"Из времени в вечность"

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

Живая связь между душой и мирозданием глубоко ощущается в ее общении (именно это слово естественно здесь употребить) с морской стихией и звездным небом. Так, в стихотворении "Море и звезды" именно они побеждают тоску и злобу:

И с моря ночного, и с неба ночного,

Как будто из дальнего края родного,

Целебною силою веяло в душу.

Всю злобу земную, гнетущую вскоре

По-своему каждый - мы оба забыли,

Как будто меня убаюкало море,

Как будто твое утолилося горе,

Как будто бы звезды тебя победили.

(1859)

"Диалог" со звездами начался у Фета в самом раннем его творчестве и продолжался всю жизнь.

Я долго стоял неподвижно,

В далекие звезды вглядясь, -

Меж теми звездами и мною

Какая-то связь родилась.

(<1843>)

Скажу той звезде, что так ярко сияет, -

Давно не видались мы в мире широком,

Но я понимаю, на что намекает

Мне с неба она многозначащим оком.

("Младенческой ласки доступен мне лепет...", <1847>.)

Молчали листья, звезды рдели,

И в этот час

С тобой на звезды мы глядели,

Они - на нас.

("Звезды", 1859.)

Наконец, одно из самых значительных стихотворений в этом многолетнем "диалоге" - "Среди звезд" (1876). Поэту слышатся голоса звезд:

Вы говорите: "Вечность - мы, ты - миг,

Нет нам числа. Напрасно мыслью жадной

Ты думы вечной догоняешь тень;

Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный

К тебе просился беззакатный день.

Вот почему, когда дышать так трудно,

Тебе отрадно так поднять чело

С лица земли, где всё темно и скудно,

К нам, в нашу глубь, где пышно и светло".

"Стихотворение это, - писал Толстой Фету, - не только достойно вас, но особенно и особенно хорошо, с тем самым философски-поэтическим характером, кот<орого> я ждал от вас. Прекрасно, что это говорят звезды. И особенно хороша последняя строфа" (<6-7 декабря> 1876 года).

В "фантастическом рассказе" "Сон смешного человека" (1877) Достоевский описывает счастливых людей на другой планете, которые жили по единым законам со всей окружающей природой: "Они указывали мне на деревья свои, и я не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те понимали их. Так смотрели они на всю природу <...> Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем". И еще: "У них было какое-то насущное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной".

Именно так, но не на другой, а на этой планете, "каким-то живым путем" общается со звездным небом лирический герой Фета:

На стогне сена ночью южной

Лицом ко тверди я лежал,

И хор светил, живой и дружный,

Кругом раскинувшись, дрожал.

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

(<1857>)

Чайковский назвал это стихотворение гениальным, говоря, что ставит его "наравне с самым высшим, что только есть высокого в искусстве" (письмо к К. Р. от 21 сентября 1888 года) [43].

Возникает образ фетовской вселенной, величественной и одновременно близкой, к которой человек причастен, при всей "мимолетности", "мгновенности" своей жизни. И эта причастность для него спасительна (см. стихотворение "Измучен жизнью, коварством надежды...", о котором мы уже упоминали):

Еще темнее мрак жизни вседневной,

Как после яркой осенней зарницы,

И только в небе, как зов задушевный,

Сверкают звезд золотые ресницы.

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира.

(<1864>)

В существовании связи между отдельной человеческой жизнью и жизнью мировой видел Фет высшую реальность и в этом смысле не возражал против того, чтобы называться реалистом. Так, в письме к К. Р. от 15 июля 1892 года он сообщал: "Говоруха-Отрок <...> порывается написать к моему новому изданию стихотворений предисловие, в котором хочет выставить меня реалистом. Я бы не упомянул об этом обстоятельстве, не имея в виду Ваших прекрасных сонетов, которые в смысле Говорухи-Отрока должны быть названы реалистическими, так как обращены к реальному и вечному, пока во вселенной останутся люди, лицом к лицу звездного неба. Все же, что мы делаем случайного и преходящего, не заслуживает названия реального" [44] (курсив мой. — Л. Р.).

Но образ красоты всемирной прежде всего и больше всего воплощается для Фета в красоте земли. В фантастическом сюжете стихотворения "Никогда" (1879) конец земной жизни олицетворяется страшной картиной гибели родного селенья, погребенного "под снежной пеленой", с недвижными ветвями мертвого леса, с ветхой колокольней, напоминающей мерзлого путника. Хотя вселенная жива: все происходит при ярком зимнем свете, решение недавно вышедшего из могилы человека вернуться обратно - неотвратимо: он может психологически существовать лишь в земном времени.

Известно, каким насыщенным было каждое мгновение в лирике Фета, - то были моменты ярких впечатлений, пылких чувств, безумного горя и ослепительного счастья, моменты эстетических радостей и творческих вдохновений. А главное, все эти моменты, "миги" (по слову Фета) оставались незабываемыми и поэтому как бы длились всю жизнь. Часто это были моменты судьбы. "И всю жизнь в этот миг я солью, этим мигом измерю", - писал Фет в стихотворении "Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури..." (1869). Но бури проходили, и жизнь продолжалась. В стихотворении "Никогда" настал конец времени, и герой Фета видит единственный выход - соединить свою участь с участью планеты, неразрывную связь с которой он ощущал постоянно:

Куда идти, где некого обнять,

Там, где в пространстве затерялось время?

............................................................................

А ты, застывший труп земли, лети,

Неся мой труп по вечному пути!

Через год после того, как было написано это стихотворение, и вне связи с ним Фет признавался Страхову: "Я слишком люблю прекрасную природу; но смерти, небытия не боюсь. Хоть сейчас, ибо знаю, что я не более, как явление и что время у меня в мозгу, с потуханием которого тухнет время" (5/17 февраля 1880 года). Казалось бы, такое суждение может подтвердить точку зрения Брюсова, о которой мы упоминали выше. Однако это теоретический взгляд Фета. В стихотворении же все обстоит иначе: там "время" - категория не субъективная, а объективная: оно исчезает независимо от человеческого сознания, и такое его исчезновение вместе со всем миром прекрасной природы воспринимается трагически.

В известной статье Н. Недоброво "Времеборец (Фет)" (1910) замечательно показано, как Фет "боролся" со временем, поэтически закрепляя мгновения жизни: "Торжество искусства над временем звучит во всяком Фетовом гимне искусству" [45]. Но здесь есть одно противоречие: преодолевать время - еще не значит спасаться от него в пространстве. А именно так неожиданно интерпретировано стихотворение "Никогда": "Фет обмолвился намеком: "Куда идти, где некого обнять, там, где в пространстве затерялось время". Это странное выражение глубоко символично для Фетова мира. Там можно найти еще два образа, выражающих спасение от времени в пространстве" [46]. Но ведь именно такой судьбы герой Фета не только не ищет - он ее страшится. Трудно разделить и претензию критика к картине вымершей земли, изображенной Фетом в этом стихотворении: "Неужели за всю историю земли, от наших дней до конца мира, облик земли переменится только в том направлении, что русский помещичий дом придет в разрушение, а русские селения и церковь с ветхой колокольней останутся на своем месте? Предположение, что вещественные памятники русского деревенского быта сохранятся до кончины мира, не является ли беспредельной невосприимчивостью сознания к категории времени? Конечно, Фет написал свою картину наивно, внимание его было сосредоточено на других сторонах стихотворения; но бросалась в глаза разительная странность, только что отмеченная" [47]. Однако Фет не нуждался в таком снисхождении: он намеренно (а не наивно) создал не научно-фантастическую, а лирическую картину.

В связи с темой вечности естественно встает вопрос о религиозном мировоззрении Фета. 1 февраля 1879 года Л. Толстой писал автору стихотворения "Никогда": "...положение невозможно, не человеческое. Но вопрос духовный поставлен прекрасно. И я отвечаю на него иначе, чем вы. - Я бы не захотел опять в могилу. Для меня и с уничтожением всякой жизни, кроме меня, все еще не кончено. Для меня остаются еще мои отношения к Богу, т. е. отношения к той силе, которая меня произвела, меня тянула к себе и меня уничтожит или видоизменит". Но это суждение Толстого отнюдь не свидетельствует о так называемом "атеизме" Фета, констатация которого долгие годы была чуть ли не общим местом в трудах авторитетных исследователей поэта. Для формирования такой концепции значительную роль сыграла работа Г. Блока "Рождение поэта. Повесть о молодости Фета" (Л., 1924), где речь шла о своеобразном "пари", заключенном Фетом под фамилией Рейхенбаха, что и через двадцать лет он будет "отрицать существование Бога и бессмертие человеческой души". Серьезность ссылок на такой аргумент убедительному сомнению подверг А. Тархов в комментарии ко второму тому "Сочинений" Фета (М., 1982), и эта статья положила начало обсуждению проблемы, до того времени казавшейся решенной. Здесь же автор отметил, что свидетельством о подлинной вере Фета может служить его поэзия [48].

В 1983-1985 годах в нескольких номерах "Вестника русского христианского движения" развернулась широкая дискуссия. "О мировоззрении Фета. Был ли Фет атеистом?" - под этим названием была напечатана статья Н. Струве [49]. Затем появились выступления: Е. Эткинда - "О мировоззрении А. А. Фета", Н. Струве "Был ли Фет атеистом? - ответ на письмо проф. Эткинду" [50] и др. Продолжение этой полемики находим в исследованиях В. Шеншиной, в частности в ее обстоятельной статье "А. А. Фет как метафизический поэт". "Многогранная индивидуальность такого художника, как Фет, представляется нам как сложное единство. И онтологическая поэзия Фета явно свидетельствует о том, что он не был атеистом", - справедливо пишет автор [51].

Но это единство не только сложно, - оно противоречиво и предостерегает от односторонних выводов. Переписка, публикуемая в новом томе "Литературного наследства", дает для изучения этой проблемы значительный материал. Например, когда 5/17 февраля 1880 года Фет пишет Страхову: "Ни я, ни Шопенгауэр не безбожники, не атеисты. Не заблуждайтесь, будто я это говорю, чтобы к Вам подольститься. Я настолько уважаю себя, что не побоялся бы крикнуть Вам: "Таков, Фелица, я развратен", - то за этим глубоко выстраданным признанием верующего человека слышится отзвук философских бесед со Страховым, который, видимо, тогда воспринимал взгляды Фета как атеистические.

Подобные впечатления возникали и у Полонского. 25 октября 1890 года, восторженно отзываясь о стихотворении Фета "Упреком, жалостью внушенным...", Полонский писал ему: "Господи, Боже мой! - уж не оттого ли я так и люблю тебя - что в тебе сидит - в виде человечка, бессмертная чистота души твоей?! - И ты еще смеялся надо мной за мою веру в бессмертие!.. Да кто ему не верит, тот пусть и не читает стихов твоих, - не поймет - ни за какие пряники!"

Конечно, Фет смеялся доброжелательно над простодушной верой своего друга, но все же - смеялся. Как поэт и мыслитель он всегда шел своим путем духовных исканий. Еще в молодости Фет писал Полонскому: "... неверие и вера, живущие во мне, не плоды, выросшие на университетской скамье, а на браздах жизни" (31 мая 1846 года).

В этом отношении, несмотря на все последующие разногласия, Фет всегда чувствовал особенную близость с Л. Толстым. 4 октября 1886 года он писал С. А. Толстой, что Лев Николаевич "лучше всего знает, как высоко он стоит в моих глазах, невзирая на разногласия наши на окраинах дорогой нам правды". Толстой же дорожил Фетом как "родственной натурой" (см. письмо его Фету от 30 августа 1869 года). 7 ноября 1866 года он писал Фету: "Вы человек, к<отор>ого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых, и к<отор>ый в личном общении дает один мне тот хлеб, к<отор>ым, кроме единого, будет сыт человек".

В обширной переписке Толстого и Фета есть письмо Толстого от 29 апреля 1876 года, прямо относящееся к своеобразию религиозного мироощущения Фета: "Я благодарен Вам за мысль позвать меня посмотреть, как Вы будете уходить, когда Вы думали, что близко, - пишет Толстой Фету. - Я то же сделаю, когда соберусь туда, если буду в силах думать. Мне никого в эту минуту так не нужно было бы, как Вас и моего брата. Перед смертью дорого и радостно общение с людьми, которые в этой жизни смотрят за пределы ее; а вы и те редкие настоящие люди, с которыми я сходился в жизни, несмотря на здравое отношение к жизни, всегда стоят на самом краюшке и ясно видят жизнь только оттого, что глядят то в нирвану, в беспредельность, неизвестность, то в сансару, и этот взгляд в нирвану укрепляет зрение. А люди житейские, сколько они ни говори о Боге, неприятны нашему брату и должны быть мучительны во время смерти, потому что они не видят того, что мы видим, именно того Бога, более неопределенного, более далекого, но более высокого и несомненного..." (разрядка моя. - Л. Р.). Поместив это письмо в свои "Воспоминания" с некоторыми сокращениями, но без всяких комментариев, Фет, надо полагать, к мнению Толстого в основном присоединился [52].

К проблеме религиозного мировоззрения Фета мы еще вернемся, поскольку она тесно связана с другими его главными темами - любви и творчества.