 3. Онтологические и направляющие схемы. Понятие семиотического организма.

 

                Вернемся еще раз к вопросу о том, как на схемах получаются новые знания. Если иметь ввиду рассмотренные выше примеры, то приходится предположить, что новые знания получаются за счет отождествления с помощью схем двух совершенно разных предметных областей и затем приписывания видоизмененных знаний из одной области объектам другой. Действительно, рассмотрим, например, за счет чего Платон получает знание о том, влюбленные склонны искать свою половину. Он придумывает историю об андрогенах и затем, отождествляя мужчин и женщин с половинками андрогенов, приписывает влюбленным людям стремление к поиску своей половины. До Платона никому в голову не приходило отождествлять сферу любви со сферой естественных процессов, характеризующихся стремление ее единиц к воссоединению в одно целое. А что делает Галилей? Он с помощью оремовского треугольника получает возможность отождествить параметры процесса свободного падения тел (скорость и время) с геометрическими параметрами и за счет этого приписать свободному падению математические соотношения. Заметим, что в обоих случаях для отождествления должны были сложиться определенные условия: в первом уверенность, что человек должен подчиняться воле богов (Зевса), во втором - что природные процессы подчиняются математическим закономерностям (соответствующее убеждение Галилей четко высказывает в своих работах). Но в общем случае отождествление может быть и произвольным, его оправдывают задним числом. Впрочем,  Платону и Галилею (или их последователям) также приходится обосновывать сделанные отождествления. Различие лишь в одном: Платон и Галилей делают это в определенной “системе” (первый в практике любви, второй в научной практике), а при произвольном отождествлении обоснование не предполагает каких-то специальных требований.

                С семиотической точки зрения указанные на схемах отождествления и приписывание знаний объектам другой области обеспечиваются механизмами замещения и означения, которые в отличие, например, от замещений и означений в сфере атрибутивных знаний, которые в свое время проанализировал Г.П. Щедровицкий,  могут быть достаточно сложными. Как правило, в данном случае необходимым условием замещения и означения является предварительное построение системных представлений, о которых еще в 60-х годах писал Владимир Лефевр. Конкретные условия отождествления - уверенность, что люди должны подчиняться воле богов, а процессы природы математическим закономерностям, и есть пример таких системных представлений.  

                Итак, онтологические схемы это своеобразный конфигуратор, связывающий разные предметные области в новую область знаний, это средство, позволяющее транслировать, модифицируя, знания из одной области в другую. В принципе, схемы нужны до тех пор, пока в этих новых областях не осуществляется рефлексия и не создаются новые специфические понятия. Однако можно показать, что в этих новых понятиях происходит снятие соответствующих схем. Другими словами, схемы в  скрытом виде продолжают жить в понятиях.

                В общем случае в мышлении можно выделить два основных полярных процесса: образование замкнутых предметных областей (деятельности, знаний и т. п.) и процесс схематизации, постоянно конфигурирующие разные предметные области. Первый процесс получил свое осознание и технологию еще в античной философии (именно этой цели служит органон Аристотеля) и далее он каждый раз уточнялся и видоизменялся применительно ко времени и ситуации. Поэтому, когда Кант пишет, что его ”задача в своей основе вполне совпадает с задачей Аристотеля”( [4; c. 174-175] ), он вполне адекватно отражает суть дела. Второй же процесс практически не осознан до сих пор (работа Канта в данном случае является исключением) и совершенно не оснащен технологически. Только в рамках одного из направлений современной методологии (в Московском методологическом кружке) появляется интерес к осмыслению схем и схематизации.

                Подведем итог. Онтологические схемы используются для получения новых знаний, они задают объекты, к которым данные знания относятся (соответственно можно говорить об онтологическом схематизме мышления), но сами схемы, вероятно, не являются исходными началами мышления. Чтобы понять, как они возникают в мышлении, предпринем еще одну реконструкцию, теперь уже основных шагов реализации исходного замысла Платона и Галилея.   

                Почему Платона не устраивало обычное понимание любви, столь красочно описанное в античной мифологии? Прежде всего потому, что такая любовь понималась как состояние, вызываемое богами любви и поэтому независящее от воли и желаний человека. Платон однако считал, что одно из главных достоинств философа (как и вообще человека) - как раз сознательное участие в собственной судьбе (мироощущение, сформулированное Платоном в концепции “epimelia” - буквально, “заботы о себе”). Кроме того, обычно любовь понималась как страсть, охватывающая человека в тот момент, когда боги любви входили в него; как сильный аффект, полностью исключающий разумное поведение. Платон, напротив, призывал человека следовать не страстям, а действовать разумно. Разумное  построение жизни по Платону - это работа над собой, направляющая человека в совершенный мир идей, где душа пребывала до рождения человека.

                Зная Платона, нетрудно предположить, что когда он утвердился в новом понимании любви (любовь - это не страсть, а разумное чувство, оно предполагает совершенствование человека и ведет его к бессмертию), то стал излагать свое новое видение окружающим его слушателям. Но они ведь еще не пришли к новому видению любви и поэтому не понимали Платона. Более того, слушатели возражали Платону, ловя его на противоречиях и указывая различные затруднения (проблемы), возникающие, если принять новое понимание. Так они могли показать Платону, что он рассуждает противоречиво: любовь это страсть, а Платон приписывает любви разум, следовательно, любовь - это не страсть. Кроме того, могли возразить слушатели, цели любви - телесное наслаждение и деторождение, почему же Платон ничего об этом не говорит. И уж совсем непонятно, зачем пристегивать любовь к таким серьезным делам как работа над собой или “стремление блаженно закончить свои дни” (то

есть достигнуть бессмертия). Наконец, разве любовь дело рук человека, а не богов?

                В ответ на все эти, вообщем-то справедливые возражения Платон начинает сложную работу (кстати, вместе со своими оппонентами). С одной стороны, он выстраивает “логическую аргументацию”, с другой - чтобы облегчить понимание (точнее, сделать его впервые возможным),  изобретает схемы, вводящие слушателей в новую для них реальность. Так, Платон, чтобы избежать противоречия в рассуждении, вспоминает о существовании в народной мифологии разных богинь любви и настаивает на принципиальном делении Эрота на два разных типа. В этом случае, рассуждая о любви, нельзя качества одной Афродиты (Эрота) переносить на другую. (Здесь невольно вспоминается правило Аристотеля, запрещающее перенос знаний из одного рода в другой). Весьма тонко Платон выводит любовь из под действия богов. Сочиняя историю про андрогинов, он с одной стороны, санкционирует новое понимание любви актом самого Зевса, с другой, задает естественный процесс (стремление рассеченных половинок к соединению), относимый только к компетенции человека. Поистине гениальной находкой Платона является аналогия плода, вынашиваемого женщиной, с духовным плодом, то есть работой человека над собой в направлении разумной жизни, совершенствования, стремления блаженно закончить свои дни. 

                Но, могли продолжать возражения слушатели Платона, разве женщина, не покидающая женской половины и способная только на страсть, в состоянии так любить? Не смешно ли, право, требовать от нее подобного поведения!

И они были правы, имея ввиду греческую женщину того времени. Надо отдать должное Платону, он был последователен: согласившись с данным возражением, Платон меняет объект новой любви. Да, сказал он, но Вы  не учли, что высшей формой любви является не любовь мужчины к женщине, а любовь мужчины к прекрасному юноше, кстати, юноша и более восприимчим к духовной работе, а также к дружбе и совершенствованию.

                Но ведь однополая любовь осуждается в народе, продолжали настаивать некоторые спорщики. Народ заблуждается - парировал Платон, именно однополая любовь освещается Афродитой небесной. И так далее и тому подобное. Вновь и вновь слушатели возражали Платону, с каждым шагом его схемы становились все понятнее, а аргументация убедительней, пока все собрание не согласилось, что да, правильное понимание любви именно такое. Но заметим, если сравнить это понимание с исходным, оно стало другим, обросло схемами и логической аргументацией. Иначе говоря, новые знания в буквальном смысле вырастают из исходных идей, укрепляются и конкретизируются в лоне коммуникации (непонимания, споров, поисков аргументов и схем, делающих понятными утверждения мыслящего). Перейдем к Галилею.

                Используя оремовский треугольник скоростей, Галилей доказывает важную теорему о том, что пройденные при свободном падении тела расстояния относятся как квадраты времен, затраченные на прохождение этих расстояний. Это знание было получено со всей строгостью и казалось не нуждалось ни в каком обосновании (во всяком случае, в античной науке этого было достаточно). Но в формирующейся науке Нового времени сложилось новое требование - дополнительного обоснования полученных знаний в опыте, поскольку требовалось показать, что полученные знания описывают реальные процессы природы. В свою очередь подобное требование проистекало из установки использования научных знаний для овладения природными процессами (это было необходимым условием создания новой техники, включающей в качестве рабочих именно природные процессы).

                Но при том уровне технологии, которая была во времена Галилея, ни доказанное знание, ни исходное (о равномерном приращении скоростей) проверить было невозможно. Поэтому Галилей решает проверить косвенное знание о том, что все тела падают с одинаковой скоростью. Но здесь его постигла неудача: реальному опыту Галилея не поверили (его оппоненты утверждали, что трудно понять, касаются ли земли тела разного веса одновременно или нет), кроме того, Галилею были предложены контпримеры. Ему доказывали, что наблюдения подтверждают мнение Аристотеля и Леонардо да Винчи о том, что тела разного веса падают с разной скоростью, и есть вообще случаи (очень легкие тела или очень маленькие), когда падающее тело движется равномерно, а не ускоренно.

                Чтобы преодолеть данные возражения, Галилей, с одной стороны, обращается к аристотелевскому положению о зависимости скорости тела от сопротивления среды, с другой - реализуя это положение, создает еще одну дополнительную схему, описывающую взаимодействие падающего тела с воздухом. Галилей утверждает, что на падающее в воздухе тело действует выталкивающая архимедова сила и сила трения, возникающая потому, что при падении тело расталкивает частицы воздуха. Далее Галилей убедительно доказывает, что действие этих двух сил в ряде случаев (именно тех, на которые указывали оппоненты) приводит к замедлению падения вплоть до равномерного движения [2].

                Но как же, возразили оппоненты, радостно потирая руки, быть в этом случае с исходной оремовской схемой, ведь на ней держатся все доказательства Галилея? Тогда Галилей делает шаг, не менее решительный, чем в свое время Платон, заявивший,  что высшая форма любви - это любовь мужчин к прекрасным юношам. Галилей вводит представление о падении тела в пустоте, считая, что это тот самый идеальный случай, когда полностью отсутствует сопротивление среды. Отметим важность этого шага: данное знание создается как необходимое условие объективации оремовской схемы при том, что нужно сохранить и вторую схему.   

                Однако оппоненты Галилея не сдались и справедливо заметили, что Галилей пока не достиг основной своей цели - не проверил полученные знания опытом. Размышляя, как все-таки реализовать эту цель, Галилей показал, что, если бы тело падало медленно, то можно было не учитывать и архимедову силу и силу трения (в этом случае они были бы малы и ими можно было  пренебречь), то есть в этом случае свободное падение напоминало бы падение тела в пустоте. По сути, в этом пункте поисков Галилей вводит третью схему.

                Но, продолжали возражение оппоненты, тело в воздухе падает быстро, а не медленно. Последний ход (изобретение) Галилея ставит точку в споре: он утверждает, что скатывание тела по наклонной плоскости представляет собой частный случай падения тела (четвертая схема). Доказав это, Галилей изготавливает такую наклонную плоскость, на которой падение тела происходит замедленно (чтобы свести к минимуму трение поверхности шара о наклонную плоскость, Галилей отполировал и шар и наклонную плоскость), и затем проводит решающий опыт. Он измеряет расстояния, пройденные шаром по наклонной плоскости за  два последовательных промежутка времени, и, разделив величины этих расстояний получает нужное ему соотношение (то есть отношение этих величин оказалось равным отношению соответствующих квадратов времен).

                Итак, мы видим опять, что новые знания (в данном случае естественнонаучные) получаются на схемах (или в связи со схемами) и в контесте коммуникации, причем и сами схемы, кроме исходной, создаются в этом контексте. Естественно, я не отрицаю использование в этом процессе и правил логики и научных доказательств, однако объединяет и организует все движение мысли именно схемы. Теперь исключительно важный вопрос: какую роль схемы играют в коммуникации?  Очевидно, что они используются не только для задания объектов. Здесь более важная другая их функция - создание особой реальности, то есть системы событий, позволяющих направить внимание и понимание слушателей (оппонентов), помогающих им принять новые представления, понять аргументацию, двигаться вместе с автором новой мысли и т. п. В дальнейшем схемы, выполняющие такие функции, я буду называть “направляющими”. Помимо общих для всех схем признаков (ни откуда не выводиться, выступать как объекты оперирования, служить источниками последующих рассуждений) направлящие схемы имеют, как мы видим, и специфические.

                Направляющие схемы существуют в особом контексте. Его структура задается по меньшей мере следующими элементами: наличие новой мысли и коммуникации по ее поводу, различие позиций участников коммуникации (один излагает новую мысль и аргументирует ее разными способами, другой старается понять, возражает, полемизирует), стремление “ведущего” диалог (например, Платона или Галилея) так повлиять на своих слушателей, чтобы они поняли и приняли новую реальность (видение, знание, представление). Нужно подчеркнуть, что направляющие схемы, как правило, не создаются заранее, а выращиваются в процессе мышления-коммуникации. В этом же процессе выращиваются (изобретаются), усложняются и укрепляются (в смысле обоснования) как новые знания, так и новые объектные представления, частично заданные по материалу в тех же схемах (онтологических). В итоге по продукту часто совершенно невозможно различить, какой вклад дали онтологические схематизации и объектные построения , а какой коммуникация.

                Различение двух типов схем (на онтологические и направляющие), на наш взгляд, позволяет иначе взглянуть и на другие проблемы методологии и философии. Например, по-новому истолковать содержание и пафос ряда известных современных работ по философии. Но прежде чем я проиллюстрирую последнее утверждение, рассмотрим направляющие схемы подробнее.

Типы коммуникаций, естественно,  бывают разные, соответственно этим типам различаются и направляющие схемы. Один случай, когда “ведущий”, подобно Платону приглашает слушателей последовать за ним в новый мир (работы над собой и духовной любви). Другой, когда “ведущий” навязывает слушателям представления, которые они не хотят принимать (например, Сократ заставлял людей признать свое невежество и неразумность, что, понятно, многим не нравилось). В качестве третьего случая можно взять образовательную ситуацию; здесь педагог сознательно пытается передать учащемуся новые представления, причем в специальной процедуре научения. Еще один случай - юридическая коммуникация, например, следователь пытается склонить подозреваемого

сознаться в содеянном правонарушении. В романе Достоевского “Преступление и наказание” следователь Порфирий Петрович в беседах с Раскольниковым использует по меньшей мере две направлящие схемы. Он предлагает Раскольникову мысленно представить, что Раскольников и есть тот самый человек, который имеет право на убийство, а также погружает Раскольникова в реальность, где предполагается, что о его преступлении Порфирию Петровичу

абсолютно все известно. В результате, проживая события, заданные этими направляющими схемами, и размышляя над смыслом своего поступка, Раскольников настолько меняется, в такой степени не может переносить свое состояние, что сознается в преступлении (заметим, что с формально-логической точки зрения признание есть определенное знание). Особым типом коммуникации является автокоммуникация, то есть беседа и диалог с самим собой. Здесь мышление и его коммуникационный контекст сливаются в одно целое, поэтому особенно трудно различать онтологические и направляющие схемы.          

                Перечисление разных типов коммуникации можно продолжать, но я ограничусь данными примерами. Важно, что в каждом из указанных случаев направляющие схемы работают иначе и выполняют разные функции. Но во всех случаях направляющая схема в отличие от онтологической задает не объект, а определенную реальность, войдя в которую, слушатель (оппонент) должен начать двигаться в направлении, желательном для “ведущего”. Правда, выше я старался показать, что сдвигается (по-новому понимает и видит) не только слушатель, но и “ведущий”; в этом смысле они осуществляют  совместное движение и приходят вовсе не туда, куда намечали прийти вначале. 

                Кстати, именно желание Платона направить понимание читателей в “Пире” в нужном направлении (уже после того, как он предварительно проделал со своми оппонентами длинный путь и нащупал необходимые схемы) заставляет его отказаться от привычных способов изложения знаний. Чтобы усыпить бдительность читателей и лишить их критического запала, Платон, во-первых, вкладывает новые знания о любви в уста участников диалога (с них как бы меньше спрос), во-вторых, придает диалогу внешне несерьезный характер. Вспомним, с чего он начинается. Собираются для беседы участники диалога и говорят, что хорошо бы сегодня не напиваться и что неплохо бы взять в качестве темы беседы прославление бога любви. Затем начинается беседа, где каждый, беря слово, или предлагает относиться к его речам не столь уж серьезно или вообще делает вид, что рассказывает почти сказку. Естественно, что в такой обстановке читатель расслаблется, забывает возражать, легко проглатывает невидимый крючок.

                Другими словами, я хочу сказать, что направлять могут не только схемы, но и жанр и даже язык произведения, поэтому вполне можно говорить о “схематизме произведения” и “языковых схеметизмах”. В этом отношении особенно показательны работы Хайдеггера. Собственно новых знаний в них вы почти не найдете, это отмечают многие комментаторы [10]. Какой же цели они служат? Прежде всего, воздействовать на сознание слушателей, чтобы они отказались от привычных способов мышления и, напротив, начали мыслить по-новому. Возьмем для примера его известную статью “Вопрос о технике”. Что в ней есть? Критика традиционного инструментального понимания техники (как средства для решения определенных задач), демонстрация того, что в современном мире природа и человек включены в “поставляющие” технологические цепочки, размышления о судьбе техники и возможности вернуться к античному пониманию “техне”, включавшего в себя , по мнению Хайдеггера, эстетическую позицию. На вопрос, что же такое техника (аналогично в других работах - что такое бытие, мышление, вещь и т. д. ), ответа нет. Зато постоянным рефреном идут утверждения о том, что техника (мышление, бытие) - это не то, что мы думаем, что мы ее не мыслим (сравни в отношении мышления: самое существенное, повторяет Хайдеггер, что “мы еще не мыслим” [ 11]), что сущность техники в ином и так далее и тому подобное. И конечно, все пронизано языковым творчеством. Например, в статье “О технике” вводится выражение “постав” (Gestel), вокруг которого разворачиваются размышления о технике.

                Если рассматривать статью Хайдеггера с привычной позиции - как изложение нового представления о технике, то полученный результат не впечатляет. Но попробуем взглянуть на нее иначе: как на работу, направляющую понимание и сознание читателя. Создавая центральную схему (“постава”), Хайдеггер, с одной стороны, лишает технократов иллюзии, что можно решить проблемы нашей техногенной цивилизации чисто техническим путем, не меняя кардинально самого человека и его отношение к природе (ведь в поставляющее производство оказались вовлечены и природа и человек), во-вторых,  заново задает вопрос о технике, делая невозможным старое ее понимание. Тем самым, Хайдеггер переориентирует нашу мысль, направляет ее на поиск иного мышления о технике. Направляет не только с помощью схем, но и сложного необычного языка, в который приходиться постоянно вдумываться (но одновременно мы продумываем суть дела).

                Рассмотренный здесь материал и реконструкции, на мой взгляд, позволяют сформулировать понятие семиотического организма. Обратим внимание, что онтологические и направляющие схемы во всех проанализированных случаях складывались в едином процессе “коммуникации - познания - объяснения - обоснования”. И употребляются они не столько сами по себе, сколько в связи друг с другом. Например, на первый взгляд, кажется, что отдельные представления о любви, вложенные Платоном в уста персонажей "Пира", совершенно не связаны между собой. Так, например, Федр утверждает, что Эрот - это бог, а Диотима это отрицает, говоря, что Эрот - гений и философ. Эриксимах помещает Эрота в природу, а Диотима показывает, что Эрот - это скорее особый философский образ жизни, что и выражает само слово "фило-софия" (любовь к мудрости). Но при более внимательном рассмотрении оказывается, что все эти отдельные представления о любви не противоречат друг другу и даже как-то связаны. Ведь философ как раз и стремится обладать красотой (гармонией) и выявлять их в своей жизни и деятельности, а также достигнуть бессмертия (то есть стать богом). Если следовать не формально-логическим критериям, а читать диалог содержательно, никаких противоречий в нем нет. Более того, каждая речь вносит в понимание любви свой смысл и окраску, образуя в целом единую платоническую концепцию любви.

                Поясняя в другом диалоге ("Федр") применный им метод познания любви, включающий два вида мыслительных способностей, Платон пишет: "Первый - это способность, охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно, чтобы давая определение каждому, сделать ясным предмет поучения. Так поступили мы только что, говоря об Эроте: сперва определили, что он такое, а затем, худо ли, хорошо ли, стали рассуждать; поэтому-то наше рассуждение вышло ясным и не противоречило само себе.... Второй вид - это, наоборот, способность разделять все на виды, на естественные составные части" [109, с. 176].

                П.Гайденко связывает этот метод с разработанным Платоном диалектическим методом, позволявшим строить то, что мы в современном научном языке называем "системой научных понятий". Однако Платон в своих исследованиях, естественно, говорит не о системе понятий (понятие системы возникло только в Новое время), а о "едином и многом". Чтобы понять, что Платон имеет в виду, необходимо пояснить его взгляды.

                Платон, как известно, исходит из убеждения в существовании подлинного мира идей и другого, по сути неподлинного, мира вещей. Вышел он на такую "картину мира", разрешая ситуацию противостояния двух лагерей, сложившихся в греческой культуре - софистов и элеатов. И те и другие, рассуждая, пришли к совершенно разным выводам. Софисты были уверены, что познание и знание субъективны, что ничего определенно утверждать невозможно и относительно любой вещи можно получить любое знание, например, что движение существует и не существует, что мир возник и существовал вечно и т.п. Возражая против такого понимания, элеаты утверждали, что людям только кажется, что в мире что-то меняется, на самом же деле, говорили они, ничто не изменяется, а существует лишь тождественное самому себе целое. В поэме "О природе" Парменид пишет:

 

                Люди о двух головах. Беспомощно ум их блуждает.

                Бродят они наугад, глухие и вместе слепые...

                Без сущего мысль не найти - она изрекается в сущем,

                Иного не будет и нет: ему же положено роком -

                Быть неподвижным и целым. Все прочее - только названья:

                Смертные их сочинили, истиной их почитая... [10, с. 18].

 

                "Платон, - пишет П.Гайденко, - полностью согласен с элеатами в том, что без наличия чего-то самотождественного (иначе говоря, без принципа тождества) невозможно никакое познание" [36, с. 142-143]. И далее она цитирует Платона: "Не допуская постоянно тождественной себе идеи каждой из существующих вещей, он (человек. - П.Г.) не найдет, куда направить свою мысль, и тем самым уничтожит всякую возможность рассуждения" [110, с. 357]. То есть можно предположить, что одно из значений платоновских идей в том, что этим словом обозначены содержания, которые в рассуждениях сохраняют свою структуру. Для этого говорит Платон в "Федре" и нужны определения, позволяющие следить за тем, чтобы рассуждающий имел в виду одно и тоже, а не разное.

                Аристотель в "Метафизике" пишет по поводу происхождения идей следующее: "Платон, усвоивши взгляд Сократа, по указанной причине признал, что такие определения имеют своим предметом нечто другое, а не чувственные вещи; ибо нельзя дать общего определения для какой-нибудь из чувственных вещей, поскольку эти вещи изменяются (однако для софистов именно изменение - исходный факт и реальность, а тождественность какого-то предмета и содержания является нонсенсом. - В.Р.). Идя указанным путем, он подобные реальности назвал идеями, а что касается чувственных вещей, то об них речь всегда идет отдельно от идей и в соответствии с ними; ибо все множество вещей существуют в силу приобщения к идеям... Но только Сократ общим сторонам вещи не приписывал обособленного существования и определениям - также; между тем сторонники теории идей эти стороны обособили и подобного рода реальности назвали идеями" [6, с. 29, 223].

                Другими словами, по Аристотелю Платон превратил в самостоятельные сущности (реальности) определения или общие представления (понятия), истолковав их одновременно как источник и причину вещей. А.Лосев говорит о том же несколько иначе. Диалог "Федр", с его точки зрения, - это "учение об идеях как о порождающей модели" по отношению к вещам и миру. Именно мир идей Платон считает подлинным и божественным ("умопостигаемым"). Бессмертная душа человека в принципе принадлежит этому миру. Но при рождении она забыла подлинный мир и оказалась зависимой от тела, которое чувственно реагирует на окружающий человека мир; отсюда проистекают изменения и различные представления по поводу одних и тех же вещей. Эти внешние и обманчивые представления души, считает Платон, софисты как раз и принимают за сущность и подлинную реальность.

                В противоположность софистам Платон утверждает, что идеи не могут меняться и образуют, как бы мы сегодня сказали, своеобразную систему. Ее Платон называет "единое". Условием истинного познания мира ("размышления") является работа, направленная на уяснение единого. По Платону размышление позволяет душе припомнить мир идей, в котором она пребывала до рождения.            Другой результат познания и работы человека над собой, в том случае, если они последовательно идут до конца, то есть до полного воспоминания мира идей - возможность человеку "блаженно закончить свои дни". Под этим Платон понимает не только преодоления страха перед смертью, но приоткрывающуюся при этом возможность буквального бессмертия.

                Наконец, уяснение мира идей является условием познания обычных вещей - "многого". "Платон, - пишет П.Гайденко, - подчеркивает, что именно в силу того, что в умопостигаемом мире идеи соотнесены друг с другом, что именно в логическом плане единое есть многое, они могут быть соотнесены и с чувственными вещами и становятся предметом познания... У элеатов ведь единое выступает как начало ни с чем не соотнесенное, а потому противоположное многому, то есть миру чувственному. Чувственный же мир для них противоречив, ибо в нем вещи "соединяются и разобщаются одновременно". Платон же показывает, что это "соединение и разобщение", то есть единство противоположностей, свойственно и миру умопостигаемому (то есть тому , что элеаты называют единым) и что лишь благодаря этому единое может быть именуемым, и познаваемым... Платон, таким образом, ставит идеи в отношение одна к другой и показывает, что только единство многого, то есть система, составляет сущность умопостигаемого мира и она есть то, что может существовать и быть познаваемо" [36, с. 161-162].

                Этот краткий обзор взглядов Платона позволяет нам понять, как действовал автор "Пира". Он мыслит любовь как идею - единое, а различные представления о любви, высказываемые участниками диалога - это многое. Задавая любовь как “единство многого”, Платон, как бы мы сказали сегодня, строит теоретический предмет. В нем различные характеристики любви с помощью схем и рассуждений непротиворечимо объединяются в рамках единой идеи платонической любви. Иначе говоря, представления и знания о любви, зафиксированные в онтологических схемах, относятся к одному объекту изучения, связаны между собой. 

                Так вот, все подобные семиотические образования (онтологические и направляющие схемы, а также полученные на них знания), генетически связанные процессом “коммуникации - познания - объяснения - обоснования”, я буду называть семиотическими организмами (семиоргами). Отметим, что семиотические образования, входящие в семиорг, получены в ситуациях разрыва, причем разрешение одних ситуций разрыва предопределило возникновение других. Все эти образования функционируют не независимо друг от друга; они находятся, так сказать, в единой “семиотической среде”. Одни схемы вводятся в связи с другими, ряд схем задают контексты для других схем, часто отдельные схемы и знания объединяются на основе конфигурирующих схем и т. д. Таким образом, в семиотическом организме отдельные знаки, схемы и знания функционируют не сами по себе, а находятся в различных отношениях друг с другом. Но эти отношения не лежат на поверхности, их можно выявить, реконструируя генезис семиотического организма и ряд других процессов - коммуникации, познания, обоснования и т. п.   В этом смысле до тех пор пока не проведена соответствующая реконструкция, семиотический организм представляет собой скорее виртуальное образование, хотя на поверхности мы видим произведение искусства или науки, проект, некоторый дискурс, наратив и т. п. Примером одного из самых первых семиорга являются схемы и знания архаического человека, основанные на идее души. Исследования показывают, что с определенного момента развития архаического общества (племени, рода), представления о душе становятся ведущими, с их помощью осознаются и осмысляются все прочие явления и переживания, наблюдаемые архаическим человеком. Например, часто наблюдаемое внешнее сходство детей и их родителей, зависимость одних поколений от других, наличие в племени тесных родственных связей, соблюдение всеми членами коллектива одинаковых правил и табу осознается как происхождение всех душ племени от одной исходной души (человека или животного) родоначальника племени, культурного героя, тотема. Поскольку души неуничтожимы, постоянно поддерживается их родственная связь с исходной душой и все души оказываются в тесном родстве друг с другом.

                Однако, ряд наблюдаемых явлений "ставил" для архаического сознания довольно сложные задачи. Что такое, например, рождение человека; откуда в теле матери появляется новая душа - ребенка? Или почему тяжело раненное животное или  человек умирают, что заставляет их душу покинуть тело раньше срока? Очевидно не сразу архаический человек нашел ответы на эти вопросы, но ответ, нужно признать, был оригинальным. Откуда к беременной женщине, "рассуждал" архаический человек, приходит новая душа? От предка-родоначальника племени. Каким образом он посылает ее? "Выстреливает" через отца ребенка; в этом смысле брачные отношения - ни что иное, как охота: отец - охотник, мать - дичь; именно в результате брачных отношений (охоты) новая душа из дома предка переходит в тело матери. Аналогичное убеждение: после смерти животного или человека душа возвращается к роду, предку племени. Кто ее туда перегоняет? Охотник. Где она появится снова? В теле младенца, детеныша животного. На барельефе саркофага, найденного в Югославии, изображены: древо жизни, на ветвях которого очевидно изображены кружочками души, рядом стрелок, прицеливающийся из лука в женщину с ребенком на руках (судя по нашей интерпретации, это отец ребенка), слева от этой сцены нарисован охотник на лошади, поражающий копьем оленя.

                Короче, все основные представления в архаической культуре основаны на одной идее - души и получены в процессах оперирования и усложнения исходной схемы души. То есть эти представления образуют семиотический организм.