"Благодатная тайна"

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Интересно сопоставить то, как изображается "всесильная природа" в письмах Фета и его стихах. Конечно, жизнь на лоне природы и занятия сельским хозяйством из всех возможных видов деятельности были наиболее близки Фету. Фермерство, как писал Фету и его жене Боткин, "есть единственное практическое занятие, которое может ужиться с поэтическою душою" (31 июля / 12 августа 1861 года). В ответном письме Фет делится своими тревогами в связи с неустойчивой погодой: "Правда, я люблю и очень люблю природу, но мне теперь, в настоящее время, она только пугало. Я иначе, чем ты, смотрю на заходящее солнце. Я или жду или боюсь дождя. Пруд у нас теперь в саду разлился и горит, как зеркало, а я боюсь, чтоб эта излишняя красота не разорвала моей недоконченной плотины <...> Я точно фехтую с природой, она ме ня дождем, а я ее огнем" (12/24 сентября 1861 года; курсив мой - Л. Р.).

Через много лет, 3 мая 1892 года, Фет пишет Полонскому: "Что сказать тебе про нас? Как бы, благодаря газетному вранью, не пришлось нам и в этом году попасть при тяжком народном бедствии в неожиданный просак <...> С открытия весны ни одного дождя и все гибнет, а частию уже погибло". И опять: "Дожди эти, которых мы, грешные, напрасно молили всю весну, до июля месяца, с самой уборки перешли к нам и перепортили все остатки и без того скудного урожая" (9 августа 1892 года).

Тревога об угрозе неурожая связана у Фета прежде всего с возможностью голода - "народного бедствия". В предыдущем году, сообщая Полонскому, что поездка в Крым задерживается из-за "невероятной жары", Фет добавлял: "... и Бог знает, как решится вследствие предстоящей трагической голодухи, о которой лучше и не упоминать. Далеко неловко думать об удовольствиях в виду предстоящего народного бедствия" (28 июня 1891 года). И Фет горько сетует в этой связи на неумелое, бестолковое ведение дел "руководящими сферами", как он выражается: "Какой городской житель в состоянии понять то потрясающее волнение, которым исполняют меня, деревенщину, даже не картины пожаров и неизбежного голодания, а той бессмысленной и бесшабашной среды, в которой суждено вращаться целому государству вследствие нежелания или неспособности руководящих сфер связать две мысли логическим умозаключением. Как непричастный непосредственно к делу сторонний человек поймет мою водобоязнь взглянуть в деревне в окошко и мое стремление бежать в город и уподобиться индюшке, спрятавшей голову под лопух. При подобных условиях можно еще с грехом пополам умственно работать, но лирически вдохновляться нечего и думать" (7 августа 1891 года).

Все же иногда даже в таких письмах появляются новые лирически вдохновенные стихотворения, - поэтический "поток" Фета (если вспомнить определение Л. Толстого [42]) не иссякал, но содержание этих стихов совсем иное, чем в письмах. Так, в письме от 14 июня 1892 года Фет посылает Полонскому стихотворение "Ночь лазурная смотрит на скошенный луг...", которое завершается так:

Точно в нежном дыханьи травы и цветов

С ароматом знакомым доносится зов,

И как будто вот-вот кто-то милый опять

О восторге свиданья готов прошептать.

На фоне привычных тем фетовской лирики выделяется единственное во всем творчестве поэта стихотворение о деревне, которое по тону несколько напоминает его горькие деревенские мотивы в письмах:

Из дебрей туманы несмело

Родное закрыли село;

Но солнышком вешним согрело

И ветром их вдаль разнесло.

Знать, долго скитаться наскуча

Над ширью земель и морей,

На родину тянется туча,

Чтоб только поплакать над ней.

(1886)

"Всесильная природа" - несомненно центральный образ поэзии Фета. Это не пейзажи, не картины природы, не "фон", на котором возникает лирическая исповедь героя, не "оболочка зримая". Жизнь самой природы и все, что происходит в душе человека при ее непосредственном участии, - постоянные мотивы Фета, его главное художественное открытие. Именно об этом сказано у Тютчева в поэтическом обращении к Фету:

Великой Матерью любимый,

Стократ завидней твой удел -

Не раз под оболочкой зримой

Ты самое ее узрел...

("Иным достался от природы...", <1862>.)

Именно самое природу узрел лирический герой стихотворения "Я рад, когда с земного лона...". Жизнь, происходящая в природе, бесконечно привлекательна для человека и недосягаема в своей простоте и естественности.

Я рад, когда с земного лона

Весенней жажде соприсущ,

К ограде каменной балкона

С утра кудрявый лезет плющ.

И рядом, куст родной смущая,

И силясь и боясь летать,

Семья пичужек молодая

Зовет заботливую мать.

Не шевелюсь, не беспокою.

Уж не завидую ль тебе?

Вот, вот она здесь, под рукою,

Пищит на каменном столбе.

Я рад: она не отличает

Меня от камня на свету,

Трепещет крыльями, порхает

И ловит мошек на лету.

(1879)

Это дважды повторенное "я рад" (в начале первой и заключительной строфы) - знак счастливого, хоть и мгновенного слияния с жизнью природы, голос, которой поэт постоянно слышит, как, например, в стихотворении "Мотылек - мальчику", где трогательно выражена мольба мотылька о пощаде:

Цветы кивают мне, головки наклоня,

И манит куст душистой веткой;

Зачем же ты один преследуешь меня

Своею шелковою сеткой?

(1860)

Замечательно признание Фета Полонскому в письме от 4 октября 1888 года по поводу его "Хвойного леса": "Еще раз возвращаюсь к прелестному "Хвойному лесу". Так и слышится, что не связанный никакими побуждениями или соображениями совершенно свободный поэт вошел в лес, как ребенок или молодой бог, для которого нет ни малейшей разницы между муравьем и генералом Муравьевым, кроме того, что муравей гораздо несомненнее в каждую данную минуту знает, что ему делать, и не смущается тем вздором, который станут говорить о его действиях. Словом, видно, мне с тем и умереть, оставшись в поэзии непримиримым врагом наставлений, нравоучений и всяческой дидактики; но с муравьями я беседовать сердечно рад" (курсив мой. - Л. Р.).

Законы природы, по Фету, несомненнее общественных идей, и поэт должен помнить это.

Природа постоянно являет примеры поучительной для человека стойкости (здесь Фет близок Толстому, его повести "Три смерти"). В стихотворении "Георгины" вчерашние "пылкие" и "томные" цветы погибают, схваченные внезапным холодом:

Казалось, нет конца их грезам

На мягком лоне тишины, -

А ныне утренним морозом

Они стоят опалены.

Но прежним тайным обаяньем

От них повеяло опять,

И над безмолвным увяданьем

Мне как-то совестно роптать.

(<1859>)

И еще:

Учись у них - у дуба, у березы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слезы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Здесь и укор, и урок страдающему человеку: "Они стоят, молчат; молчи и ты!" И далее:

Но верь весне. Ее промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша,

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

(1883)

Чаще всего лирический герой Фета не чувствует "равнодушия" природы, а напротив - ощущает живую связь с ней (он действительно "Великой Матерью любимый"). В отличие от Тютчева, глубоко ощущавшего и счастье общения с Природой ("Нет, моего к тебе пристрастья / Я скрыть не в силах, мать-Земля!"), и трагический разлад с нею ("Откуда, как разлад возник? / И отчего же в общем хоре / Душа не то поет, что море, / И ропщет мыслящий тростник?"), герой Фета воспринимает отношения человека с природой всегда гармонически. Ему неведомы ни "хаос", ни "бездны", столь значительные в тютчевском мировосприятии, ни чувство сиротства среди всемирного молчанья:

Нам мнится: мир осиротелый

Неотразимый Рок настиг -

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

(Тютчев, "Бессонница".)

Герой Фета не знает этого чувства покинутости человека, отданного природой на волю рока. Красота природы вливает в душу, при всех невзгодах, ощущение полноты и радости бытия:

Снова птицы летят издалека

К берегам, расторгающим лед,

Солнце теплое ходит высоко

И душистого ландыша ждет.

Снова в сердце ничем не умеришь

До ланит восходящую кровь

И душою подкупленной веришь,

Что, как мир, бесконечна любовь.

("Весенние мысли", 1848.)

Или:

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела <...>

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черемуха спит.

("Пчелы", 1854.)

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?

Травы степные сверкают росою вечерней,

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.

("Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне...", 1863.)

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

("Солнце нижет лучами в отвес...", 1863.)

Нельзя заботы мелочной

Хотя на миг не устыдиться,

Нельзя пред вечной красотой

Не петь, не славить, не молиться.

("Пришла, - и тает всё вокруг...", 1866.)

И так до конца жизни, ибо "Блаженных грез душа не поделила: / Нет старческих и юношеских снов" ("Всё, всё мое, / Что есть и прежде было...", 1887).

Это "всё" - также и неизбывное, постоянно присутствующее в лирике Фета, вдохновенное и спасительное чувство единения с природой. Какая-то особенная, интимная связь с природой и есть "благодатная тайна" поэта.

Сад весь в цвету,

Вечер в огне,

Так освежительно-радостно мне!

Вот я стою,

Вот я иду,

Словно таинственной речи я жду.

Эта заря,

Эта весна

Так непостижна, зато так ясна!

Счастья ли полн,

Плачу ли я,

Ты - благодатная тайна моя.

("Сад весь в цвету...", <1884>.)

В самых последних стихах Фета - то же единение:

Ночь и я, мы оба дышим,

Цветом липы воздух пьян.

(1891)

И верить хочется, что все, что так прекрасно,

Так тихо властвует в прозрачный этот миг,

По небу и душе проходит не напрасно,

Как оправдание стремлений роковых.

("О, как волнуюся я мыслию больною...", 1891.)

Одно из поздних стихотворений Фета заканчивалось так:

И безмолвна, кротка, серебриста

Эта полночь за дымкой сквозной

Видит только, чту вечно и чисто,

Чту навеяно ею самой.

("От огней, от толпы беспощадной...", 1889.)

"Вечно и чисто" в природе, изображаемой Фетом, всё - и смена времен года, каждое из которых несет свою, казалось бы такую знакомую и вместе с тем всегда новую (как в первый раз!), красоту, и чувство поэта, влюбленного в эту красоту и до малейших оттенков замечающего все изменения в ней.

Еще вчера, на солнце млея,

Последним лес дрожал листом.

И озимь, пышно зеленея,

Лежала бархатным ковром.

..................................................

Сегодня вдруг исчезло лето.

А позже, также "вдруг", - волшебное явление зимы:

Как будто в сизом клубе дыма

Из царства злаков волей фей

Перенеслись непостижимо

Мы в царство горных хрусталей.

(<1864>)

Холодной, мрачной осенью вся природа выглядит безнадежно печальной, как и душа поэта ("Старый парк", <1863>). Но часто, как бы ни сгущался холод и мрак, поэт предчувствует просветление:

А все надежда в сердце тлеет,

Что, может быть, хоть невзначай,

Опять душа помолодеет,

Опять родной увидит край,

Где бури пролетают мимо,

Где дума страстная чиста, -

И посвященным только зримо

Цветет весна и красота.

("Какая грусть! Конец аллеи...", 1862.)

Здесь очень важно слово "посвященным", то есть одаренным чувством прекрасного, способным воспринимать красоту природы и всего мироздания.

Как будто волею всезрящей

На этот миг ты посвящен

Глядеть в лицо природы спящей

И понимать всемирный сон.

("Есть ночи зимней блеск и сила...", <1885>.)