11. ФУНКЦИОНАЛЬНО-СТИЛЕВАЯ ТИПОЛОГИЯ ТЕКСТОВ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 

Самой масштабной и влиятельной лингвистической типологией текстов можно считать функционально-стиле­вую. Она рассматривает тексты не с одной какой-либо стороны, а в совокупности их содержательных и формаль­но-языковых свойств. При этом каждый текст воплощает в себе признаки функционального стиля в наиболее пол­ном виде. С этой точки зрения можно сказать, что функ­циональный стиль — это определенный тип текстов.

Функционально-стилевая типология охватывает прак­тически все тексты, рассматривая их во всем многооб­разии содержательных и языковых, стилевых призна­ков. Любой текст можно отнести к тому или иному стилю: статья в научном журнале — научный стиль, в газете — публицистический, разговоры в семье, в школе на пе­ремене и т. п. — разговорно-обиходный стиль, стихо­творение, рассказ — художественный стиль и т. д.

Функционально-стилевую классификацию можно представить следующим образом:

 

Функциональный стиль — это самая широкая, общая категория.

Что же представляет собой функциональный стиль? Общение неоднородно, оно подразделяется на мно­го сфер, много областей.

Речь адвоката в суде, доклад в научном кружке, стихотворение, открытое письмо и т. д. — все рече­вые жанры выполняют разные содержательные, сти­листические задачи, поэтому различен их язык, ре­чевая форма.

Но есть задачи (функции), объединяющие группы речевых жанров, свойственные всему языку. Изве­стно, что язык существовал вначале только в уст­ной форме — исконном и естественном его качестве. На этой стадии ему была свойственна единствен­ная функция — функция общения. Затем в ответ на запросы общества, общественной практики появля­ется необходимость регламентировать жизнь внут­ри государства, заключать договоры с соседями. В результате развивается официально-деловая функ­ция языка и формируется деловая речь. Появляют­ся и другие функции — научно-информативная, фор­мирующая научный стиль, агитационно-коммуни­кативная, дающая начало газетно-публицистической речи, эстетическая, формирующая язык художест­венной литературы. Каждая функция требует от языка особых качеств, например точности, объективности, образности и др. И язык с течением времени выра­батывает соответствующие качества. Так происходит развитие, дифференциация языка и формирование функциональных стилей.

Что такое функциональный стиль

Функциональный стиль — это разновидность лите­ратурного языка, выполняющая определенную фун­кцию в общении. Поэтому стили называются функ­циональными. Если считать, что стилю свойственны пять функций (среди ученых нет единогласия по по­воду количества функций, присущих языку), то вы­деляются пять функциональных стилей: разговорно-обиходный, научный, официально-деловой, газетно-публицистический, художественный.

Функциональные стили обусловливают стилистическую гибкость языка, многообразные возможно­сти выражения, варьирования мысли. Благодаря им язык оказывается способным выразить сложную на­учную мысль, философскую мудрость, начертать за­коны, отобразить в эпопее многоплановую жизнь народа.

Выполнение стилем той или иной функции — эс­тетической, научной, деловой и т. д. — накладывает глубокое своеобразие на весь стиль. Каждая функция — это определенная установка на ту или иную манеру изложения — точную, объективную, конкретно-изо­бразительную, информативно-деловую и т. д. И соот­ветственно с этой установкой каждый функциональ­ный стиль отбирает из литературного языка те слова и выражения, те формы и конструкции, которые могут наилучшим образом выполнять внутреннюю задачу дан­ного стиля. Так, научная речь нуждается в точных и строгих понятиях, деловая тяготеет к обобщенным на­званиям, художественная предпочитает конкретность, изобразительность.

Однако стиль — это не только способ, манера из­ложения. За каждым стилем закреплен и свой круг тем, свое содержание. Разговорный стиль ограничивается, как правило, обиходными, бытовыми сюжетами. Офи­циально-деловая речь обслуживает суд, право, дип­ломатию, отношения между предприятиями и т. д. Газетно-публицистическая речь тесно связана с поли­тикой, пропагандой, общественным мнением.

Итак, можно выделить три особенности функцио­нального стиля: 1) каждый функциональный стиль от­ражает определенную сторону общественной жизни, имеет особую сферу применения, свой круг тем; 2) каж­дый функциональный стиль характеризуется опреде­ленными условиями общения — официальными, не­официальными, непринужденными и т.д.; 3) каждый функциональный стиль имеет общую установку, глав­ную задачу речи.

Эти внешние (экстралингвистические) признаки оп­ределяют языковой облик функциональных стилей.

Первая особенность заключается в том, что каж­дый из них располагает набором характерных слов и выражении. Так, обилие терминов, специальной лек­сики в наибольшей степени характеризует научный стиль. Разговорные слова и выражения свидетельст­вуют о том, что перед нами разговорная речь, разговорно-бытовой стиль. Художественная речь изоби­лует образными, эмоциональными словами, газетно-публицистическая — общественно-политическими терминами. Это не значит, конечно, что функцио­нальный стиль сплошь состоит из характерных, спе­цифичных для него слов. Напротив, в количествен­ном отношении доля их незначительна, но они со­ставляют самую существенную ее часть.

Основная же масса слов в каждом стиле — это нейтральные, межстилевые слова, на фоне которых и выделяется характерная лексика и фразеология. Межстилевая лексика — хранительница единства ли­тературного языка. Будучи общелитературной, она объединяет функциональные стили, не позволяя им превратиться в специальные, трудно понимаемые языки. Характерные же слова составляют языковую специфику стиля. Именно они определяют его язы­ковой облик.

Общими для всех функциональных стилей явля­ются и грамматические средства. Грамматика языка едина. Однако в соответствии со своей установкой каждый функциональный стиль по-своему исполь­зует грамматические формы и конструкции, оказывая предпочтение тем или иным из них. Так, для офи­циально-делового стиля, который отталкивается от всего личностного, весьма характерны неопределен­но-личные, возвратные конструкции, страдательные обороты (прием производится, справки выдаются, об­мен денег проводят). Научный стиль предпочитает пря­мой порядок слов в предложениях. Публицистиче­скому стилю свойственны риторические фигуры: анафоры, эпифоры, параллелизмы. Однако и по от­ношению к лексике, и особенно по отношению к грамматике речь идет не об абсолютном, а об от­носительном закреплении за тем или иным стилем. Характерные для какого-либо функционального стиля слова и грамматические конструкции могут быть употреблены и в другом стиле.

В языковом отношении функциональные стили раз­личаются и с точки зрения образности, эмоциональности. Возможности и степень образности и эмоциональности в разных стилях неодинаковы. Эти ка­чества не характерны в принципе для научного и официально-делового стилей. Однако элементы об­разности, эмоциональности возможны в некоторых жанрах дипломатии, в полемических научных сочи­нениях. Образны даже некоторые термины. Напри­мер, странная частица в физике называется так по­тому, что она действительно ведет себя необычно, странно.

Другие функциональные стили более благосклон­ны к эмоциональности и образности. Для художест­венной речи это одна из главных языковых особен­ностей. Художественная речь образна по своей при­роде, сущности. Иной характер имеет образность в публицистике. Однако и здесь это одно из важных сла­гаемых стиля. Вполне предрасположена к образности и особенно к эмоциональности и разговорная речь.

Важная характеристика функциональных стилей — степень индивидуализированности речи. Любая речь в той или иной мере стандартизирована. Нам, на­пример, не надо изобретать формулы приветствия, прощания. Они существуют в готовом виде (здрав­ствуй, прощай, до свидания, привет). Своеобразные пра­вила речевого поведения, правила построения тек­ста существуют в каждом функциональном стиле. И они облегчают пользование языком, экономят ре­чевые усилия. Но, с другой стороны, речевая стан­дартизация ограничивает свободу самовыражения, индивидуальность речи. Вот по этим взаимосвязан­ным и взаимопротивопоставленным признакам — сте­пени стандартизованности и степени индивидуали­зированности речи — и различаются функциональ­ные стили.

В наибольшей степени регламентированы и наи­менее индивидуальны деловая и научная речь, осо­бенно первая. Личностное, индивидуальное прояв­ляется здесь очень слабо. Наиболее индивидуальна художественная речь. Именно здесь открывается про­стор для самовыражения художника. И здесь край­не неуместны штампы. Закон художественной речи — индивидуальность, неповторимость. С этой точки зре­ния художественный стиль резко противопоставлен официально-деловому.

Второе место по степени индивидуальности языка занимает публицистика. Она также избегает штам­пов, но вполне терпима к речевым стандартам, осо­бенно если они выразительны, эмоциональны, на­пример: белое безмолвие, над схваткой, пир во время чумы.

Особое место на шкале "индивидуальность — стандартизованность" занимает разговорно-бытовая речь. Как показал научный анализ, она в высокой сте­пени регламентирована, автоматизирована. Именно этим объясняется быстрота и легкость естественного, непринужденного общения. Как жизнь? Что нового? Как поживаете? Из подобных оборотов складыва­ется обиходная разговорная речь. И они вполне от­вечают задачам, нормам этого функционального стиля.

Нормы функционального стиля тоже важная его ха­рактеристика. Есть нормы языка. Они обязательны и едины для всех стилей. Ни в каком стиле нельзя пи­сать и говорить "инциндент, констатировать" (вме­сто инцидент, констатировать). Однако есть и стиле­вые нормы, определяющие употребление в нем слов, выражений, форм. Эти нормы меняются от стиля к стилю. Например, в живой разговорной речи неуме­стны канцеляризмы (Я проживаю в лесном массиве). Не­уместны они и в других стилях, но вполне естественны в официально-деловой речи.

Общая функция стиля реализуется в жанрах, ко­торые приспособлены для выполнения внутренней за­дачи, установки данного стиля. Поэтому у каждого фун­кционального стиля свой набор речевых жанров. Осу­ществляя функцию стиля, каждый жанр делает это по-своему. Жанры сохраняют общие черты функцио­нального стиля, но характеризуются особой компо­зиционно-речевой структурой и особенностями упот­ребления языка. Так происходит внутренняя диффе­ренциация стилей, приводящая к определенному набору жанров. Например, художественный стиль— это эпос, лирика, драма, роман, повесть, рассказ, поэма, стихотворение и т. д.

Таким образом, каждый функциональный стиль — это особая влиятельная сфера литературного язы­ка, характеризующаяся своим кругом тем, своим на­бором речевых жанров, специфической лексикой и фразеологией. Каждый функциональный стиль — это своеобразный язык в миниатюре: язык науки, язык искусства, язык законов, дипломатии. А все вместе они составляют то, что мы называем русским ли­тературным языком. И именно функциональные стили обусловливают богатство и гибкость русского язы­ка. Разговорная речь вносит в литературный язык жи­вость, естественность, легкость, непринужденность. Научная речь обогащает язык точностью и строго­стью выражения, публицистика — эмоционально­стью, афористичностью, художественная речь — об­разностью.

И само развитие русского языка протекает под знаком функциональных стилей, которые непрерывно взаимодействуют. Книжно-письменные стили ожив­ляются включением в них элементов разговорной ре­чи. В разговорную речь в свою очередь проникает эле­мент книжно-письменных стилей. Происходит посто­янный процесс взаимодействия стилей, который определяет в конечном счете развитие русского ли­тературного языка.

Рассмотрим кратко каждый из функциональных стилей.

Расскажите об особенностях и нормах функциональных стилей.

Разговорная речь

Для осуществления подлинно разговорной речи не­обходимы три условия. Первое из них — отсутствие официальных отношений между участниками общения. Одно дело разговор с приятелем, другое — с учите­лем, директором, вообще с малознакомым человеком. Сравним две реплики:

— Здорово, Юрка, проснулся?

— Здравствуйте, Юрий. Извините, что звоню так рано. Не разбудил ли я вас?

Официальные отношения между говорящими резко меняют стиль общения, лексику, форму обращения, строй предложений. Поэтому подлинно разговорная речь возможна в том случае, если между говорящими существуют неофициальные отношения.

Второе условие осуществления собственно разго­ворной речи — непосредственность общения. Говоря­щий прямо и непосредственно обращается к собесед­нику. Между ними нет посредников. Каждый непос­редственно реагирует на реплики другого. И именно непосредственность общения отличает диалог в худо­жественном произведении от диалога в собственно раз­говорной речи. Вот, например, отрывок из рассказа А. И. Куприна "Интервью":

— Я сотрудник газеты "Сутки" — Бобкин...  Вот моя карточка. Многочисленные читатели нашей газеты дав­но горят желанием узнать, над какой новой пьесой ра­ботает теперь ваше гениальное перо. Какие новые жгу­чие образы лежат в вашем неистощимом портфеле...

— Фу-ты  — тяжело вздыхает Крапивин. — Ниче­го я не пишу. Никакие не образы... Отвяжитесь вы от меня...  господин Трепкин.

— Ну, хоть не содержание, а только заглавие, — мо­лит медовым голосом репортер.

— И заглавия нет никакого "Суматоха в коридоре, или Храбрый генерал Анисимов"... "Жучкина подозрительность"... "Две пары ботинок и ни одного шофера"... "Красавица со шпанской мушкой". Молодой человек, оставьте меня в покое. Я вам это серьезно советую в ваших же интересах. Уйдите, господин Дробкин.

— Ха-ха-ха, — смеется подобострастно репортер и быстро чиркает что-то в записной книжке. <...>

Яркий, живой диалог. Однако кроме говорящих в нем присутствует и автор, комментирующий выска­зывания собеседников: тяжело вздыхает Крапивин; мо­лит медовым голосом репортер; смеется подобострастно репортер...

В художественном произведении диалог констру­ируется, сочиняется в соответствии с творческим замыслом писателя и в расчете на читателя. Конст­руируется так, чтобы он был понятен читателю, что­бы двигал действие, развивал сюжет, характеризовал персонажи Например, ироническое, пренебрежитель­ное отношение драматурга к репортеру подчерки­вается тем, что он постоянно перевирает его фамилию: вместо Бобкин — Трепкин, Дробкин и т. д. Бу­дучи правдоподобным, диалог в художественном про­изведении все же искусствен, сочинен. Это не по­длинная разговорная речь, а преображенная, пре­образованная писателем.

Естественная же разговорная речь всегда неподго­товленная, импровизированная. И это третье обязатель­ное условие, необходимое для подлинной разговор­ной речи. Для нее характерны переспросы, перебивы, неполнота, вставки типа Ты... это самое... физикой будешь заниматься?, заполняющие паузы и позволя­ющие подобрать нужное слово. Все это — следствие неподготовленности разговорной речи. И вполне уме­стно в ней. С неподготовленностью речи связана и боль­шая роль в ней мимики, жестов, интонации и ситу­ации общения. Они восполняют то, что не выражено в кратких репликах диалога, но ясно из ситуации, зна­комой обоим говорящим.

Таким образом, разговорную речь можно опреде­лить как неофициальную речь в условиях непосред­ственного общения, следовательно, заранее не под­готовленную, диалогическую, устную.

Как и любой другой функциональный стиль, раз­говорная речь характеризуется особой сферой приме­нения, своим кругом тем. Это прежде всего бытовые, обиходные темы, например: погода, здоровье, цены, покупки, новости, происшествия. Эти и подобные им сюжеты наиболее естественны в разговорной речи. Об­суждение политических событий, научных открытий, театральных постановок, литературных новинок так­же, конечно, возможно, и форма такого обсуждения подчинена правилам разговорной речи. Однако в по­добной речи много книжных слов, что сближает ее с книжными стилями — научным, публицистическим и другими.

Итак, главная установка разговорной речи — ус­тановка на непринужденное, естественное, неподго­товленное общение. Эта установка в совокупности с условиями реализации разговорной речи и определяет ее языковой облик.

Каждый стиль по-своему распоряжается словом. На­учная речь стремится строго очертить значение сло­ва, его контуры. Художественная выделяет в слове его конкретные, выразительные элементы. Основное же сематическое качество разговорного слова— размы­тость, зыбкость его значения, неопределенность се­мантических границ.

— Ох, как нравится мне эта вещь!

Слово вещь в этой фразе может означать и пиа­нино, и карандаш, и статую, и чемодан, и кино­фильм, и что угодно — предмет, явление, изделие и т.д. И это очень характерно для лексики разго­ворной речи.

Исследователи разговорной речи подразделяют ис­пользуемую в ней лексику на слова, общие для раз­говорной речи и книжных стилей, и слова, характерные только для разговорной речи.

К зоне, общей для разговорной речи и книжных стилей, относятся нейтральные слова. Они с равным успехом используются и в книжной речи, и в разго­ворной. Сюда же относятся семантические стяжения, или конденсаты, например:

вечерняя газета — вечерка;

подсобное помещение — подсобка;

тушеное мясо — тушенка;

публичная библиотека — публичка.

Для разговорной речи, стремящейся к краткости, к экономии речевых усилий, словосочетания представ­ляются избыточными, и она, как правило, заменяет их одним словом.

Слова, характерные только для разговорной речи, полно и интересно описаны в книге "Русская разго­ворная речь". Это, например, слова-дублеты, слова-указатели, слова-"губки".

Разговорная речь не стремится к точному наиме­нованию предметов, заменяя их официальные названия пусть неточными, но разговорными их подобиями — словами-дублетами. Так, вместо испаритель в холодиль­нике мы говорим: морозилка, морозильня, заморозка, где замораживают, ледничок и т. д.

Слова-указатели имеют широкое значение и могут обозначать самые разнообразные предметы. Обычно это местоимения различных типов.

— Ботинки так и не купили, значит? В чем же ты пойдешь-то?..

— Ну-у...   в тех пока пойду.

Это очень характерно для разговорной речи. Ситуация, в которой происходит разговор, известна говорящим. Поэтому нет необходимости в точном обозначении. Достаточно указательного местоиме­ния тех.

Близки к словам-указателям существительные с опу­стошенным значением — вещь, штука, дело, история.

Слова-"губки" имеют либо очень общее значение, либо неопределенное, которое конкретизируется си­туацией или контекстом. Такие слова, как губки, вса­сывают в себя разнообразные смыслы.

Например, общее значение слова времянка— "не­что временное". Однако в различных ситуациях это слово проявляет различные конкретные значения. Оно может означать временный дом, печку, лифт, лестницу, пристройку, электроприбор, установку и т. д. Ряд этот открыт, и невозможно перечислить все предметы, которые могут быть названы этим словом.

Весьма своеобразен синтаксис разговорной речи. Для него характерно обилие простых предложений, а среди них преобладают неполные предложения разнообразной структуры.

— Пожалуйста, два до Филей.

— Покажите синие.

— На Таганку я не согласен.

Неполнота предложений восполняется ситуацией, которая и делает неполные предложения понятными и естественными. Ясно, что в первом примере пас­сажир покупает два билета до Филей. Во втором дей­ствие происходит в магазине и речь идет о покупке чего-то синего. В третьей фразе говорится о билетах в Театр на Таганке.

Для структуры простых предложений характерна тен­денция не называть предмет речи, а описывать словесно его признаки.

— С транзистором за вами?

— У вас есть от насморка?

— В серой шубе здесь не проходила?

— Скоро она будет ходить на до шестнадцати.

Это типичные фразы разговорной речи, лаконич­ные и емкие. И они возможны благодаря тому, что ситуация речи, известная говорящим, позволяет опу­скать предмет именования.

Очень характерны присоединительные конструкции.

— Еду в Москву. Завтра. Оппонировать.

Начиная фразу, говорящий не имел в голове чет­кого ее плана, модели. Сначала он сообщает главное — Еду в Москву, а затем добавляет, присоединяет, как бы припоминая, новые обстоятельства (Завтра. Оп­понировать). Мысль развивается ассоциативно, отры­висто, порциями. Присоединительные конструкции воз­никают в результате неподготовленности речи, а в ху­дожественных произведениях часто используются как средство имитации разговорной речи.

Итак, разговорная речь характеризуется многими языковыми особенностями. Главная форма речи — диалог, а также диалогизированный монолог и полилог.

Разговорная речь резко выделяется среди функ­циональных стилей русского языка. Она противопо­ставлена другим — книжным стилям, противопостав­лена фактически по всем своим признакам. Книж­ная речь— подготовленная, заранее продуманная, монологическая. Разговорная — неподготовленная, неофициальная, свободная, раскованная, диалоги­ческая.

И эта противопоставленность создает благодат­ную почву для их взаимодействия, а значит, и для развития русского литературного языка в целом. Акад. Л.В Щерба называл разговорную речь кузни­цей, в которой куются словесные новшества, вхо­дящие затем во всеобщее употребление. Разговор­ная речь обогащает книжные стили живыми, све­жими словами, оборотами, конструкциями. Книжная речь в свою очередь оказывает влияние на разговор­ный язык, в который интенсивно вливаются тер­мины, например:

— Где мы можем с тобой состыковаться? Взаимодействие разговорной речи и книжных сти­лей — один из главных процессов развития русского литературного языка.

Составьте диалог в разговорном стиле, используя семан­тические стяжения, слова- дублеты, слова-указатели и слова-"губки"

Научная речь

Сфера применения научного стиля очень широ­ка. Это один из стилей, оказывающий сильное и раз­ностороннее влияние на литературный язык. Не­прекращающийся научно технический прогресс вво­дит во всеобщее употребление огромное количество терминов. Компьютер, дисплей, экология, стратосфера, инвестор, транш, солнечный ветер — эти и многие дру­гие термины перешли со страниц специальных изда­ний в повседневный обиход. Если раньше толковые словари составлялись прежде всего на основе язы­ка художественной литературы и в меньшей степени публицистики, то сейчас описание развитых язы­ков мира невозможно без учета научного стиля и его роли в жизни общества. Достаточно сказать, что из 600 000 слов авторитетнейшего английского сло­варя Уэбстера (Вебстера) 500 000 составляет специ­альная лексика.

Широкое и интенсивное развитие научно-техниче­ского стиля привело к формированию в его рамках многочисленных жанров, таких, как: статья, моногра­фия, учебник, патентное описание, реферат, аннотация, документация, каталог, справочник, спецификация, инс­трукция, реклама (имеющая признаки и публицисти­ки). Каждому жанру присущи свои индивидуально-сти­левые черты, однако они не нарушают единства на­учно-технического стиля, наследуя его общие признаки и особенности.

Какие же требования предъявляет общество к языку науки, к научным текстам и чем эти требования обус­ловлены?

Развитие точных методов исследования, коллектив­ный его характер, специфика научного мышления, стремление науки оградить себя от проникновения не­научных методов познания — все это обусловливает важнейшие стилевые особенности языка науки — преж­де всего обобщенность и отвлеченность, логичность, объективность.

Обобщенность и отвлеченность языка научной прозы диктуются спецификой научного мышления. Наука трактует о понятиях, выражает абстрактную мысль, поэтому язык ее лишен конкретности. И в этом отношении он противопоставлен языку художественной литературы.

Гипотенуза — сторона прямого треугольника, лежа­щая против прямого угла.

Датчик фиксирует изменения температуры.

В первом предложении речь идет не о конкретной гипотенузе данного, конкретного треугольника, а бе­рется общий случай, т.е. все прямоугольные треуголь­ники. Во втором предложении характеризуются все дат­чики данного типа, класса. И очень характерно исполь­зование особого вневременного, т.е. тоже обобщенного значения настоящего времени: фиксирует значит не сейчас, в данный момент, но всегда, постоянно спо­собен фиксировать.

Интеллектуальный характер научного познания обус­ловливает логичность языка науки, выражающуюся в предварительном продумывании сообщения, в моно­логическом характере и строгой последовательности изложения. В этом отношении научный стиль, как и некоторые другие книжные стили, противопоставлен разговорной речи.

Коллективный характер современных научных иссле­дований определяет объективность языка науки. Роль ав­торского "я", говорящего, в научном изложении, в от­личие, например, от художественной речи, публици­стики, разговорного стиля, весьма незначительна. Главное — само сообщение, его предмет, результаты ис­следования или эксперимента, представленные ясно, четко, объективно, независимо от тех чувств, которые испытывал исследователь во время эксперимента, в про­цессе написания научной работы Чувства и пережива­ния автора выносятся за скобки, не участвуют в речи. В современной научной статье вряд ли возможен такой текст: Этот результат мне долго не давался. Я бился над решением загадки несколько месяцев.

Точность научной речи предполагает отбор языковых средств, обладающих качеством однозначности и спо­собностью наилучшим образом выразить сущность по­нятий.

Названные требования к научному стилю опреде­ляют его языковой облик.

Лексику научной речи составляют три основных пла­ста общеупотребительные слова, общенаучные и тер­мины.

К общеупотребительной лексике относятся слова об­щего языка, которые наиболее часто встречаются в научных текстах. Например: Прибор работает как при высоких, так и при низких температурах. Здесь нет ни одного специального слова. В любом научном тексте такие слова составляют основу изложения.

В зависимости от состава читателей доля обще­употребительной лексики меняется: она уменьша­ется в работах, предназначенных для специалистов, и возрастает в сочинениях, обращенных к широкой аудитории.

Слово в научной речи обычно называет не конк­ретный, индивидуально неповторимый предмет, а класс однородных предметов, т. е. выражает не част­ное, индивидуальное, а общее научное понятие. По­этому в первую очередь отбираются слова с обобщен­ным и отвлеченным значением, например:

Химия занимается только однородными телами.

Здесь почти каждое слово обозначает общее поня­тие: химия вообще, тела вообще.

Общенаучная лексика — второй значительный пласт научной речи. Если весь лексикон научного стиля представить в виде концентрических кругов, т. е. на­ходящихся один в другом, то внешний круг соста­вит общеупотребительная лексика, а второй, внут­ренний — общенаучная лексика. Это уже непосред­ственная часть языка, или, как выражаются ученые, метаязыка науки, т. е. языка описания научных объ­ектов и явлений.

При помощи общенаучных слов описываются яв­ления и процессы в разных областях науки и техни­ки. Эти слова закреплены за определенными поняти­ями, но не являются терминами, например: опера­ция, вопрос, задача, явление, процесс, базироваться, поглощать, абстрактный, ускорение, приспособление и др.

Так, слово вопрос как общенаучное имеет значе­ние "то или иное положение, обстоятельство как пред­мет изучения и суждения, задача, требующая реше­ния, проблема". Оно используется в разных отраслях науки в таких контекстах: к вопросу о валентности; изучить вопрос; узловые вопросы; национальный вопрос; крестьянский вопрос.

Третий пласт лексики научного стиля — термино­логия. Это ядро научного стиля, последний, самый внутренний круг. Термин воплощает в себе основные особенности научного стиля и точно соответствует за­дачам научного общения.

Термин можно определить как слово или словосо­четание, точно и однозначно называющее предмет, явление или понятие науки и раскрывающее его со­держание; в основе термина лежит научно построенная дефиниция. Именно последнее обстоятельство придает термину строгость, четкость значения благодаря точ­ному раскрытию всех необходимых компонентов по­нятия.

Слова, не являющиеся терминами, не нуждаются для раскрытия своего значения в научной дефиниции. Ср., например: любовь, душа, дрожать. Их значение не­редко поясняется в толковых словарях через сино­нимы. Дрожать — сотрясаться от частых и коротких колебательных движений, трястись, испытывать дрожь.

Благодаря тому, что термин обозначает научное по­нятие, он входит в систему понятий той науки, к ко­торой он принадлежит. И нередко системность тер­минов оформляется языковыми, словообразователь­ными средствами. Так, в медицинской терминологии с помощью суффикса -ит обозначают воспалительные процессы в органах человека: аппендицит — воспале­ние аппендикса, червеобразного отростка слепой киш­ки; бронхит — воспаление бронхов.

Значительными особенностями отличается синтаксис научной речи. Необходимость доказывать, аргументи­ровать высказываемые мысли, обнаруживать причи­ны и следствия анализируемых явлений ведет к пре­имущественному употреблению сложных предложений, а среди типов сложного предложения преобладает сложноподчиненное как наиболее емкая и характер­ная для научной речи языковая форма. Например, в исследовании по эстетике читаем:

Особое и неповторимое своеобразие музыки среди дру­гих видов искусства определяется тем, что, стремясь, как и каждый вид искусства, к наиболее широкому и все­стороннему охвату действительности и ее эстетической оценке, она осуществляет это, непосредственно обраща­ясь к духовной содержательности мира человеческих пе­реживаний, которые она с необычайной силой активи­зирует в своем слушателе.

Для научного изложения характерна в целом не­личная манера. В начале века научное повествование было близко к простому рассказу о событии. Автор не­редко вел изложение от 1-го лица, рассказывал о своем состоянии, чувствах, например:

Я занимаюсь наблюдением над этими животными мною лет, мой глаз очень изощрился поэтому в способности видеть их там, где огромное большинство не заменит их даже тогда, когда на место нахождения паука обраще­но внимание наблюдателя (Вл. Вагнер).

Для современной научной речи такая манера не ха­рактерна. "Авторское я", как правило, исключается, его заменяет более скромное и объективное "автор­ское мы", означающее "мы с вами", "я и аудитория".

Длительный звук мы называем музыкальным.

Итак, мы имеем теорему...

Значение личного местоимения мы здесь настоль­ко ослаблено, что оно вполне может быть исключе­но: мы называем — называется, мы имеем теорему — име­ется теорема.

Однако неверно было бы думать, что язык науки сух, невыразителен. Выразительность его заключает­ся не во внешних словесных украшениях — ярких ме­тафорах, броских эпитетах, разнообразных риториче­ских оборотах. Красота и выразительность языка на­учной прозы — в краткости и точности выражения мысли при максимальной информативной насыщен­ности слова, в энергии мысли. "В течение столетий взаимодействуя с мощной стихией русского языка, — пишет профессор Г.П. Лыщинский, — наука сумела вы­работать великолепный собственный язык — точный, как сама наука, и лаконичный, звонкий, выразитель­ный. Я читаю, например: детерминированная система, квазиупругое тело, электромашинный усилитель, — и каж­дое такое словосочетание дает мне, специалисту, уди­вительно многостороннюю и удивительно сжатую ха­рактеристику предмета, явления, устройства. Мне ка­жется, по своей емкости и, если хотите, изяществу язык подлинной науки близок к языку поэтическо­му, и, надо полагать, не случайно современная по­эзия охотно допускает на свои страницы терминоло­гию из научного лексикона".

Итак, научный стиль — своеобразная и влиятель­ная разновидность современного русского литератур­ного языка. Если раньше литературный язык обога­щался главным образом за счет диалектов, то теперь основной источник его пополнения — терминология, специальная лексика. Вслед за новыми предметами и понятиями в наш язык мощным потоком вливаются новые слова: акселерация, алгоритм, антибиотики, ан­титело, гидропоника, голограмма, датчик, запрограмми­ровать, канцерогенный, компьютер, лазер, микрофильми­рование и тысячи других. Как правило, более 50% новых слов, приходящих в язык, — это терминологическая лексика.

Происходит не только количественное, но и ка­чественное изменение литературного языка под воз­действием научной речи. Научные термины органи­чески врастают в литературный язык, о чем свиде­тельствует их переосмысление, метафорическое использование: душевная травма, общественный резо­нанс, моральный вакуум, вирус стяжательства.

Терминология и раньше служила источником и ма­териалом образных средств языка. Но в наше время роль ее в этом отношении неизмеримо выросла. Зна­мение времени — использование терминов в поэзии.

Наша измученная земля

Заработала у вечности,

Чтоб счастье отсчитывалось от бесконечности,

А не от абсолютного нуля.

(Б. Слуцкий)

Дайте анализ диалога, составленного вами в разговор­ном стиле, используя научный стиль речи.

Официально-деловая речь

Зарождение русской официально-деловой речи на­чинается с Х в., с эпохи Киевской Руси, и связа­но с оформлением договоров между Киевской Русью и Византией. Язык договоров и других документов был именно тем языком, из которого позднее выработался литературный язык. "Канцелярский язык, — писал Г.О. Винокур, — это первая попытка челове­ка овладеть языковой стихией, подчинить себе все эти непослушные частицы, союзы, местоимения, ко­торые никак не укладываются в стройный плавный период".

Современный официально-деловой стиль относится к числу книжных стилей и функционирует в форме письменной речи. Устная форма официально-деловой речи — выступления на торжественных заседаниях, приемах, доклады государственных и общественных деятелей и т. д.

Официально-деловой стиль обслуживает сугубо офи­циальные и чрезвычайно важные сферы человеческих взаимоотношений: отношения между государственной властью и населением, между странами, между пред­приятиями, организациями, учреждениями, между лич­ностью и обществом.

Ясно, что, с одной стороны, выражаемое офици­ально-деловым стилем содержание, учитывая его ог­ромную важность, должно исключать всякую двусмыс­ленность, всякие разночтения. С другой стороны, офи­циально-деловой стиль характеризуется определенным более или менее ограниченным кругом тем.

Эти две особенности официально-делового сти­ля способствовали закреплению в нем традицион­ных, устоявшихся средств языкового выражения и выработке определенных форм и приемов построе­ния речи. Иначе говоря, официально-деловой стиль характеризуется: высокой регламентированностью ре­чи (определенный запас средств выражения и спо­собов их построения), официальностью (строгость изложения; слова обычно употребляются в своих пря­мых значениях, образность, как правило, отсутст­вует, тропы очень редки) и безличностью (офици­ально-деловая речь избегает конкретного и лично­стного).

"Язык официальный, — писал известный фран­цузский языковед Шарль Балли, — резко отличает­ся от общеупотребительной речи и обладает ярко вы­раженной социальной окраской, он владеет сово­купностью речевых фактов, служащих для того, чтобы в точных и безличных формулах выражать обстоя­тельства, которые накладывает на человека жизнь в обществе, начиная с нотариальных актов и по­лицейских уложений и кончая статьями кодекса и конституции".

Официально-деловой стиль подразделяется на две разновидности, два подстиля — официально-докумен­тальный и обиходно-деловой. В первом можно выде­лить язык дипломатии (дипломатические акты) и язык законов, а во втором — служебную переписку и де­ловые бумаги. Схематически это можно представить следующим образом:

Язык дипломатии весьма своеобразен. У него своя система терминов, у которой много общего с други­ми терминологиями, но есть и особенность — насы­щенность международными терминами. В средние ве­ка в Западной Европе общим дипломатическим язы­ком был латинский, потом французский (XVIII — начало XIX в.). Поэтому в языке дипломатии много терминов французского происхождения: атташе — дол­жность или ранг дипломатического работника; ком­мюнике — официальное правительственное сообщение по вопросам внешней политики; дуайен — лицо, воз­главляющее дипломатический корпус, старейший по времени вручения верительных грамот дипломатиче­ский представитель высшего ранга.

Есть и русские термины — русская дипломатия имеет длительную историю. К ним относятся: посол (слово использовано уже в мирной грамоте Новгорода с не­мцами в 1199 г.), посольство, поверенный в делах, на­блюдатель и др.

Только в дипломатии употребляются этикетные слова. Это обращения к представителям других государств, обозначения титулов и форм титулования: король, королева, принц, шахиншах, Его Высочество, Его Превос­ходительство и др.

Для синтаксиса языка дипломатии характерны длин­ные предложения, развернутые периоды с разветв­ленной союзной связью, с причастными и деепри­частными оборотами, инфинитивными конструкци­ями, вводными и обособленными выражениями. Нередко предложение состоит из отрезков, каждый из которых выражает законченную мысль, оформлен в виде абзаца, но не отделен от других точкой, а входит формально в структуру одного предложения. Такое син­таксическое строение имеет, например, преамбула (вступительная часть) Всеобщей Декларации прав че­ловека:

ВСЕОБЩАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА

Преамбула

Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, спра­ведливости и всеобщего мира,

принимая во внимание, что пренебрежение и презре­ние к правам человека привели к варварским актам, ко­торые возмущают совесть человечества, и что создание такого мира, в котором люди будут иметь свободу сло­ва и убеждений и будут свободны от страха и нужды, провозглашено как высокое стремление людей,

принимая во внимание, что необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспече­ния того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения,

принимая во внимание, что необходимо содействовать развитию дружественных отношений между народами,

принимая во внимание, что народы Объединенных На­ций подтвердили в Уставе свою веру в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой лич­ности и в равноправие мужчин и женщин и решили со­действовать социальному прогрессу и улучшению усло­вий жизни при большей свободе,

принимая во внимание, что государства-члены обяза­лись содействовать, в сотрудничестве с Организацией Объединенных Наций, всеобщему уважению и соблюдению нрав человека и основных свобод,

принимая во внимание, что всеобщее понимание ха­рактера этих правил и свобод имеет огромное значение для полного выполнения этого обязательства,

ГЕНЕРАЛЬНАЯ АССАМБЛЕЯ

провозглашает настоящую Всеобщую Декларацию прав человека в качестве задачи, к выполнению которой должны стремиться все народы и все государства с тем, чтобы каждый человек и каждый орган общества, постоянно имея в виду настоящую Декларацию, стремились путем про­свещения и образования содействовать уважению этих прав и свобод и обеспечению, путем национальных и меж­дународных прогрессивных мероприятий, всеобщего и эф­фективного признания и осуществления их как среди на­родов государств-членов Организации, так и среди на­родов территорий, находящихся под их юрисдикцией.

Статья 1

Все люди рождаются свободными и равными в сво­ем достоинстве и правах. Они наделены разумом и со­вестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства.

<...>

Весь этот длинный фрагмент текста (преамбула) представляет собой одно предложение, в котором аб­зацами подчеркнуты деепричастные обороты, подчи­няющие себе придаточные части.

Язык законов — это официальный язык, язык го­сударственной власти, на котором она говорит с на­селением.

Великий французский мыслитель Ш. Монтескье пи­сал: "Слова законов должны пробуждать у всех лю­дей одни и те же идеи, никогда не следует в законе употреблять неопределенные понятия, стиль законов должен отличаться точностью и краткостью".

Язык законов требует прежде всего точности. Здесь недопустимы какие-либо двусмысленности, кривотолки. При этом быстрота понимания не столь уж важна, так как заинтересованный человек прочтет нужную ему статью закона и один, и два, и три раза. Глав­ное — точность выражения мысли.

Другая важная черта языка законов — обобщенность выражения. Законодатель стремится к наиболь­шему обобщению, избегая частностей и деталей. На­пример:

Собственнику принадлежит право владения, пользования и распоряжения имуществом в пределах, установленных законом.

Для языка законов характерны также полное от­сутствие индивидуализации речи, стандартность из­ложения. Закон обращается не к отдельному, кон­кретному человеку, но ко всем людям или группам людей. Поэтому язык законов абстрагируется от ин­дивидуальных речевых особенностей людей, и поэ­тому необходима известная стереотипность изло­жения.

Служебная переписка, или промышленная коррес­понденция, относится к обиходно-деловой разновид­ности официально-делового стиля.

Французский специалист Фонтенэ, автор вышед­шего в Париже пособия по деловой переписке, ука­зывает: "Деловые письма предназначены не для то­го, чтобы вызвать восхищение читателя; деловое письмо должно его убедить и победить".

Образцом языка служебной переписки можно счи­тать телеграфный стиль, характеризующийся пре­дельной рациональностью в построении синтакси­ческих конструкций. Не возбраняется здесь и нани­зывание падежей, считающееся в других стилях серьезным стилистическим пороком. Здесь же оно способствует экономии языковых средств, компак­тности речи:

Направляется акт проверки причины протекания полов душевых помещений бытовок заготовительного цеха завода "Прогресс" для принятия конкретных мер по ликвидации дефектов и сдачи корпусов в эксплу­атацию.

Текст настолько компактен, что из него нельзя вы­рвать ни один из родительных падежей.

Главная особенность языка служебной переписки — его высокая стандартизованность. Содержание деловых писем очень часто повторяется, так как однотип­ны многие производственные ситуации. Поэтому ес­тественно одинаковое языковое оформление тех или иных содержательных аспектов делового письма. Для каждого такого аспекта существует определенная синтаксическая модель предложения, имеющая в за­висимости от смысловой, стилистической характе­ристики ряд конкретных речевых вариантов. Вот, например, модель предложения, выражающего га­рантию.

Оплату(а) гарантируем(тся).

Эта модель может быть развернута:

Оплату гарантируем через отделение Госбанка.

Оплату гарантируем через отделение Госбанка

в месячный срок по завершении работ.

Существование моделей и их речевых вариантов, т.е. стандартов, значительно облегчает составление деловых писем. Деловые письма именно составля­ются, а не пишутся. Задача заключается лишь в том, чтобы выбрать соответствующую синтаксическую мо­дель и подходящий для данного письма ее речевой вариант.

Идеал делового письма — краткость и точность. Мно­гословие, языковые излишества — самый большой сти­листический порок языка деловой переписки.

Коротко и ясно следует писать и деловые бумаги (заявление, автобиография, расписка, доверенность, счет, почтовый перевод, справка, удостоверение, до­кладная записка, протокол, резолюция, письменный отчет о работе).

Деловые бумаги составляют по определенной форме. Стиль исключает, как правило, сложные конструк­ции. Каждую новую мысль следует начинать с абзаца. Все слова пишутся полностью, за исключением об­щепринятых сокращений.

Официально-деловая речь — один из важнейших стилей русского литературного языка, играющий большую роль в жизни общества. Он вносит свой осо­бый вклад в сокровищницу русского литературного языка.

Расскажите об официально-документальном и обиход­но-деловом подстилях.

Художественная речь

Язык художественной литературы — своеобразное зеркало литературного языка. Богата литература — зна­чит богат и литературный язык. И не случайно созда­телями национальных литературных языков становятся великие поэты, писатели, например Данте в Италии, Пушкин в России. Великие поэты создают новые формы литературного языка, которыми затем пользуются их последователи и все говорящие и пишущие на этом языке. Художественная речь предстает как вершинное достижение языка. В ней возможности национально­го языка представлены в наиболее полном и чистом развитии.

Художественный стиль отличается от других функциональных стилей русского языка особой эстетической функцией. Если разговорная речь вы­полняет коммуникативную функцию — функцию непосредственного общения, научный и официально-деловой — функцию сообщения, то художественный стиль выполняет эстетическую функцию, функцию эмоционально-образного воздействия на читателя или слушателя.

Это значит, что художественная речь должна воз­буждать у нас чувство прекрасного, красоты. Науч­ная проза воздействует на разум, художественная — на чувство. Ученый мыслит понятиями, художник — образами. Первый рассуждает, анализирует, доказы­вает, второй — рисует, показывает, изображает. В этом и заключается специфика языка художественной литературы. Слово выполняет в нем эстетическую функцию.

Конечно, эта функция свойственна в известной мере и другим стилям. Каждый из них стремится быть по-своему выразительным. Однако для художественного стиля установка на выразительность главная, опре­деляющая.

Слово в художественном произведении как бы дво­ится: оно имеет то же значение, что и в общем ли­тературном языке, а также добавочное, приращен­ное, связанное с художественным миром, содержани­ем данного произведения. Поэтому в художественной речи слова приобретают особое качество, некую глу­бину, начинают значить больше того, что они зна­чат в обычной речи, оставаясь внешне теми же сло­вами.

Так происходит превращение обычного языка в ху­дожественный, таков, можно сказать, механизм дей­ствия эстетической функции в художественном про­изведении.

К особенностям языка художественной литерату­ры следует отнести необычайно богатый, разнообраз­ный словарь. Если лексика научной, официально-де­ловой и разговорной речи относительно ограничена тематически и стилистически, то лексика художест­венного стиля принципиально неограниченна. Здесь могут использоваться средства всех других стилей — и термины, и официальные выражения, и разговор­ные слова и обороты, и публицистика. Разумеется, все эти разнообразные средства подвергаются эстетиче­ской трансформации, выполняют определенные ху­дожественные задачи, используются в своеобразных комбинациях. Однако принципиальных запретов или ограничений, касающихся лексики, не существует. Мо­жет быть использовано любое слово, если оно эсте­тически мотивировано, оправдано.

Вот, например, отрывок из романа Л. Леонова "Рус­ский лес", в котором широко и своеобразно исполь­зуется специальная лексика. Употребление ее моти­вируется тем, что это фрагмент лекции героя произ­ведения профессора Вихрова.

Так помрачение и расстройство наступает в приро­де. Гаснут роднички, торфенеют озерки, заводи затяги­ваются стрелолистом и кугой... Так входит в наш дом чудовище, на избавление от которого потребуется уси­лий неизмеримо больше, чем потрачено нами на изгна­ние леса. По народной примете, лес притягивает воду, чтобы затем отпустить ее облачком в дальнейшее стран­ствие. Значит, он каждую каплю воды впрягает в двой­ную и тройную работу. Чем больше леса, тем чаще прикоснутся дождичком к земле те постоянные двести мил­лиметров осадков, что в среднем получаем из океана в год.

В романе В. Богомолова "Момент истины", по­священном работе СМЕРШа, широко используются документы — секретные, официальные письма, ко­торые придают повествованию достоверность, точ­ность.

Разговорная речь близка языку художественной ли­тературы естественностью и простотой выражения, де­мократичностью, доступностью. Она широко исполь­зуется не только в диалогах, но и в авторской речи.

Публицистика привлекает художественную литера­туру возможностью непосредственной, прямой оценки изображаемого. Художественная речь — это объекти­вированная картина мира. Когда же у писателя воз­никает потребность в оценке, необходимость выска­заться от своего имени, в произведении появляются публицистические отступления.

Однако подобное многообразие не приводит к ха­осу, лексической пестроте, так как каждое языковое средство мотивировано в художественном произведении содержательно и стилистически, а все вместе они объ­единяются присущей им эстетической функцией.

Такой широкий диапазон в употреблении речевых средств объясняется тем, что в отличие от других функ­циональных стилей, каждый из которых отражает одну определенную сторону жизни, художественный стиль, являясь своеобразным зеркалом действительности, вос­производит все сферы человеческой деятельности, все явления общественной жизни. Язык художественной литературы приципиально лишен всякой стилистиче­ской замкнутости, он открыт для любых стилей, любых лексических пластов, любых языковых средств. Такая открытость определяет разнообразие языка художест­венной литературы.

Одна из особенностей художественной литературы — художественно-образная речевая конкретизация. По мнению М.Н. Кожиной, это самая общая стилевая черта художественной речи.

У Пушкина в "Графе Нулине" есть такие строки:

В последних числах сентября

(Презренной прозой говоря)...

И. Панаев рассказывает, как эта первая строка по­разила современников, в том числе учителя Панае­ва, преподавателя истории русской литературы Кречетова.

Однажды Кречетов явился к нам в класс с таинст­венным и торжествующим видом. Он сел на свой стул, провел рукою по волосам и, разодрав выпавший волос, обозрел всех пас значительно, потом высморкался в коп­чик платка и произнес:

— В последних числах сентября... В последних чис­ла сентября! — повторил он еще выразительнее и при­остановился на минуту. — Господа! - продолжал он, — ну что, кажется, может быть обыкновеннее, пошлее, все-дневнее, прозаичнее этих слов? Эти слова мы произно­сили ежедневно, ежеминутно, в самых ничтожных раз­говорах. В последних числах сентября... Какая проза! А между тем, господа, это первый [на самом деле 21-й] стих прелестной, игривой, бойкой, ловкой, остроумной по­эмы, которая вся искрится поэзией... Начать поэму та­кими пустыми, прозаическими словами: в последних числах сентября — это, господа, я вам скажу, величайшая поэ­тическая дерзость!.. Только Пушкин мог решиться на это! Вот что значит гений!..

Обратим внимание на начало рассказа И. Панае­ва: ...явился к нам в класс..., сел на свои стул, провел рукою по волосам и т. д. Казалось бы, кого могут ин­тересовать такие подробности (высморкался в кончик платка)? Ведь к главной мысли они имеют весьма от­даленное отношение. Однако психологически эти мел­кие детали, подробности очень важны. Они дают яр­кое представление об учителе, создают его образ.

В этом и заключается специфика художественной речи. Слово здесь конкретизирует понятие, переводит понятие в образ. Писатель стремится так построить речь, чтобы она способствовала образной конкрети­зации слов и будила читательское воображение.

Важная черта художественного стиля — индивиду­альность слога. Каждый большой писатель вырабаты­вает свою манеру письма, свою систему художествен­ных приемов.

Мастера слова создают удивительно яркие изобра­зительно-выразительные средства языка (тропы), по­стоянно пополняя его сокровищницу, откуда любой носитель языка пригоршнями может брать несметные драгоценности.

Эпитет и сравнение. Сколько их придумано! Мно­гие стали привычными, потеряли свою яркость. Но вот читаем первое четверостишие стихотворения А.А. Блока "Равенна":

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты, как младенец, спишь, Равенна,

У сонной вечности в руках, —

и поражаемся масштабности и неожиданности срав­нения. Оно образно, поэтично, картинно: легко пред­ставить себе мать, баюкающую ребенка. Неожиданность и поэтическая смелость сравнения в том, что младе­нец — это город, притом город, которому почти две тысячи лет. Однако по сравнению с вечностью он — младенец.

Эпитет сонная (вечность) тоже очень поэтичное и глубокое определение. Лишь люди и города, век ко­торых краток, волнуются, шумят; вечность же — бес­конечная, бессмертная, мудрая — взирает на все сон­ным оком; все минет, все пройдет, останется лишь она одна — вечность.

Самое удивительное и распространенное среди изо­бразительно-выразительных средств — метафора, или скрытое сравнение. Вспомним строки С.А. Есенина: "ситец неба такой голубой". Это выражение содержит в себе скрытое сравнение: ситец неба значит небо как ситец, похоже на ситец, и этот ситец насыщенного голубого цвета. Мы представляем себе бездонное не­бо, как бы затянутое ярко-голубым ситцем. Возмож­ны, наверное, и другие представления, другие ассо­циации. Каждый читатель по-своему воспринимает, пе­реживает образ, заложенный в этом поэтическом выражении. Механизм же создания образа — перенос значения слова ситец на слово небо.

Некоторые писатели оригинально используют очень распространенный троп — аллегорию, т. е. воплоще­ние отвлеченного понятия или идеи в конкретном ху­дожественном образе. Так, название романа И.А. Гон­чарова "Обрыв" — это символ духовного "обрыва", душевной драмы героини романа. Несут в себе алле­горию и названия таких драм А.Н. Островского, как "Гроза", "Лес" и др.

Очень выразительным может быть и олицетворение — перенесение свойств человека на неодушевленные предметы и отвлеченные понятия. Например, в тра­гедии А.С. Пушкина "Скупой рыцарь":

Я свистну, и ко мне послушно, робко

Вползет окровавленное злодейство,

И руку будет мне лизать, и в очи

Смотреть, в них знак моей читая воли.

Оригинальными часто бывают и стилистические фи­гуры.

Например антитеза, т. е. противопоставление. Эта фигура стала характерной приметой, особенностью сти­ля М.Ю. Лермонтова. Вспомним строки "Думы":

И ненавидим мы, и любим мы случайно,

Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,

И царствует в душе какой-то холод тайный,

Когда огонь кипит в крови.

Очень выразительна фигура речи градация — такое расположение слов, при котором каждое последую­щее содержит усиливающееся значение, благодаря чему нарастает общее впечатление, производимое группой слов. Градация позволяет передать глубокие пережи­вания человека в минуту потрясения. Вот, например, как в шекспировской трагедии описаны чувства Гамлета (пер. Мих. Лозинского):

О, если б этот плотный сгусток мяса

Растаял, сгинул, изошел росой!

Каким докучным, тусклым и ненужным

Мне кажется все, что ни есть на свете. <...>

Нет, покажи мне, что готов ты сделать?

Рыдать? Терзаться? Биться? Голодать?

Напиться уксусу? Съесть крокодила?

Я тоже.

Однако неверно было бы понимать индивидуаль­ность слога как абсолютную новизну. Каждый писа­тель не только создает новые метафоры, новые средства выражения, но и использует достижения предшест­венников, запас накопленных ранее поэтических фор­мул, литературных стандартов. Однако эти традиционные литературные средства подвергаются обычно обновлению.

Так, во времена Пушкина в поэзии был широко распространен описательный оборот (перифраза) утро года — весна. От частого употребления этот оборот по­терял выразительность. В романе "Евгений Онегин'' Пушкин также использует этот оборот, но в обнов­ленном, переработанном виде:

Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года

И благодаря этому поэтический образ становится более выразительным, так как обогащается новыми деталями: природа сквозь сон, улыбкой встречает ут­ро года.

Таким образом, суть индивидуальности не в абсо­лютной новизне метафор, образов, соединения слов, но в постоянном обновлении поэтических формул и их смене.

Однако совершенно неприемлемы в языке художе­ственной литературы штампы — механически приме­няемые ходячие эпитеты, часто употребляемые срав­нения, не способные вызвать какие-либо эмоции, шаб­лонные выражения.

Так, у плохих беллетристов луг всегда цветастый, багаж обязательно нехитрый, а офицер обычно под­тянутый.

Язык художественной литературы оказывает силь­ное воздействие на литературный язык, составляет главное его богатство.

Найдите в произведении любого поэта или писателя ори­гинальные тропы

Публицистическая речь

Публицистика, которую называют летописью со­временности, так как она во всей полноте отражает текущую историю, обращена к злободневным проблемам общества — политическим, социальным, бытовым, философским и т.д., близка к художественной литературе. Так же как и беллетристика, публицистика тематически неисчерпаема, огромен ее жанровый ди­апазон, велики выразительные ресурсы.

Однако при всей их близости публицистика — сло­весное искусство особого рода, она принципиально отличается от художественной литературы. Публици­стика ориентирована на мысль, факт, документ.

Художник показывает общее через конкретное, ин­дивидуальное. "Евгений Онегин" и "Герой нашего вре­мени" — это яркие картины жизни русского общества в XIX в. И общее показано здесь через характеры ге­роев, их жизнь, поступки, через обстановку, детали быта и т. д.

Публицист же непосредственно анализирует, ис­следует типы, общие проблемы. Конкретное и инди­видуальное имеют для него второстепенное значение.

По-разному выражается и оценка в художествен­ной литературе и публицистике.

Художественная речь условна. Мир, творимый ху­дожником, вымышлен, воображаем. Автор не выно­сит прямых, непосредственных оценок ни героям, ни их поступкам, фразам. Он исподволь, непрямо под­водит читателя к таким оценкам. Задача писателя, ро­маниста — изображать, рисовать, показывать дейст­вительность и только посредством созданных им кар­тин, персонажей выражать свои симпатии и антипатии. Здесь функция убеждения, оценки вторична. Публи­цист же прямо и открыто агитирует, убеждает, про­пагандирует. Здесь функция убеждения первична, она выражена в слове (в предметном значении, в его эмо­циональных и оценочных оттенках) и не опосредст­вована другими факторами и категориями (образом, например).

Что же представляет собой язык публицистики?

Тематическая неограниченность газетно-публицистического стиля определяет необычайную широту и разнообразие его лексики. С этой точки зрения пуб­лицистика — наиболее богатая разновидность лите­ратуры.

Каждый стиль по-своему распоряжается словом. Научная речь стремится ограничить значение слова понятием — четким, очерченным, стабильным. В раз­говорной речи слово имеет часто широкое, слабо дифференцированное, расплывчатое значение. Для слова в художественной литературе характерно об­нажение его внутренней формы, заложенной в нем образности.

Принципиальное отличие публицистического слова заключается в большой роли в нем эмоционально­го, приобретающего в рамках газетно-публицистического стиля оценочный характер.

Публицистика — это литература по общественно-политическим вопросам. Предмет публицистики — жизнь в обществе, политика, экономика — касает­ся интересов каждого человека. А там, где есть ин­терес, не может быть безразличия, индифферент­ности.

Невозможно бесстрастно писать о том, что вол­нует миллионы людей, например об этнических кон­фликтах, о ценах и инфляции. Необходима оценка социальных, политических явлений, тенденций, про­цессов.

По самой своей природе публицистика призвана активно вмешиваться в жизнь, формировать обще­ственное мнение.

Газетно-публицистический стиль выполняет функции воздействия и сообщения (информирования). Журна­лист сообщает о фактах и дает им оценку. Взаимодейст­вие этих двух функций и определяет употребление слова в публицистике.

Функция сообщения обусловливает употребление нейтральной, общестилевой лексики, в которой особую роль играет политическая, экономическая лексика. Это связано с тем, что главный интерес публицистики — общественно-политические проблемы. Ср. маркетинг, менеджмент, бизнес, биржа, демократия, идеология, при­ватизация и многие другие. В принципе весь лекси­кон литературного языка открыт для публицистики. И главный критерий употребления, отбора речевых средств — общедоступность.

Функция воздействия, важнейшая для газетно-публицистического стиля, обусловливает острую потреб­ность публицистики в оценочных средствах выраже­ния. И публицистика берет из литературного языка практически все средства, обладающие свойством оценочности: оценочные слова (верхушка, веха, пи­сака, штурмовщина и многие другие), библеизмы ("Ко­зел отпущения " в образе экономической реформы — это социальный громоотвод, заголовок Время собирать камни).

Однако публицистика не только использует гото­вый материал. Под влиянием воздействующей функ­ции публицистика преобразует, трансформирует слова из разных сфер языка, придавая им оценочное зна­чение. Для этой цели используется специальная лек­сика в переносном значении: заповедник расизма, ин­кубатор преступности, конвейер милитаризма; лекси­ка спорта: раунд, тур (переговоров), предвыборный марафон, объявить шах правительству; наименования литературных жанров, лексика театра: драма народа, правовая трагедия, политический фарс, пародия на де­мократию и др.

Материалом для создания оценочной газетно-публицистической лексики служит весь словарь литера­турного языка, хотя некоторые его разряды особен­но продуктивны в публицистике.

Воздействующая функция публицистики ярко про­является и в синтаксисе. Из разнообразного синтак­сического репертуара публицистика отбирает конст­рукции, обладающие значительным потенциалом воз­действия. Именно выразительностью привлекают публицистику конструкции разговорной речи. Они, как правило, сжаты, емки, лаконичны. Другое важное их качество — массовость, демократичность, доступность. Вот характерная иллюстрация:

Сатина у нас запомнили по одной фразе. Она стала знаменитой, превратилась почти в лозунг. Ну да, это та самая фраза, которую положено было помнить наизусть каждому школьнику, хоть разбуди его среди ночи и спро­си а скажи-ка нам, дружок, человек — это как зву­чит? <...>

Ага, скажет догадливый читатель, все ясно, Сатин, этот бездельник и пустельга, понадобился автору лишь для тою, чтобы, сравнив его с вечным трудягой Сизи­фом, таким нехитрым способом выстроить две литературные модели контрастного отношения к труду (В. Свинцов).

Отрывок очень характерен для современной пуб­лицистики. Он построен по типу разговорной речи, по типу диалога. Автор как бы ведет разговор с воображаемым читателем. И вкрапления разговорности, конечно, оживляют изложение.

Публицистика широко использует возможности не только разговорной, но и книжной речи. Для выра­жения сильных чувств, для убеждения читателя, воз­действия на него, для полемического заострения те­мы публицистика использует богатый арсенал рито­рических средств: параллелизм предложений, анафору и эпифору, антитезы и другие стилистические фигу­ры. Например:

Нас так долго учили любить ее запретные плоды, что восприятие Америки в российском обыденном со­знании оказалось перекошенным.

Нам долго внушали, что негров бьют, и когда бе­лые полицейские в Лос-Анджелесе и вправду избили негра Родни Кинга, сообщения об этом лишь напоми­нали пропаганду былых времен.

Мы столько слыхали о суде Линча, что оправдание полицейских присяжными способно было разве что по­сеять сомнения в достоверности газетных сообщений.

Отечественные журналисты, рассказывая о после­довавших за этим оправданием событиях, выбирали за­ведомо слабые выражения — типа "волнений" и "бес­порядков".

Между тем английское слово "riot", которое до сих пор не сходит со страниц американской печати, пере­водится как "бунт, буйство, разгул".

В цитированном отрывке из публицистической статьи обращает на себя внимание параллельное строение предложений: Нас так долго учили... Нам долго вну­шали... Мы столько слыхали... Такое построение тек­ста придает ему эмоциональность; благодаря парал­лелизму, анафоре нарастает, усиливается энергия, сила утверждения мысли.

Аналогичную роль в публицистике выполняют воп­росительные и восклицательные предложения, исполь­зуемые нередко целыми группами.

Какая это высокая проза! И сколько раз будут ци­тировать ее! В ней заложено образное решение карти­ны, она кратка, точна, своеобразна, полна интонаций Довженко, в ней слышен его тихий и милый голос, его мягкое произношение, речь, обобщенная прелестью ук­раинских оборотов и слов.

Газетно-публицистический стиль характеризуется и своей совокупностью, системой жанров. Каждый жанр — это определенный способ организации речи, определенная речевая форма, в которой большую роль играет образ автора.

Образ автора в публицистике — это "авторское я" журналиста, характер его отношения к действитель­ности (непосредственное описание, оценка, сооб­щение и т.д.). Применительно к каждому жанру это "авторское я'', образ автора, имеет различную форму, характер. Например, в передовой статье журналист выступает как представитель коллектива, организа­ции, союза и т.д. Здесь создается своеобразный кол­лективный образ автора. Более индивидуализирован, конкретен образ автора в очерке, весьма специфи­чен в фельетоне.

Очень слабо "авторское я" выражено в заметке. Для стиля заметки характерна устремленность на сообщение. Главное — точно выразить суть информации, лаконично сообщить о факте, событии без комментариев, вы­водов.

Репортаж дает читателю наглядное представление о событии. Автором репортажа может быть только че­ловек, сам наблюдавший или наблюдающий событие, а нередко и участвующий в нем. Отсюда — возмож­ность и необходимость авторской оценки происходя­щего, личного отношения к изображаемым событи­ям, другими словами, использование всех многооб­разных средств, которые дают в результате эффект присутствия.

Вот небольшой репортаж Б. Горбатова и М. Мер­жанова "Пушки больше не стреляют" об окончании Великой Отечественной войны — о Дне Победы, о под­писании гитлеровской Германией акта капитуляции.

Начинается репортаж подчеркнуто буднично, про­заично:

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года.

Гитлеровская Германия поставлена на колени. Вой­на окончена.

Победа.

Зачин, как и весь репортаж, построен на скры­том контрасте значительности, огромной историче­ской важности, торжественности происходящего и простоты, будничности его проявления и, главное, описания. Язык зачина протокольно сух, предель­но сжат. Ни одного лишнего слова, только факт, только событие. Весомость каждого из предложений подчеркнута абзацным выделением. Длина предло­жений постепенно убывает к последнему, самому главному, самому короткому — Победа, резко вы­деляемому благодаря своеобразному синтаксическому "сужению".

О том, что стилистический контраст — вполне осоз­нанный прием, избранный журналистами, свидетель­ствуют следущие после зачина строки:

Что может быть сильнее, проще и человечнее этих слов!

Шли к этому дню долгой дорогой. Дорогой борьбы, крови и побед.

Здесь содержится стилистический "ключ" репортажа, объяснение его стилевой манеры: пусть говорят фак­ты, пусть говорит сама история. И авторский коммен­тарий тонко, ненавязчиво вплетается в репортажное описание. Такова форма образа автора, избранная жур­налистами.

"Авторское я" полностью исключено из речевой структуры репортажа. Оно — в подтексте: в отборе синтаксических конструкций, в некоторой пре­рывистости речи (обилие присоединительных кон­струкций), в редких и немногословных репликах-оценках.

Далее следует непосредственно репортажное опи­сание, выдержанное в том же синтаксическом клю­че. И завершается репортаж наиболее эмоциональной частью:

Сейчас в этом зале гитлеровцев поставили на коле­ни. Это победитель диктует свою волю побежденному. Это человечество разоружает зверя.

Победа! Сегодня человечество может свободно вздох­нуть. Сегодня пушки не стреляют.

Здесь также отсутствует "авторское я". Но появля­ется эмоционально окрашенная, оценочная лексика и фразеология (гитлеровцы, поставили на колени, разо­ружает зверя). Авторская взволнованность, пафосность выражается в параллельных анафорических синтакси­ческих конструкциях, в восклицательном предложении "Победа!"

В конечном итоге стиль цитируемого репортажа оп­ределяется ролью в нем "авторского я".

В очерке факт, событие не только воспроизводит­ся, но и служит поводом для авторских размышле­ний, обобщений, постановки каких-либо проблем.

Очерк — более широкий по сравнению с репор­тажем, более аналитический и более "личный" жанр. "Авторское я" очерка несет в себе глубокое содер­жание, выполняет большую психологическую нагруз­ку, определяет стиль и тональность произведения. Вот как определяет очерк М. Шагинян: "Это активное путешествие писателя в мир действительности, с его природой, людьми, планами, победами и с немед­ленной, действенной "моралью".

Образы и картины очерка сугубо конкретны, до­кументальны, но мысль и весь логический аппарат очерка— обобщающи, устремлены к практическому выводу, рассчитаны на широкое поле действия.

В противоположность рассказу, где люди и поло­жения выдуманы с наивозможным приближением к правде, — очерк дает людей и положения не выду­манные; но если рассказ передает "мораль" в са­мом образе, в ходе его судьбы, то очерк оголяет вы­вод, бросает его читателю непосредственно, и этим умением вывести мысль из факта, поднять ее над фактом, весомую, яркую, со стрелкой, указываю­щей для читателя направление— "куда", этим и оп­ределяется талант очеркиста и особенности жанра очерка".

Авторская мысль, образ автора — это центр, фо­кус, к которому сходятся и которым определяются все главные черты стиля автора. В этом отношении очерк — самый "субъективный" публицистический жанр. Он привлекает именно открытостью чувств и мыслей ав­тора, который делится с читателем сокровенным, пе­режитым, продуманным.

Фельетон от других публицистических жанров от­личает сатирическое отражение действительности, сатирический анализ явлений, фактов и лиц. Сати­ра определяет и используемые речевые средства, та­кие прежде всего, как гипербола (резкое преувели­чение), каламбур, стилевой контраст, фразеология. Например:

Они прямо-таки воспылали любовью к спорту. Но в спорте им больше правилось не содержание, а форма: костюмы гарусно-шерстяные, иссиня-темные, желательно с белой окаемочкой.

Здесь слово форма употреблено сразу в двух зна­чениях: 1) "способ существования, внутренняя ор­ганизация содержания" и 2) "единая по цвету, по­крою и другим признакам одежда".

Итак, публицистика— особый род литературы, своеобразный по форме, методу подхода к дейст­вительности, средствам воздействия. Публицистика тематически неисчерпаема, труднообозрима, огро­мен ее жанровый диапазон, велики выразительные ресурсы.

По силе воздействия публицистика не уступает художественной литературе, а кое в чем и превос­ходит ее.

Опишите какое-либо событие в форме репортажа, очерка или фельетона (на выбор).

Подготовьте реферат на одну из тем:

1. Как слово превращается в образ. См.: Горшков А. И. Русская словесность.— М., 1995.— С. 318—325; Солганик Г.Я. Стилистика.— М., 1995.— С. 53—69, 193-208.

2. Фактуальная, подтекстовая и концептуальная ин­формация в художественном тексте. См.: Гальперин И.Р. Лингвистика текста // Энциклопедический словарь юного филолога. — М., 1984. — С. 152—154; Граник Г.Г. и др. Речь, язык и секреты пунктуации. — М., 1995. — С. 295-301.

3. Официально-деловая речь и "канцелярит". См.: Чуковский К.И. Живой как жизнь; Солганик Г.Я. Сти­листика. — М., 1995.— С. 161—165.

* * *

Итак, мы рассмотрели лингвистические типологии текстов.

Нет сомнения, будут созданы и другие типологии, может быть, более полные и точные. Ученые в раз­ных странах пытаются разработать такую типологию. Это одна из насущных задач лингвистики. А пока об­щепринятая типология не создана, будем исходить из существующих классификаций. Каждая из них выде­ляет ту или иную сторону, те или иные свойства тек­стов, а в совокупности они достаточно полно харак­теризуют стилистические особенности, языковые при­знаки текстов.

12. Индивидуальные стили

Функционально-стилевая классификация показы­вает общие свойства текстов, дифференцируемые по стилям, подстилям, жанрам и т. д. Эта классифика­ция отражает общее, типовое, готовое. И естествен­но, что любой конкретный текст заключает в себе, "наследует" признаки функционального стиля, кото­рому он принадлежит, а также подстиля, жанра, жан­ровой разновидности. Каждый текст создается по оп­ределенным правилам, канонам, сложившимся в том или ином стиле. Поэтому мы легко отличаем научную статью от публицистической, узнаем художественную речь, деловую, разговорную.

Однако создаваемый автором текст помимо общего (стилевого, жанрового) несет в себе и индивидуальное. Вспомним, как бывает интересен нам человек, гово­рящий не общими, готовыми фразами, а "своими сло­вами" — оригинально, ярко, точно выражая свои мысли. То же можно сказать об ораторе, ученом, писателе.

Для каждого стиля существует своя мера, опреде­ляющая соотношение индивидуального, творческого и стандартного. Наиболее строг, сдержан в этом от­ношении официально-деловой стиль, менее регламен­тирован, но достаточно каноничен научный стиль. Ху­дожественная же речь и публицистика предполагают широкое использование нетрадиционных средств. Ведь совершенно ясно, что много раз слышанное, много раз виденное не произведут впечатления на читате­ля, слушателя, зрителя. Поэтому роль индивидуаль­ного в тексте, особенно рассчитанном на воздейст­вие (художественная, публицистическая речь), иск­лючительно велика. Вот почему вслед за французским мыслителем Бюффоном мы можем сказать: "Стиль — это человек". Именно пишущий (говорящий) опре­деляет в конечном итоге стиль текста. Не случайно мы всегда узнаем по стилю фразу Пушкина, Гоголя, Тол­стого, Чехова, Платонова. У крупного мастера всег­да свой стиль, своя манера письма.

Определить особенности индивидуального стиля — значит выделить, описать их на фоне общепринято­го, распространенного. При этом следует учитывать мировоззрение писателя, его художественный метод.

Рассмотрим индивидуальные стили некоторых на­ших писателей, публицистов, не претендуя, разуме­ется, на полноту, в рамках понятий лингвистики текста. Для полного же описания даже одного индивидуаль­ного стиля потребовался бы не один объемистый том. Ведь индивидуальный стиль любого автора тоже не сто­ит на месте, с годами он меняется, развивается, обо­гащается.

Строфа и индивидуальный стиль

Своеобразие слога (индивидуального стиля) про­является не столько в строении предложения, сколько в строении прозаической строфы, которую можно счи­тать наименьшим художественным целым, единицей слога.

Определенные типы прозаических строф обычно прикреплены к типам изложения (повествователь­ные, описательные и др.) или к функциональным стилям. Однако эти строфы не являются мертвыми, неподвижными схемами. Они ни в коей мере не ско­вывают творческие возможности писателя. У каж­дого крупного мастера существует более или менее постоянный (хотя бы для отдельного периода или произведения) тип прозаической строфы, тип ор­ганизации большого контекста, тесно связанный с его художественным методом, способом познания и видения действительности. Одни писатели выра­жают свою мысль компактно, собранно и концент­рированно, четко выделяя наиболее существенные и глубинные стороны предмета с самого первого упо­минания о нем. Другие дают серию мимолетных, ка­залось бы, случайных впечатлений, каждое из ко­торых умещается в одном предложении, а существенное представление о предмете возникает лишь в результате суммирования всех этих впечатлений. Для таких писателей контекст и переходы от одной фразы к другой, а иногда и перекличка далеко друг от друга стоящих предложений чуть ли не важнее, чем изучение отдельного, изолированного предло­жения.

Для Л.Н. Толстого, например, характерно стрем­ление вместить в предложение все богатство, всю сложность, все оттенки мысли или переживания, дать мысль в ее динамике, развитии. Для него важна не только сама мысль, но и ее причины и следствия, обстоятельства, сопутствующие ее появлению. От­сюда тенденция к аналитизму, что выражается в рас­ширении рамок отдельного предложения, в значи­тельном повышении его удельного веса, в обилии сложных синтаксических построений с большим ко­личеством сложно и тесно взаимосвязанных частей, в широком использовании периодов, играющих столь значительную роль в структуре художественного це­лого. Достаточно вспомнить период, открывающий рассказ "Два гусара" и содержащий описание кар­тины целой эпохи:

В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеари­нового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-ка­мелий, которых так много развелось в наше время, — в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Пе­тербург в повозке или карете, брали с собою целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мяг­кой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, когда в длинные осенние вечера нагорали сальные све­чи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутстви­ем морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались поднимать нечаян­но и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков; когда прелестные да­мы-камелии прятались от дневного света, — в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, — в гу­бернском городе К. был съезд помещиков и кончались дворянские выборы.

Предложение Толстого стремится вместить в себя не готовую мысль или ее результаты, а мысль в ее динамике и становлении. Повторяющиеся части пе­риода (в те времена, когда..., когда,.. когда.., в те на­ивные времена, когда...), заключая в себе выразитель­ные штрихи, детали, данные шутливо-сочувственно, складываются в итоге в целостную характеристику-кар­тину эпохи. При этом мысль развивается на глазах чи­тателя. Предложение Толстого сложно, аналитично и самостоятельно в смысловом отношении. Для него связи между предложениями менее важны, чем связи между мыслями внутри предложения. Весьма характерно, что даже прозаические строфы Толстой строит нередко по модели предложения. Рассмотрим вступительную строфу рассказа "Севастополь в мае".

Уже шесть месяцев прошло с тех пор, как просви­стало первое ядро с бастионов Севастополя и взрыло землю на работах неприятеля, и с тех пор тысячи бомб, ядер и пуль не переставали летать с бастионов в тран­шеи и с траншей на бастионы и ангел смерти не пере­ставал парить над ними.

Тысячи людских самолюбии успели оскорбиться, ты­сячи успели удовлетвориться, надуться, тысячи — ус­покоиться в объятиях смерти. Сколько <...> розовых гробов и полотняных покровов! А все те же звуки раздаются с бастионов, все так же—с невольным тре­петом и суеверным страхом — смотрят в ясный вечер французы из своего лагеря на черную изрытую зем­лю бастионов Севастополя, на черные движущиеся по ним фигуры наших матросов и считают амбразуры, из которых сердито торчат чугунные пушки; все так же в трубу рассматривает с вышки телеграфа штурман­ский унтер-офицер пестрые фигуры французов, их батареи, палатки, колонны, движущиеся по Зеленой го­ре, и дымки, вспыхивающие в траншеях, и все с тем же жаром стремятся с различных сторон света разнородные толпы людей, с еще более разнородными же­ланиями, к этому роковому месту.

А вопрос, не решенный дипломатами, еще меньше ре­шается порохом и кровью.

Хотя строфа состоит из нескольких самостоятель­ных предложений, она построена как одно сложное предложение.

Зачин представляет собой по форме сложное пред­ложение смешанной структуры. Но благодаря наречию уже, приближающемуся по своей роли к уступитель­ному союзу, этот зачин воспринимается как синтак­сически не законченный (значение уступительности не реализовано, нет ожидаемого противопоставления: уже шесть месяцев прошло..., а ...). Второе предложе­ние усиливает, нагнетает значение уступительности (тысячи людских самолюбии успели оскорбиться, тыся­чи успели удовлетвориться...). Особенно характерны в этом плане единство видо-временных форм сказуе­мых первого и второго предложений и прямой поря­док слов с подлежащим на первом месте во втором предложении. Затем следует короткое неполное вос­клицательное предложение, доводящее ожидание про­тивопоставления до кульминации и знаменующее конец первой части строфы, ее раздел.

И лишь после этого разрешается синтаксическое напряжение первой части, но появляется новая те­ма: четвертое предложение начинается с противитель­ного союза а и состоит из нескольких параллельных анафорических частей с замыкающим союзом и пе­ред последней частью. Здесь постепенно, с каждой но­вой анафорической частью усиливается, растет уже синтаксическое значение противопоставления, закан­чивающееся последней частью с союзом и.

Характерно при этом, что во второй части стро­фы меняется видо-временной план: на смену глаго­лам прошедшего времени совершенного вида прихо­дят глаголы в настоящем описательном времени.

Завершается строфа сравнительно коротким пред­ложением, снова с противительным союзом а; кон цовка подводит итог второй части и строфе в целом.

Обрисованное синтаксическое движение внутри строфы точно соответствует развитию и движению ху­дожественной мысли, которую можно сформулировать так: "Несмотря на то, что война уносит тысячи жизней" — первая часть; "она продолжается, продол­жается ужасное кровопролитие".

Благодаря описанному строению (по модели слож­ноподчиненного предложения) вся строфа восприни­мается как единое целое (художественное и синтак­сическое) — настолько тесны связи между предложе­ниями строфы. Использование периодической речи придает строфе высокое, патетическое звучание и мо­тивировано глубоким содержанием, предельной идей­но-художественной нагрузкой вступления. Роль этой начальной строфы, строфы-аккорда, исключительно велика в художественной концепции и композиции рассказа.

Весьма характерно, что следующая строфа, откры­вающая непосредственно повествование, резко меняет стиль изложения сообразно с новой художественной задачей:

В осажденном городе Севастополе, на бульваре, око­ло павильона играла полковая музыка, и толпы воен­ного народа и женщин празднично двигались по до­рожкам.

Иной тип прозаической строфы, иной тип синтак­сической организации текста находим у Н.В. Гоголя.

В 12 часов на Невский проспект делают набеги гу­вернеры всех наций с своими питомцами в батистовых воротничках. Английские Джонсы и французские Коки идут под руку с вверенными их родительскому попече­нию питомцами и с приличною солидностию изъясняют им, что вывески над магазинами делаются для того, чтобы можно было посредством их узнать, что находится в самых магазинах. Гувернантки, бледные мисы и розовые сла­вянки, идут величаво позади своих легоньких, вертля­вых девчонок, приказывая им поднимать несколько вы­ше плечо и держаться прямее, короче сказать, в это время Невский проспект — педагогический Невский проспект. / Но чем ближе к двум часам, тем уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняют­ся нежными их родителями, идущими под руку с свои­ми пестрыми, разноцветными, слабонервными подруга­ми. Мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия, как-то, по­говорившие с своим доктором о погоде и о небольшом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о здоровье ло­шадей и детей своих, впрочем, показывающих большие дарования, прочитавшие афишу и важную статью в га­зетах о приезжающих и отъезжающих, наконец, выпив­ших чашку кофею и чаю; к ним присоединяются и те, которых завидная судьба наделила благословенным зва­нием чиновников по особенным поручениям. К ним при­соединяются и те, которые служат в иностранной кол­легии и отличаются благородством своих занятий и при­вычек. Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы, я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников. / Все, что вы ни встретите на Нев­ском проспекте, все исполнено приличия: мужчины в длин­ных сюртуках с заложенными в карманы руками, дамы в розовых, белых и бледно-голубых атласных рединго­тах [редингот — длинный жакет] и шляпках. Вы здесь встретите бакенбарды, единственные, пропущенные с не­обыкновенным и изумительным искусством под галстух, бакенбарды бархатные, атласные, черные, как соболь или уголь, но, увы, принадлежащие только одной иностран­ной коллегии. Служащим в других департаментах про­видение отказало в черных бакенбардах, они должны, к величайшей неприятности своей, носить рыжие. / Здесь вы встретите усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые; усы, которым посвящена лучшая полови­на жизни, — предмет долгих бдений во время дня и ночи, усы, на которые излились восхитительнейшие духи и аро­маты и которых умастили все драгоценнейшие и редчай­шие сорты помад, усы, которые заворачиваются на ночь тонкою веленевою бумагою, усы, к которым дышит са­мая трогательная привязанность их посессоров [по­сессор — владелец] и которым завидуют проходящие. Тысячи сортов шляпок, платьев, платков пестрых, лег­ких, к которым иногда в течение целых двух дней сохраняется привязанность их владетельниц, ослепят хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящею тучею над черными жуками мужеского пола. / Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не снились никогда: тоненькие, узенькие, талии никак не толще бутылочной шейки, встретясь с которыми вы почтительно отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь не­осторожно не толкнуть невежливым локтем; сердцем ва­шим овладеет робость и страх, чтобы как-нибудь от не­осторожного даже дыхания вашего не переломилось пре­лестнейшее произведение природы и искусства. / А какие встретите вы дамские рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два возду­хоплавательные шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы не поддерживал ее мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять на воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским. Ни­где при взаимной встрече не раскланиваются так бла­городно и непринужденно, как на Невском проспекте. / Здесь вы встретите улыбку единственную, улыбку верх искусства, иногда такую, что можно растаять от удовольст­вия, иногда такую, что увидите себя вдруг ниже травы и потупите голову, иногда такую, что почувствуете себя выше адмиралтейского шпица и поднимете ее вверх. / Здесь вы встретите разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновенным благородством и чувством собст­венного достоинства. Тут вы встретите тысячу непости­жимых характеров и явлений. Создатель! какие стран­ные характеры встречаются на Невском проспекте! / Есть множество таких людей, которые, встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и, если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего это быва­ет. Сначала я думал, что они сапожники, но, однако же, ничуть не бывало: они большею частию служат в раз­ных департаментах, многие из них превосходным обра­зом могут написать отношение из одного казенного места в другое, или же люди, занимающиеся прогулками, чтением газет по кондитерским, словом, большею частию все по­рядочные люди. / В это благословенное время от 2-х до 3-х часов пополудни, которое может назваться дви­жущеюся столицею Невского проспекта, происходит глав­ная выставка всех лучших произведений человека. Один показывает щегольской сюртук с лучшим бобром, дру­гой греческий прекрасный нос, третий несет превосход­ные бакенбарды, четвертая пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая ножку в очаровательном баш­мачке, седьмой галстух, возбуждающий удивление, осьмой усы, повергающие в изумление. Но бьет три часа, и выставка оканчивайся, толпа редеет... В три часа – новая перемена. На Невском проспекте вдруг настает весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых вицмундирах [вицмундир — форменный фрак гражданских чиновников]. Голодные титулярные, надворные и прочие со­ветники стараются всеми силами ускорить свой ход. Молодые коллежские регистраторы, губернские и кол­лежские секретари спешат еще воспользоваться време­нем и пройтиться но Невскому проспекту с осанкою, показывающей, что они вовсе не сидели 6 часов в при­сутствии. Но старые коллежские секретари, титулярные и надворные советники идут скоро, потупивши голову им не до того, чтобы заниматься рассматриванием про­хожих, они еще не вполне оторвались от забот своих, в их голове ералаш и целый архив начатых и неокон­ченных дел, им долго вместо вывески показывается картинка с бумагами или полное лицо правителя кан­целярии.

Перед нами фрагмент из повести "Невский про­спект", который представлен как один абзац, легко и естественно членимый на строфы. Фрагмент у Го­голя — это, как правило, значительный отрезок тек­ста с тесными связями между предложениями. Мно­гочисленные разнообразные синтаксические связи, во­склицательные "авторские" предложения (Ах, какая прелесть!), присоединительные союзы создают бога­тую, причудливую "вязь" предложений, синтаксиче­ски пестрый и многоцветный мир гоголевской про­зы. Синтаксическое движение здесь сложно, прихот­ливо и многообразно. Ироническая мысль писателя движется стремительно, захватывая все новые и но­вые лица, предметы, картины. Неожиданны ее пово­роты, внезапны переходы, нередко ассоциативные. Тес­ное синтаксическое единство прозы достигается по­средством разнообразных цепных и параллельных связей, усиленных союзами.

В художественной манере Гоголя отдельное пред­ложение — это лишь штрих, мало значащий вне це­лостной словесной картины. Даже прозаическая строфа играет роль лишь слагаемого картины. Для писателя наиболее значимы в художественном отношении фраг­менты (далеко не случайно, что он выделяет абзаца­ми обычно не строфы, а фрагменты), заключающие в себе законченные по смыслу и тематически описа­ния, эпизоды, картины.

Описанные особенности синтаксиса Гоголя ("вязь'' предложений, объединенных в крупные фрагменты) объясняют большую роль в его прозе зачинов фраг­ментов. Они наиболее самостоятельны в смысловом отношении и вполне понятны вне контекста; они служат своеобразными вехами повествования и по­зволяют выдерживать единую сюжетную линию. Вы­писанные подряд, они составляют четкий конспект произведения. Для иллюстрации достаточно приве­сти несколько зачинов из анализируемого "Невского проспекта":

Нет ничего лучшего Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. <...>

В 12 часов на Невский проспект делают набеги гу­вернеры всех наций с своими питомцами в батистовых воротничках <...>

С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы встретите на нем хоть одного чиновника. <...>

Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лест­ницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек магази­нов выглянут те эстампы [эстампы — гравюры], кото­рые не смеют показаться среди дня, тогда Невский про­спект опять оживает и начинает шевелиться.

Резкий контраст фрагменту Гоголя и строфе Тол­стого составляет строфа Пушкина. По сравнению с живописным гоголевским и сложным аналитическим синтаксисом Толстого, лаконичная по выражению и емкая по содержанию проза Пушкина представ­ляется графичной. Синтаксис его предельно прост, ясен, прозрачен. Преобладают простые короткие предложения, реже встречаются сложные, но и они имеют простую структуру. Периоды отсутствуют. Связи между предложениями тесны, но достигается это наиболее экономным и естественным отбором: ча­ще всего используются цепные связи с личными ме­стоимениями он, она, оно и т. д., а также параллель­ные связи.

Как и в синтаксисе Толстого, большую роль в про­зе Пушкина играет отдельное предложение. Но в отличие от толстовской фразы, предложение у Пуш­кина не стремится вместить в себя максимальное содержание, не стремится к широкому охвату явле­ний, оно не живописует и не анализирует. Фраза Пушкина стремится выделить и очертить в предмете главное и существенное, оставляя за своими пре­делами, перенося в подтекст подробности, детали, обстоятельства. Поэтому лаконичная фраза Пушкина оказывается семантически емкой, гибкой и гармо­ничной.

Назначение пушкинской фразы — не психологиче­ский анализ и не живописание событий. Ее стихия — это прежде всего рассказ, повествование, поэтому так много в его прозе повествовательных и временных за­чинов (Прошло несколько лет; На другой день).

Не случайна также роль повествователя, рассказ­чика в прозе Пушкина. Лаконичная фраза Пушкина как бы специально приспособлена для рассказа, по­зволяет выразить и динамику событий, и спокойное их течение, и напряженность, тревожность обстановки. И все это в форме синтаксически простой, предель­но экономной и спокойной, нередко даже контрасти­рующей с изображаемым. Например, концовка "Пи­ковой дамы".

Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской боль­нице в 17-м нумере, не отвечает ни а какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро. "Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!.."

Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет поря­дочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.

Томский произведен в ротмистры и женится па княжне Полине.

Гармоничность пушкинского синтаксиса проявля­ется и в структуре прозаической строфы, совпадаю­щей, как правило, с абзацем. Хотя предложение и иг­рает большую роль в синтаксическом строе прозы Пуш­кина, но не меньшая роль в ней принадлежит и прозаической строфе. Экспрессивно-семантическая на­грузка предложения точно соответствует ее композиционной роли в строфе (зачин, средняя часть, кон­цовка).

Произведения Пушкина являют образцы классически ясных и выразительных строф.

А теперь обратимся к творчеству Ф.М. Достоевского. Перед нами текст, начинающий четвертую часть ро­мана "Идиот":

Прошло с неделю после свидания двух лиц нашего рассказа на зеленой скамейке. В одно светлое утро, около половины одиннадцатого, Варвара Ардалионовна Птицына, вышедшая посетить кой-кого из своих знакомых, возвра­тилась домой в большой и прискорбной задумчивости.

Есть люди, о которых трудно сказать что-нибудь та­кое, что представило бы их разом и целиком, в их са­мом типическом и характерном виде; это те люди, кото­рых обыкновенно называют людьми "обыкновенными", "большинством" и которые действительно составляют ог­ромное большинство всякого общества. Писатели в своих романах и повестях большею частию стараются брать типы общества и представлять их образно и художест­венно, — типы, чрезвычайно редко встречающиеся в дей­ствительности целиком, и которые тем не менее почти действительнее самой действительности. Подколесин в своем типическом виде, может быть, даже и преувеличе­ние, но отнюдь не небывальщина. Какое множество ум­ных людей, узнав от Гоголя про Подколесина, тотчас же стали находить, что десятки и сотни их добрых знако­мых и друзей ужасно похожи на Подколесина. Они до Гоголя знали, что эти друзья их такие, как Подколесин, но только не знали еще, что они именно так называют­ся. В действительности женихи ужасно редко прыгают из окошек пред своими свадьбами, потому что это, не говоря уже о прочем, даже и неудобно; тем не менее сколь­ко женихов, даже людей достойных и умных, пред вен­цом сами себя в глубине совести готовы были признать Подколесиными. Не все тоже мужья кричат на каждом шагу: "Tu 1'as voulu, George Dandin!" Но, Боже, сколь­ко миллионов и биллионов раз повторялся мужьями це­лого света этот сердечный крик после их медового месяца, а кто знает, может быть, и на другой же день после свадьбы.

Итак, не вдаваясь в более серьезные объяснения, мы скажем только, что в действительности типичность лиц как бы разбавляется водой и все эти Жорж Дандены и Подколесииы существуют действительно, снуют и бе­гают пред нами ежедневно, но как бы несколько в раз­жиженном состоянии. Оговорившись, наконец, в том, для полноты истины, что и весь Жорж Данден цели­ком, как его создал Мольер, тоже может встретиться в действительности, хотя и редко, мы тем закончим наше рассуждение, которое начинает становиться похожим на журнальную критику. Тем не менее все-таки пред нами остается вопрос: что делать романисту с людь­ми ординарными, совершенно "обыкновенными", и как выставить их перед читателем, чтобы сделать сколь­ко-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие. Наполнять романы одними типами или даже просто, для интереса, людьми странными и не­бывалыми было бы неправдоподобно, да, пожалуй, и не­интересно. По-нашему, писателю надо стараться оты­скивать интересные и поучительные оттенки даже и между ординарностями. Когда же, например, самая сущ­ность некоторых ординарных лиц именно заключает­ся в их всегдашней и неизменной ординарности или, что еще лучше, когда, несмотря на все чрезвычайные усилия этих лиц выйти во что бы то ни стало из ко­леи обыкновенности и рутины, они все-таки кончают тем, что остаются неизменно и вечно одною только ру­тиной, тогда такие лица получают даже некоторую сво­его рода и типичность, — как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальною и самосто­ятельною, не имея ни малейших средств к самостоя­тельности.

К этому-то разряду "обыкновенных" или "ординар­ных" людей принадлежат и некоторые лица нашего рас­сказа, доселе (сознаюсь в том) мало разъясненные читателю. Таковы именно Варвара Ардалионовна Птицына, супруг ее, господин Птицын, Гаврила Ардалионович, ее брат.

Первая строфа текста, состоящая из двух предло­жений, — повествовательная, устанавливающая связь с предшествующим рассказом (Прошло с неделю по­сле свидания двух лиц...) и открывающая перспективу дальнейшего повествования: ...возвратилась домой в большой и прискорбной задумчивости.

Но здесь главный рассказ прерывается довольно большим авторским отступлением о людях "обыкно­венных", "ординарных", о том, как писателю изо­бражать таких людей и т. д. Затем автор возвращается к своим героям (К этому-то разряду "обыкновенных" лиц или ординарных людей принадлежат и некоторые лица нашего рассказа...).

Между двумя этими строфами и находится инте­ресующий нас фрагмент — авторское отступление, рас­суждение. Функции авторских отступлений в романе, в композиции целого, разнообразны: это и оценка пи­сателем событий и героев, и непосредственно автор­ский голос на фоне голосов персонажей, рассказчи­ка, это и углубление читательского представления об описываемых лицах, новая точка зрения на них, это и замедление повествования ради обострения инте­реса читателя, и другие функции.

Однако нас интересует прежде всего синтаксиче­ский строй речи, стиль текста. Первое, на что обра­щаешь внимание при анализе отрывка, — это близость синтаксического рисунка текста к синтаксическому строю Гоголя. Чтобы убедиться в этом, достаточно срав­нить начало фрагмента (Есть люди, о которых трудно сказать что-нибудь такое, что...) и знаменитую го­голевскую характеристику людей маниловского типа:

Есть род людей, известных под именем люди так себе, ни то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы. Может быть, к ним следует примк­нуть и Манилова.

Очень похоже. И по содержанию, и по форме. Но есть и различия. Гоголь стремится вместить в фраг­мент чуть ли не весь яркий, пестрый, многоцвет­ный предметный мир. Внутреннее, глубинное, ду­ховное передается через яркие описания, многочис­ленные детали, развернутые сравнения. Достоевский склонен в большей степени к непосредственному ана­лизу, к прямому рассуждению, к использованию ло­гических доводов. Между предложениями теснейшая смысловая и грамматическая связь. Автор стремится прежде всего передать во всей полноте мысль, все ее оттенки, ее сложность. Отсюда перебивы, уточ­нения, придаточные предложения. В этом отноше­нии типична последняя фраза фрагмента: Когда же, например, самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается...

Возможно, большое сходство данного отрывка с го­голевским типом фрагмента объясняется и тем, что в авторском отступлении Достоевский обсуждает го­голевский способ типизации действительности и как бы незаметно переходит на манеру Гоголя, несколь­ко иронизируя или даже пародируя эту манеру. Ср.: В действительности женихи ужасно редко прыгают из окошек пред своими свадьбами....; ...все эти Жорж Дандены и Подколесины существуют действительно, сну­ют и бегают пред нами ежедневно, но как бы в несколько разжиженном состоянии.

Такие фразы, несомненно, снижают стиль рассуж­дения, иначе оно было бы слишком серьезным, пря­молинейным. Ирония и самоирония не дают превра­титься ему в "журнальную критику".

Индивидуальные стили есть и в публицистике.

Есть прекрасный рассказ о крестьянине, который строил дом из камня. Его спросили, почему не из кирпича: было бы красивее. "Да, — сказал он, — но кирпич держит­ся только восемьсот лет".

Мысль о будущем, умение видеть жизнь дальше сво­его предела — свойство людей.

Так начинается очерк Анатолия Аграновского "Дол­гий след". В очерке много фрагментов из рассказов вы­дающегося конструктора космической техники, рас­сказов живых, ярких, самобытных:

В субботу сидел дома, черкал по бумаге. Никак не выходило у нас. Убили на птичку все выходные, все ве­чера отпуска: сто вариантов — сто неудач. Главное сде­лали, он сделал, мой друг, но тяжесть. Не тянул наш дви­жок! Шеф косился: мы хоть в свободное время, но ему не часы нужны, а наши головы...

Живая речь героя очерка чередуется с авторскими комментариями — раздумьями, размышлениями, обоб­щениями, своеобразными авторскими отступлениями, разнообразными по стилистической форме.

Иногда это комментарий к одной фразе, к одно­му слову:

"Был я молод, прост, пристрастий не имел" — так на­чинается рассказ об этой жизни. Что поделать, не имел он смолоду особых пристрастий. Разве что мечты о даль­них плаваниях: вместе с другом, Юркой Беклемишевым, собирался Исаев на остров Таити.

Иногда — короткое размышление о собственной ра­боте, о путях познания героя:

Давно мне хотелось написать о нем, да я и пробовал, фамилию придумывал герою, но есть такие судьбы, ко­торые "сочинять" грех. Есть такая правда, которую жаль отдавать вымыслу.

Авторский комментарий может характеризовать ла­конично и метко манеру рассказа героя:

Рассказывал Исаев, посмеивался, сидел, поджав ноги, на тахте (одна из его излюбленных поз). Ему тогда стук­нуло пятьдесят, был плотен, но в движениях ловок, ве­селый, лобастый, шумный, волосы темные, без седины, и замечательно умные живые глаза. Я теперь понимаю, что был он в ту пору по-настоящему молод, да и главные дела его были еще впереди. А истории, которые я узна­вал от него, они так и просились в повесть, в фильм.

Авторская речь вбирает в себя и диалог, спор с воображаемым оппонентом о нравоучительности ис­тории жизни А.М. Исаева, и рассуждение о типич­ности пути конструктора космической техники, и попытку разобраться в духовной сущности героя, во внутренних стимулах его "фанатичной преданности делу":

Какая сила гнала его? Ясно, что не погоня за мате­риальными благами: тут он всякий раз терял, а не при­обретал. Тщеславие? Но вот уже устроен он в столич­ном институте — сбежал рядовым на стройку. Сообра­жения карьеры? И вот уже дорос, мальчишка еще, до начальника отдела — опять все бросил... Человек ис­кал себя. Совершить ошибку в выборе ремесла может каждый, слишком многое тут зависит от случая. Но да­леко не каждый решится ломать свою жизнь Исаев ре­шался, да не один раз.

Последняя мысль вызывает по ассоциации рассуж­дение о неудачниках (Есть такой род неудачников, себе и другим в тягость. Весь мир перед ними виноват, и они тоже "ищут", и покуда ищут, толку от них нет), ко­торое влечет за собой новую мысль — рассуждение о рационализме:

И еще: среди некоторой части молодежи, и не толь­ко молодежи, распространен сейчас некоторый рациона­лизм. Я не о деньгах, не о положении, хотя и это мно­гих греет. Я о "здравомыслии". Как-то слишком быст­ро смекают люди, какое дело перспективнее, какая специальность престижнее, какая тема проходимее: "Эту не стоит брать, на нее жизни не хватит". Исаев как раз и искал себе дела, на которое не хватит жизни...

Авторская мысль течет широко, свободно, неско­ванно, не связанная хронологическими вехами жиз­ни героя. Но это кажущееся внешне стихийным, при­хотливым течение мысли подчиняется строгой внут­ренней логике — стремлению показать становление характера выдающегося конструктора, формирование его высоких гражданских качеств. И главная роль в ор­ганизации материала очерка в том, что делает его про­изведением высокопублицистическим (хотя торжест­венных, пафосных слов в очерке очень мало), — это глубоко эмоциональная авторская мысль, комменти­рующая, сопоставляющая, оценивающая.

Авторский комментарий развивается постепенно — вширь и вглубь: сначала это короткие реплики — за­мечания к рассказам героя (пояснение бытовых де­талей, эпизодов из жизни, замечания к словам, вы­ражениям и т. д.). Затем авторские отступления "на­бирают силу", приобретают глубинный характер (и соответственно расширяются, занимают больше ме­ста). Появляются рассуждения о смысле бытия, о граж­данственности, своеобразии характера. Происходит ха­рактернейшее для публицистики обобщение, типизация характера. Таким публицистическим обобщением и за­канчивается очерк:

Вот так этот человек жил, так тратил свою жизнь — без расчета, без оглядки, и был, когда нашел себя, по-настоящему счастливым — в замыслах, в работе, в семье, в своих детях, в учениках и соратниках, которые ныне продолжают его дело. Он оставил но себе долгий след. Заложил многое, что отзовется через годы... Что ж, лю­ди, покуда они люди, всегда будут затевать долгие де­ла. Будут людьми с размахом, с загадом. Может быть, масштаб личности более всего и определяется тем, как далеко и в какой мере человек способен видеть жизнь дальше своего личного предела.

Авторский комментарий, разнообразный по стили­стической форме, составляет суть, живую душу очерка. Выразительны, самобытны "вставные рассказы" ге­роя (Был всегда заразительно ярок; говорят, весь завод перенял его лексикон). Стилистически и по содержанию они противопоставлены авторской речи. Бытовой ха­рактер, будничность, юмор этих "вставных новелл" контрастируют с важностью и серьезностью предме­тов, о которых идет в них речь и которые полностью раскрываются в авторских комментариях. При всей ком­позиционной важности рассказов А.М. Исаева глав­ную — цементирующую, организующую роль в очер­ке играет авторская речь, движение, развитие автор­ской мысли.

Проанализируйте три-четыре строфы одного из назван­ных в параграфе писателей. Согласны ли вы с рассуж­дениями автора книги об особенностях строфы этого писа­теля или у вас другое мнение?

Абзац и индивидуальный стиль

Слово абзац имеет два значения: отступ вправо в начале первой строки (красная строка) и часть текста между двумя отступами. Абзац во втором зна­чении не имеет особой структуры, помимо синтаксической, которую мы рассматривали, говоря о про­заической строфе и фрагменте, поэтому будем упот­реблять термин лишь в первом значении.

Как своеобразный знак препинания (красная стро­ка) абзац имеет отношение к целому тексту и вы­полняет в нем многообразные функции.

По выражению Л.В. Щербы, абзац "углубляет пред­шествующую точку и открывает совершенно новый ход мысли". Иными словами, абзац оформляет нача­ло новой мысли и в то же время сигнализирует об окончании предшествующей. Например:

Я родился в Москве в 1863 году — на рубеже двух эпох.

Так начинается автобиографическая книга К.С. Ста­ниславского "Моя жизнь в искусстве". Далее, без аб­зацного отступа, следует несколько предложений, ха­рактеризующих приметы "рубежа двух эпох":

Я еще помню остатки крепостного права, сальные свечи, карселевые лампы, тарантасы, дормезы, эстафе­ты, кремневые ружья, маленькие пушки наподобие иг­рушечных. На моих глазах возникали в России же­лезные дороги с курьерскими поездами, пароходы, со­здавались электрические прожекторы, автомобили, аэропланы, дредноуты, подводные лодки, телефоны — проволочные, беспроволочные, радиотелеграфы, 12-дюй­мовые орудия. Таким образом, от сальной свечи — к электрическому прожектору, от тарантаса — к аэроп­лану, от парусной — к подводной лодке, от эстафеты — к радиотелеграфу, от кремневого ружья — к пушке Бер­те и от крепостного права — к большевизму... Поистине — разнообразная жизнь, не раз изменявшаяся в своих устоях.

Абзацный отступ следующего далее предложения оформляет начало новой мысли-темы и в то же вре­мя показывает завершенность предшествующего от­рывка.

Мой отец, Сергей Владимирович Алексеев, чистокров­ный русский и москвич, был фабрикантом и промыш­ленником.

Абзац может выполнять в тексте и экспрессивно-выделительную функцию. Читая текст, переходя от од­ного абзаца к другому, мы как бы получаем предуп­реждение от автора: "Вот это важно! Это нечто но­вое! Наберитесь сил и дыхания". В качестве примера приведем "Предисловие" из "Второй книги отраже­ний" И. Анненского.

Я пишу здесь только о том, что все знают, и только о тех, которые всем нам близки.

Я отражаю только то же, что и вы.

Но сама книга моя, хотя и пестрят ее разные назва­ния, вовсе не сборник. И она не только одно со мною, но и одно в себе.

Мои отражения сцепила, нет, даже раньше их вызва­ла моя давняя тревога.

И все их проникает проблема творчества, одно волнение, с которым я, подобно вам, ищу оправдания жизни.

Нетрудно представить этот текст написанным слит­но, в один абзац: тесная смысловая и синтаксическая связь предложений позволяет это сделать. Но автор пять из шести предложений, составляющих предис­ловие, выделяет в абзац. И таким образом он подчер­кивает большой вес, может быть выстраданность каж­дого выделенного им предложения. Он как бы при­зывает читателя не торопясь подумать над ним. Абзацное выделение отдельных предложений позволяет подчер­кнуть их эмоционально и семантически.

Важнейшая функция абзаца — графическое, пун­ктуационное выделение, оформление композицион­но-синтаксических единиц текста — прозаических строф, фрагментов. Так же как точка (или вопро­сительный, восклицательный знаки) сигнализиру­ет о конце предшествующего предложения, а про­писная буква — о начале нового предложения, так и знак абзаца выражает раздел между прозаическими строфами.

Следовательно, абзацное членение проясняет ком­позиционно-синтаксическую структуру текста, по­могает выделить в нем прозаические строфы и фраг­менты. Отсутствие абзацев сделало бы текст трудновоспринимаемым (ведь абзац — это своеобразная остановка, передышка), лишенным композиционно-синтаксических ориентиров. В стилистически нейтральной речи правилом является совпадение про­заических строф и абзацев.

Однако нередко абзацное членение текста не сов­падает с его композиционно-синтаксическим члене­нием. Абзац может расчленять прозаическую строфу, выделяя одно или два предложения, или, напротив, объединять несколько прозаических строф.

Несовпадение абзаца и прозаической строфы при­суще речи не нейтральной, эмоциональной. Абзацы, как отмечал чешский ученый В. Матезиус, не долж­ны, разумеется, быть слишком малыми, ибо такие аб­зацы дробят на мелкие части основную линию изло­жения, и все оно приобретает характер излишне афо­ристический или импрессионистски-мозаичный. Не должны они быть, конечно, и очень длинными, и тогда читатель или слушатель не будет забывать об их су­ществовании. Истинную меру в делении на абзацы нельзя установить посредством какого-либо общего пра­вила. Это должен сделать в каждом конкретном слу­чае сам автор, поскольку он лучше других осознает смысловой ритм своего произведения.

Смысловой ритм — понятие очень важное, сопут­ствующее каждому произведению, но, к сожалению, не изученное. В самом первом приближении можно ска­зать, что в его создании участвует и абзацное члене­ние. Спокойное, ровное изложение предполагает аб­зацы, совпадающие с прозаическими строфами. Рва­ный ритм возможен при чередовании абзацев разной длины — от одного предложения до целого фрагмен­та. И он присущ речи эмоциональной, взволнован­ной, тревожной. Протяженные абзацы сопутствуют об­стоятельному изложению, разветвленной мысли и т. д. Но это говорится, конечно, в самом общем виде.

В действительности, на практике смысловой ритм произведения зависит от конкретного замысла, вку­са пишущего, его индивидуальной манеры, многих дру­гих факторов. Приемы абзацного членения, не сов­падающего с композиционно-синтаксической струк­турой произведения, многообразны и выполняют различные композиционные и смысловые, стилисти­ческие функции. Рассмотрим использование некото­рых из этих приемов в романе Ч. Айтматова "Буран­ный полустанок".

Многие прозаические строфы, особенно повест­вовательною и описательного характера, совпа­дают в романе с абзацами. Это нейтральные в сти­листическом отношении строфы, не несущие особой смысловой и композиционной нагрузки, пере­дающие движение сюжета, течение жизни героев романа. И потому абзацное членение совпадает с композиционно-синтаксическим (строфа) и изло­жение имеет плавный, спокойный, размеренный ритм:

И все-гаки конец пятьдесят второго года, вернее, вся осень и зима, вступившая, правда, с опозданием, но без метелей, были, пожалуй, наилучшими днями для тогдашней горстки жителей разъезда Боранлы-Буранного. Едигеи часто потом скучал но тем дням.

Казангап, патриарх боранлинцев, притом очень так­тичный, никогда не вмешивавшийся не в свои дела, пре­бывал еще в полной силе и крепком здравии. Его Сабитжан уже учился в кумбельском интернате.

После шести подобных строф следует выделенное в абзац предложение:

Так и шли годы один за другим...

Это итоговое предложение, намечающее веху, этап в жизни героя; оно важно в композиционном, смыс­ловом и художественном отношении, что подчерки­вается абзацным выделением этого предложения.

Иной стилистический характер имеет абзацное чле­нение "мифологической" прозы, широко представлен­ной в романе. Здесь другая тональность, другой смыс­ловой ритм. Легенды даются крупными фрагментами, в которых объединяется несколько прозаических строф и предложения в которых тесно сплетены друг с другом. "Сверхзадача" таких фрагментов — передать легенду в целостном виде во всех ее деталях и связях. Дроб­ление подобного фрагмента на строфы-абзацы изме­нило бы его смысловой ритм, тональность. Вот ха­рактерный пример:

У кладбища Ана-Бейит была своя история. Преда­ние начиналось с того, что жуаньжуаны, захватившие сарозеки в прошлые века, исключительно жестоко об­ращались с пленными воинами. При случае они про­давали их в рабство в соседние края, и это считалось счастливым исходом для пленного, ибо проданный раб рано или поздно мог бежать на родину. Чудовищная участь ждала тех, кого жуаньжуаны оставляли у себя в рабстве Они уничтожали память раба страшной пыт­кой — надеванием на голову жертвы шири. Обычно эта участь постигала молодых парней, захваченных в боях. Сначала им начисто обривали головы, тщатель­но выскабливали каждую волосинку под корень. К тому времени, когда заканчивалось бритье головы, опытные убойщики-жуаньжуаны забивали поблизости матерого верблюда. Освежевывая верблюжью шкуру, первым дол­гом отделяли ее наиболее тяжелую, плотную выйную часть. Поделив выю на куски, ее тут же в парном ви­де напяливали на обритые головы пленных вмиг при­липающими пластырями — наподобие современных пла­вательных шапочек. Это и означало надеть шири. Тот, кто подвергался такой процедуре, либо умирал, не вы­держав пытки, либо лишался на всю жизнь памяти, пре­вращался в манкурта — раба, не помнящего своего про­шлого. Выйной шкуры одного верблюда хватало на пять-шесть шири. После надевания шири каждого об­реченного заковывали деревянной шейной колодой, что­бы испытуемый не мог прикоснуться головой к зем­ле. В этом виде их отвозили подальше от людных мест, чтобы не доносились понапрасну их душераздирающие крики, и бросали там в открытом поле, со связанны­ми руками и ногами, на солнцепеке, без воды и без пищи. Пытка длилась несколько суток. Лишь усиленные до­зоры стерегли в определенных местах подходы на тот случай, если соплеменники пленных попытались бы вы­ручить их, пока они живы. Но такие попытки пред­принимались крайне редко, ибо в открытой степи всегда заметны любые передвижения. И если впоследствии до­ходил слух, что такой-то превращен жуаньжуанами в манкурта, то даже самые близкие люди не стремились спасти или выкупить его, ибо это значило вернуть себе чучело прежнего человека. И лишь одна мать найманская, оставшаяся в предании под именем Найман-Ана, не примирилась с подобной участью сына. Об этом рассказывает сарозекская легенда. И отсюда название кладбища Ана-Бейит   материнский упокой.

Единство, целостность фрагмента подчеркнуты его кольцевым обрамлением (ср. зачин и концовку).

Совершенно иной стиль и соответственно иное аб­зацное членение имеет проходящий через весь роман своеобразный рефрен, несущий огромную идейно-ху­дожественную нагрузку, участвующий в композици­онном членении всего текста романа.

И снова шли поезда с востока на запад и с запада на восток.

А по сторонам от железной дороги в этих краях лежали все те же, испокон нетронутые пустынные пространства — Сары Озеки, Серединные земли желтых степей.

Космодрома Сары-Озек-1 тогда еще не было и в по­мине в этих пределах. Возможно, он вырисовывался лишь в замыслах будущих творцов космических полетов.

А поезда все так же шли с востока на запад и с запада на восток.

В синтаксическом плане это одна прозаическая стро­фа, но почти все ее предложения выделены в абзац и подчеркнуты курсивом. Такое абзацное членение рез­ко выделяет каждое из предложений, представляет его как самостоятельное, важное в смысловом и художе­ственном отношении.

Подобное абзацное членение прозаической стро­фы — распространенный прием художественной и публицистической речи. Нередко оно становится приметой индивидуальной манеры писателя, на­пример:

Утром береговые огни малиновели на зелени.

Пароход шумел, торопился на юг, к весне.

Рабочие, странники, монахи, крестьяне с мешками, татары и все народы великой Волги сменялись на палубе.

А река все ширела (В. Шкловский)

Таким образом, абзац играет важнейшую роль в тек­сте, в индивидуальном стиле. Он служит средством вы­деления, графического оформления синтаксических единиц, средством смыслового и стилистического чле­нения текста, выполняющим многообразные стили­стические задачи.

Расскажите о различной роли абзаца в тексте.

1. Проанализируйте особенности начальной строфы и абзаца в романе М.А. Булгакова "Мастер и Мар­гарита", или в романе М.А. Шолохова "Тихий Дон", или в произведении любого другого писателя (на выбор).

2 Подготовьте реферат на тему: "Язык и стиль АС Пушкина, или Н.В. Гоголя, или Ф.М. Достоев­ского, или Л.Н. Толстого" (на выбор). См.: Горшков А.И. Все богатство, сила и гибкость нашего языка: А.С. Пуш­кин в истории русского языка. — М., 1993. — С. 63— 171; Энциклопедический словарь юного филолога.— М.;1984.- С. 64-68; 92-95; 246-249; 305-307.

Заключение

В этой книге автор попытался наметить контуры фак­тически новой, очень важной отрасли лингвистики — стилистики текста, рассматривающей текст как еди­ницу общения, собрать и обобщить под единым уг­лом зрения относящиеся сюда знания, сведения, раз­работать некоторые новые аспекты. Наука эта моло­дая, только становящаяся на ноги. И нет сомнения, что она будет развиваться, обогащаться. Появятся но­вые, более глубокие знания о тексте, новые методи­ки анализа. Возможно, изменится и структура этой на­учной дисциплины.

Однако и в современном своем виде стилистика текста необходима, как представляется, многим. Ведь строить, создавать тексты (письменные или устные) приходится всем без исключения: и школьнику, и оратору, и инженеру, и писателю.

Реальная единица общения — текст, будь то ко­роткий разговор, статья в газете или дипломатиче­ская нота. Поэтому искусство писать и говорить пред­полагает прежде всего изучение текстов, знание за­конов их строения и функционирования.

Это одна из важнейших задач стилистики, прежде всего стилистики текста, что прекрасно понимал В.Г. Белинский.

Удивительно, насколько актуально звучат его слова и сегодня: "Скажут: в искусстве говорить, особен­но в искусстве писать, есть своя техническая сто­рона, изучение которой очень важно. Согласны; но эта сторона нисколько не подлежит ведению ри­торики.

Ее можно назвать стилистикою, и она должна со­ставить собою дополнительную, окончательную часть грамматики, высший синтаксис.

Этот высший синтаксис должен заключать в се­бе главы: 1) о предложениях и периодах, 2) о тропах и 3) об общих качествах слога— чистоте, ясности, определенности, простоте и проч. в отношении к вы­ражению.

В главе о предложениях и периодах должны быть объяснены общие, на логическом строении мысли основанные формы речи, в периоде должно пока­зать силлогизм; надобно обратить особенное внима­ние на то, чтобы отделить внешнюю форму от внут­ренней и научить по возможности избегать школь­ной формы выражения".