"Огонь, сильней и ярче всей Вселенной..."

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 

В стихотворении с эпиграфом из оды Державина "Бог" - "Дух всюду сущий и единый" - поэт, мысленно обращаясь к Создателю, сравнивает потрясение от бури на океане с еще более сильным потрясением, которое он испытывает в момент творчества:

Я потрясен, когда кругом

Гудят леса, грохочет гром

И в блеск огней гляжу я снизу,

Когда испугом обуян,

На скалы мечет океан

Твою серебряную ризу.

Но, просветленный и немой,

Овеян властью неземной,

Стою не в этот миг тяжелый,

А в час, когда, как бы во сне,

Твой светлый ангел шепчет мне

Неизреченные глаголы.

Я загораюсь и горю,

Я порываюсь и парю

В томленьях крайнего усилья

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

(1885)

Смысл стихотворения, обращенного к Богу, не был уловлен даже искушенными читателями. При подготовке издания Фета 1894 года К. Р. писал Страхову 27 октября 1893 года: "...на скалы мечет океан твою серебряную ризу". Вряд ли представлялся поэту в этой ризе "Дух всюду сущий и единый", поставленный в эпиграфе. Полагал бы, что вместо твою следует поставить свою, что относило бы ризу к океану" [53]. В ответе Страхова от 10 декабря 1893 года находим важное свидетельство творческой воли Фета: "Поправку Свою вместо Твою <...> я сам предлагал Афанасию Афанасьевичу, но он возразил, что именно хотел сказать о Боге. Тогда я заметил, что необходимо впереди какое-нибудь обращение: О, Ты, или К Тебе и т. п. Аф<анасий> Аф<анасьевич>, чтобы чем-нибудь заменить это обращение, придумал поставить эпиграф: Дух всюду сущий и пр." [54].

Еще раньше, за шесть лет до этого стихотворения и тоже обращаясь к Творцу, Фет выразил ощущение божественности происхождения поэтического дара:

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день Твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем.

...........................................................................

Нет, Ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

Меж тем как я - добыча суеты,

Игралище ее непостоянства, -

Во мне он вечен, вездесущ, как Ты,

Ни времени не знает, ни пространства.

(1879)

Именно исчезновение огня, дарованного человеку Создателем, осознается как самая большая трагедия при мысли о предстоящей смерти.

Не жизни жаль с томительным дыханьем, -

Чту жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

("А. Л. Б<ржеск>ой", 1879.)

Заметим еще раз: не следует, видимо, стремиться к какому-то четкому, окончательному определению религиозного мировоззрения Фета, опровергая безосновательную характеристику его как атеиста. В действительности все было значительно сложнее. Однажды Достоевский написал о себе: "... я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных". Это сказано в том же письме Н. Д. Фонвизиной от февраля 1854 года, где Достоевский признается, что в счастливые минуты Бог посылает ему душевное спокойствие и веру, что нет ничего прекраснее и совершеннее Христа. Разумеется, мучительные идейные искания Достоевского несопоставимы с фетовскими, но и Фет был человеком своего века со своим "мятущимся сознаньем", в счастливые творческие минуты ощущавший силу "небесного притяжения" ("И верю сердцем...").