Билет 6. Эразм Роттердамский. Похвала Глупости.

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 

1) Э. как представитель христианского гуманизма. См. билет 1.

2) Античная и народная традиция в “Похвале Глупости”. Народная традиция – это традиция книг о глупцах (нар. книга о Тиле Эйленшпигеле), карнавальные шествия дураков во главе в Князем дураков, Папой-Дураком и Дурацкой Матерью и т.д. Античная традиция – форма панегирика.

3) Образ Глупости. Основной тезис здесь – переход глупости в мудрость и наоборот. Основываясь на этом, попытайтесь понять нижеследующее. 

В первой части "Похвального  слова"  пародоксально  заострена мысль:  Глупость  неопровержимо  доказывает  свою власть над всей жизнью и над всеми ее благами. Все возрасты и все  сословия,  все чувства  и  все  интересы, все формы связей между людьми и всякая достойная деятельность обязаны ей своим существованием  и  своими радостями.  Она  основа  всякого  процветания  и  счастья.  И тут невольно возникает вопрос: это в шутку или всерьез? Но весь облик гуманиста Эразма, во многом как бы прототипа  Пантагрюэля  Рабле, исключает   безрадостный   взгляд   на  жизнь  как  на  сцепление глупостей.

    Через   всю   первую   "философскую"   часть   речи  проходит сатирический образ  "мудреца"  и  характеристика  этого  антипода Глупости  оттеняет  основную  мысль Эразма. Отталкивающий и дикий внешний   вид,   волосатая   кожа,   дремучая    борода,    облик преждевременной  старости (гл. 17). Строгий, глазастый, на пороки друзей зоркий, в дружбе пасмурный, неприятный (гл. 19).  На  пиру угрюмо  молчит и смущает неуместными вопросами. Одним своим видом портит публике всякое удовольствие. Если  вмешается  в  разговор, напугает  собеседника,  не  хуже,  чем  волк.  Если надо что-либо купить или сделать - это тупой чурбан, ибо он не знает обычаев. В разладе с жизнью рождается у него ненависть ко всему  окружающему (гл.25).  Враг  всякой  чувствительности, некое мраморное подобие человека, лишенное всех людских свойств. Не то  чудовище,  не  то привидение,  не  знающее  ни любви, ни жалости, подобно холодному камню.  От  него  якобы  ничто  не  ускользает,  он  никогда   не заблуждается,  все взвешивает по правилам своей науки, все знает, всегда собой доволен, один он свободен,  он  -  все,  но  лишь  в собственных помышлениях. Все, что случается в жизни, он порицает, словно безумие. Не печалится о друге, ибо сам никому не друг. Вот образ  совершенного  мудреца!  Кто  не  предпочтет ему последнего дурака из простонародья (гл.30)?!

    Это законченный образ  схоласта,  средневекового  кабинетного ученого, загримированный согласно литературной традиции этой речи -  под  античного  мудреца  -  стоика.  Это  рассудочный  педант, ригорист и доктринер, принципиальный враг  человеческой  природы. Но  с  точки зрения живой жизни его книжная обветшалая мудрость - скорее абсолютная глупость.

    Все многообразие человеческих интересов не сводится к  одному знанию,  тем  более  отвлеченному,  оторванному от жизни книжному знанию. И если рассудок  себя  противопоставляет  жизни,  то  его формальный  антипод  -  глупость  -  совпадает  со всяким началом жизни. Эразмова  Мория  есть  поэтому  сама  жизнь.  Она  синоним подлинной  мудрости,  не  отделяющей  себя  от  жизни,  тогда как схоластическая "мудрость" - синоним подлинной глупости.

    Мория  первой  части  -  это  сама Природа, которой нет нужды доказывать  свою  правоту  "крокодиллитами,  соритами,   рогатыми силлогизмами и прочими диалектическими хитросплетениями" (гл.19). Желанию   быть счастливыми  люди  обязаны  любовью,  дружбой,  миром  в  семье и обществе.  Воинственный  угрюмый  "мудрец",  которого  посрамляет красноречивая   Мория,   -  это  в  своем  роде  весьма  развитый псевдорационализм   средневековой   схоластики,   где   рассудок, поставленный  на  службу вере, педантически разработал сложнейшую систему  регламентации  и  норм   поведения.   Убогому   рассудку схоластов  противостоит Мория - новый принцип Природы, выдвинутый гуманизмом Возрождения.

     У Эразма наслаждение и истинная мудрость идут рука об  руку.

Похвала  Глупости  - это похвала разуму жизни. Чувственное начало природы  и  мудрость  разума  в  цельной  гуманистической   мысли Возрождения не     противостоят     друг     другу. Стихийно-материалистическое  чувство   жизни   уже   преодолевает христианский аскетический дуализм схоластики.

    Мория  Эразма  -  субстанция  жизни  в  первой  части  речи - благоприятна для счастья,  снисходительна  и  "на  всех  смертных равно  изливает  свои  благодеяния".  Чувства,  порождения Мории, страсти и волнения направляют, служат хлыстом и шпорами  доблести и побуждают человека ко всякому доброму делу.

    Мория,  как  "поразительная  мудрость природы" (гл.22), - это доверие  жизни  к  самой  себе,   противоположность   отвлеченной мудрости  схоластов,  которые  навязывают жизни свои предписания. Поэтому ни одно государство не приняло законы Платона,  и  только естественные   интересы   (например,   жажда   славы)  образовали общественные учреждения.

Мория природы на самом деле оказывается истинным разумом жизни,  а  отвлеченный "разум"  официального  учения - это безрассудство, сущее безумие. Мория - это мудрость, а казенная "мудрость" - худшая форма Мории, подлинная глупость. Чувства, которые нас обманывают, если  верить фолософам,  приводят  к  разуму;  практика,  а  не схоластические писания, - к знанию; страсти, а не стоическое  бесстрастие,  -  к доблести.  Вообще  "Глупость  ведет  к  мудрости"  (гл.30). Уже в заголовке и в посвящении (где сближены Мория и "столь далекий  от ее  существа"  Томас  Мор,  Глупость  и гуманистическая мудрость) проявляется вся парадоксальность "Похвального слова,"  основанная на диалектическом взгляде автора, согласно которому все вещи сами по себе противоположны и "имеют два лица".

    Вторая часть "Похвального слова" посвящена "различным видам и формам Глупости. Но легко заметить, что здесь незаметно  меняется не только предмет, но и смысл, вкладываемый в понятие "глупость", характер  смеха  и  его тенденция. Меняется разительным образом и самый тон панегирика. Глупость  забывает  свою  роль,  и,  вместо того, чтобы восхвалять себя и своих слуг, она начинает негодовать на   служителей   Мории,   возмущаться,  разоблачать  и  бичевать "моринов". Юмор переходит в сатиру.

    Предмет  первой  части  - это "общечеловеческие состояния": различные возрасты человеческой  жизни,  многообразные  и  вечные источники  наслаждения и деятельности, коренящиеся в человеческой природе. Мория там совпадала поэтому с самой Природой и была лишь условной  Глупостью  -  глупостью  с  точки  зрения  отвлеченного рассудка.  Но  все  имеет  свою  меру,  и  одностороннее развитие страстей,   как   и   сухая   мудрость,    переходит    в    свою противоположность.   Уже   глава   34,  прославляющая  счастливое состояние животных, которые не знают никакой дрессировки, никаких знаний и "подчиняются одной природе",-  двусмысленна.  Значит  ли это,  что человек не должен стремиться "раздвинуть границы своего

жребия", что он должен уподобиться животным? Не  противоречит  ли это   как   раз  Природе,  наделившей  его  интеллектом?  Поэтому счастливое состояние, в  котором  пребывают  дураки,  юродивые  и слабоумные,  не  убеждает нас следовать "скотскому бессмыслию" их существования  (гл.35).  "Похвальное  слово  Глупости"  незаметно переходит   от   панегирика   природе  к  сатире  на  невежество, отсталость, косность общественных нравов.

У Эразма глупость входит в состав всего живого, но в  своем  одностороннем  "раздувании и распухании" она становится окостенелым свойством, "безумием" жизни. Глупость тогда переходит в различные маниакальные страсти: мания  охотников,  для  которых нет  большего блаженства, чем пение рогов и тявканья собак, мания алхимиков, азартных  игроков  (гл.39),  суеверов,  паломников  ко святым местам (гл.40) и т.д. Здесь Мория жизни уже показывается с такими  своими спутниками, как Анойя (Безумие), Мисопония (Лень), Комос  (Разгул),  Нигретос  -  Гипнос  (Непробудный  Сон),  Трюфе (Чревоугодие)  и т.д. (гл.9). И теперь мы вспоминаем, что она еще во  вступлении   отрекомендовалась   как   дочь   паразитического Богатства  и  невежественной  Юности,  плод вожделения, зачатая в состоянии похмелья на пиру у богов (гл.7),  вскормленная  нимфами

Опьянение  и  Невоспитанность  (гл.8).

    В  первой части речи Мория как мудрость природы гарантировала жизни разнообразие интересов, движение и  всестороннее  развитие. Там  она соответствовала гуманистическому идеалу "универсального" человека.  Но  безумствующая   односторонняя   глупость   создает фиксированные,  косные  формы и виды человеческой жизни: сословие родовитых скотов,  которые  кичатся  благородством  происхождения (гл.42),  или  купцов  -  накопителей, "породу всех глупее и гаже" (гл.48),  разоряющихся  сутяг  или  наемных   воинов,   мечтающих разбогатеть  на  войне,  бездарных  актеров  и певцов, ораторов и поэтов,  грамматиков  и  правоведов.  Филавтия,   родная   сестра Глупости,   теперь  показывает  другое  свое  лицо.  Она порождает самодовольство  разных  городов  и  народов,   тщеславие   тупого шовинизма  и  самообольщения  (гл.43).  Счастье  лишается  своего объективного основания в природе всего  живого,  оно  уже  теперь "зависит  от  нашего  мнения о вещах... и покоится на самообмане" (гл.45). Как мания, оно уже субъективно и всяк  по-своему  с  ума сходит,  находя  в  этом  свое  счастье.  Как  мнимая  "глупость"

природы,  Мория  была  связью  всякого  человеческого   общества,  теперь,  как  доподлинная  глупость предрассудков, она, напротив, разлагает общество.

Особенно достается в этой части церковникам.

(Надеюсь, благодаря  многократному повторению одного и того же вы все-таки что-то уловили. Я -- почти. ).

4) Особенности смеха. Смех =  народно-карнавальный смех + сатира (о сатире см. выше, она во второй части произведения).  Народно-карнавальный смех – в первой. Народно-карнавальный смех направлен не на дискредитацию, а на комическое   удвоение мира.

Билеты 7-8. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль. Бахтин о романе.

История создания. Толчком к написанию книги послужил выход в 1532 г. в Лионе анонимной народной книги “Великие и неоценимые хроники о великом и огромном Гаргантюа”. В том же 1532 г. Рабле выпустил в качестве ее приложения книгу “Страшные и ужасающие деяния и подвиги преславного Гаргантюа”. Подписана была псевдонимом Алькофрибас Назье. Составила затем 2 книгу всего романа. В ней Р. придерживается народной схемы романа: детство героя, юношеские странствия и подвиги и т.д. Наряду с Пантагрюэлем выдвигается другой герой эпопеи – Панург. В 1534 г. Р. – под тем же псевдонимом, начало истории, которая должна была заменить народную книгу,  под заглавием “Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля”. Из народной книги осталось немного: исполинские размеры, поездка на гигантской кобылы, похищение колоколов собора Нотр-Дам. Третья книга – в 1546 г. под подлинным именем. В 1547 г. все три книги были осуждены богословским факультетом Сорбонны.

Первая краткая редакция “4 книги героических деяний и речений Пантагрюэля” вышла в 1548 г., расширенная в 52. Через 9 лет после смерти Р. была издана под его именем книга, озаглавленная “Звонкий остров”, а еще через два – под его же именем – полная пятая книга. По всей вероятности, это черновой набросок Р., обработанный кем-нибудь из его учеников или друзей.

Основой для этой байды послужили: гротескно-сатирическая поэзия Италии, Лукиан (а говорите – сатиры нет!), мистерия о том, как Прозерпина представляла Люциферу 4 дьяволят (в т.ч. и Пантагрюэля, вызывающего жажду), фаблио, фарсов.

Основные темы и образы.  В 1 книге – Гаргантюа – добрый, миролюбивый великан-король. Их вообще в романе три таких красавца: Грангузье, Гаргантюа и Пантагрюэль. 3 тематических центра: -- воспитание Гаргантюа. Противопоставление средневекового и ренессансного воспитания. Но даже в таком серьезном деле – установка на пародийную игру (преувеличение старательности, которой требую воспитатели-гуманисты.

 -- война с Пикрохолом. Противопоставление Пикрохола и Гаргантюа – противопоставление средневекового и гуманистического правителя.

-- Телемская обитель. Это,  во-первых, противопоставление средневекового монастыря, + утопия нового мира. Брат Жан – это порождение монастырских стен и одновременно их насмешливое отрицание. Девиз обители – “Делай что хочешь” – противопоставление монастырскому уставу. Этот девиз сплачивал людей. Люди там жутко образованные: знают 5-6 языков, могут сочинять на них стихи. Короче, прочитайте этот отрывок сами и перескажите его.

Во 2 книге: Пантагрюэль --  добрый великан, добрый малый, обжора и любитель выпить. Мотив жажды, которая сопровождает  рождение П., -- жажда знаний и обычная жажда. Параллель выпивки и науки – через всю книгу. Серьезный эпизод – письмо Г. к П. Это манифест ренессанса. В нем – апология наук, апология движения истории (это где три этапа, см. билет 1).

Бахтин считает, что 3 книга – органическое продолжение первых двух. В ней меняются все пропорции: все действие – 30 дней, Пантагрюэль нормального размера.

В 5 книгах больше серьезного, ослаблена народно-карнавальная основа. А про 4 у меня ничего не сказано. Острова в 4-5 кн. Чаще всего символизируют социальные институты, ценности. Нет главного героя, все путешественники. Пантагрюэль возвышен, Панург снижен. В 3х книгах Панург вызывает симпатию вызовом старому косному обществу. А 4-5 не везде. В тех, эпизодах, которые появились в 48 г. он прежний, а   в тех, которые в 52 г. – подчеркнуто труслиивый (например, эпизод с бурей, Колбасами). Это, видимо, связано с тем, что Панург и Пантагрюэль – разные полюса Божественной природы. Пантагрюэль – идеальный человек, Панург - реальный. Но писатели разочаровываются в реальном человеке => снижение образа Панурга.

Заканчивается роман тем, что Бутылка изрекла: “Тринк”, т.е. пей (вообще и из источника мудрости). Таким образом, это было плавание к истине. Правда, окончательной истины нет. А вообще-то путешествие воспроизводит плавание Жака Картье в Сев. Америку.

3) Публицистическая злободневность.   Вообще то, о чем мы говорили на коллоквиуме под этим пунктом, называется явно не так, ну да ладно.  

Засуха во время рождения   Пантагрюэля: действительно была в 1532 г. Эпизод, где Панург покупает  индульгенции и при этом поправляет свои денежные дела:  в 32 г. проводился внеочередной папский юбилей, и те церкви, которые обходил П., действительно получили право   продажи индульгенций.

Кн. II гл. 5 – эпизод со скульптурой Жофруа де Люзиньяка. Имена лиц, названия местностей, событий, гневный облик скульптуры подлинные, все теснейшим образом связано с жизнью самого Рабле. В 1524-27 г. он служил секретарем у епископа и аббата Майезе и часто совершал  путешествия из Майезе в Пуатье и обратно (маршрут П.).

4) “Г и П” как карнавализированное произведение.Карнавал как совокупность празнеств карнавального типа – это синкретическая зрелищная форма обрядового характера. Карнавал выражает народную правду о мире. Это жизнь навыворот. Здесь все участники. Черты карнавального мироощущения:

 Здесь отменяются иерархические отношения => вольное фамильярное отн. между людьми => эксцентричность (поведение, немыслимое вне карнавала, кот. позволяет раскрыться подспудным сторонам человеч. личности) => каранвальные мезальянсы (фам. Отношения распространяются абсолютно на все. Все, что было разъединено, сближается: священное с профанным, высокое с низким и т.д.) à карнавальная профанация (каранвальные кощунства, непристойности, связанные с производительной силой земли и тела, пародии на священные тексты и изречения). Основное карнавальное действие – шутовское увенчание и развенчание короля. В основе этого обряда – ядро каранавального мирощущения – пафос смен и перемен, смерти и обновления. Увенчание-развенчание пронизано карнавальными категориями: фам. Контакт (развенчание), мезальянс (раб-король), профанация (игра символами высшей власти).  Побои и брань носят не бытовой и частный характер, но являются символическими действиями, направленными на высмеивание “короля”. В этой системе образов король есть шут. Его всенародно избирают, затем всенародно осмеивают, ругают и бьют. Он умирает, а потом возрождается. Поэтому ругательству отвечает хвала. Ругательство-развенчание, как правда о старой власти, об умирающем мире, органически входит в раблезианскую систему образов, сочетаясь здесь с каранвальными побоями с переодеваниями. Избиение так же амбивалентно, как и ругательство, перходящее в хвалу. Избиваемого украшают, само избиение носит веселых характер, оно вводится и завершается смехом.

Короче, то же самое, но попроще. Ругань и побои носят амбивалентный (двойной) характер. Все, что бьют и ругают, -- старо, его надо уничтожить (как масленичное чучело во время карнавала). Но умирая, оно рождает новое. Поэтому побои носят веселый характер, а за бранью следует хвала. Карнавал – это праздник всеуничтожающего и всевозрождающего времени.

Теперь к конкретным примерам. Развенчание короля Пикрохола – все элементы традиционной системы образов (развенчание, переодевание, избиение). В таком же карнавальном духе развенчание Анарха (его переодевают, делают продавцом зеленого соуса, а бьет его жена). Избиения ябедников в доме г-на Боше: ябедники составляют карнавальную пару – тостый маленький и длинный худой. Их избивают, но избивают якобы на свадьбе à веселый характер. Третьего еще  и украшают ленточками, как на карнавале. Остров сутяг: жители зарабатывают тем, что позволяют себя избивать за деньги. Брат Жан  избивает одного краснорожего (клоунская рожа) сутягу, дает ему деньги, а тот вскакивает счастливый, “как будто он король или даже два короля”. Т.е. старый убитый король и возрожденный новый.

Эпизод с защитой монастырского сада: солдат убивают, но дорезают их ножичками, какими лущат орехи т.е. это не солдаты, а куклы.

Эпизодов этих немерено, скажу еще об одном. Панург хочет жениться, но боится, что жена наставит ему рогов и побьет, т.е. он боится повторить судьбу старого короля и старого года. Женщина с нар. т.з. – утроба, враждебная всему старому. Панург боится движения жизни.

Преисподняя – тоже жизнь навыворот.

Гротескное тело.  Оно никогда не бывает закончено, все время создает себя и другие тела. Оно не замкнуто в пространстве. Поэтому основные части гротескного тела: нос, рот, зад, живот и фаллос (короче, все выпуклости или впадины. А в животе зарождается новая жизнь). Через эти органы тело осуществляет контакт в внешним миром. А жрут там герои все время тоже потому, что через пир на весь мир устанавливается связь с миром.

Хронотоп. Соответствие качества и пространства и времени: хорошего должно быть много, поэтому герои большие и живут долго. Хорошее наделено силой для пространственно-временного расширения. А все плохое должно умереть. Сейчас напишу фразу, кто ее поймет, пусть объяснит мне (и Ванниковой скажет. Вдруг она важная?): Это нарочитое противопоставление диспропорции феодально-церковного мировоззрения, где ценности враждебны пространственно-временной реальности как суетному, греховному, где большое символизируется малым, сильное – слабым, вечное – мигом.