Экономика интересует?

Удаление, обрезка и кронирование деревьев в Москве и Московской области
vastland.ru
Удаление, обрезка и кронирование деревьев в Москве и Московской области
vastland.ru
ahmerov.com
загрузка...

ПЕРВОЕ ЧТЕНИЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

Обычно произведение становится фактом литературной жизни после завершения и опубликования. С «Мертвыми душами» это произошло значительно раньше.

Первое известное нам (и, вероятно, вообще первое) чтение «Мертвых душ» — это чтение Пушкину, в Петербурге, вскоре после написания начальных глав (точное время события определить пока не удается).

Рассказал об этом впоследствии сам Гоголь в третьем из «Четырех писем к разным лицам по поводу „Мертвых душ"» (датировано письмо 1843 годом, опубликовано в 1847 году — в «Выбранных местах из переписки с друзьями»). «...Когда я начал читать Пушкину первые главы из М[ертвых] д[уш], в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: „Боже, как грустна наша Россия!"» (VIII, 294).

Это единственное свидетельство состоявшегося чтения. Впрочем, есть еще одно — косвенное и менее определенное и надежное.

Вскоре после смерти Гоголя, в 1852 году, Г. П. Данилевский, в ту пору начинающий писатель, стал выспрашивать у его слуги Якима Нимченко различные подробности о жизни умершего, особенно интересуясь «временем знакомства Гоголя с Пушкиным». «Накануне отъезда Гоголя в 1836 году за границу, Пушкин, по словам Якима, просидел у него в квартире, в доме каретника Иохима, на Мещанской, всю ночь напролет. Он читал начатые им сочинения. Это было последнее свидание великих писателей» (63, 1852, № 124).

В этом воспоминании — ряд очевидных хронологических смещений: Гоголь жил в доме Иохима по Большой Мещанской (ныне улица Плеханова, д. 39) значительно раньше, с апреля по июль 1829 года, когда он еще не был знаком с Пушкиным; накануне же отъезда за границу, в июне 1836 года, с Пушкиным он не виделся («...с Пушкиным я не успел и не мог проститься...» — писал Гоголь впоследствии — XI, 50). Но если Якиму действительно запомнилась последняя (одна из последних?) встреча обоих писателей, прошедшая в чтении новых гоголевских сочинений, то таким сочинением могли быть прежде всего «Мертвые души».

Поскольку сведения об этой встрече оказались столь скудны, сам факт упомянутого чтения был поставлен под сомнение. Сделал это П. В. Нащокин, друг Пушкина, впоследствии — знакомый Гоголя. Биограф Пушкина П. И. Бартенев записал 4 ноября 1851 года: «Нащокин никак не может согласиться, чтобы Гоголь читал Пушкину свои Мертвые души (см. Переписку, с. 145) 5. Он говорит, что Пушкин всегда рассказывал ему о всяком замечательном произведении. О Мертвых же душах не говорил. Хвалил он ему Ревизора, особенно Тараса Бульбу...» (78, с. 44—45).

Свидетельство Нащокина, записанное Бартеневым, оспорил, в свою очередь, редактор книги, известный советский пушкинист М. А. Цявловский: «...нельзя согласиться с Нащокиным, утверждавшим, что Гоголь не читал «Мертвых душ» Пушкину, основываясь лишь на том, что последний ничего ему не говорил об этом. Утверждение Нащокина говорит лишь о том, что чтение это не оставило у Пушкина сильного впечатления» (78, с. 116). Тем самым, однако, часть утверждения Гоголя все же ставилась под сомнение — о том, что «Мертвые души» поразили Пушкина.

Между тем, я думаю, существует более убедительная и к тому же простая причина молчания Пушкина — того, что он ничего не сообщил Нащокину о «Мертвых душах».

Гоголь был всегда достаточно скрытен в своих творческих намерениях и планах. А тут речь шла не просто об очередной вещи, а о главном труде жизни, произведении, которое должно упрочить место Гоголя в истории литературы, завоевать ему посмертную славу. В таком духе, согласно версии Гоголя, протекал его разговор с Пушкиным, закончившийся передачей сюжета «Мертвых душ». Смысл труда, по мере его продвижения, виделся Гоголю по-разному, открывая различные свои грани; но ощущение его значительности и исключительности возникло буквально с первых дней. Соответственно возрастала и степень секретности, тайны, которою окружал Гоголь свою работу.

Из петербургских друзей Гоголя о предпринятом труде знали на первых порах только трое — Пушкин, Жуковский и Плетнев, то есть люди одного, «пушкинского» круга. Гоголь не хотел, чтобы сведения просочились за пределы этого круга, налагая на друзей обет молчания и сохранения тайны, как это видно даже из более позднего обращения к Жуковскому («Только три человека, вы, Пушкин да Плетнев должны знать настоящее дело» — XI, 75—76). Нет сомнения, что с подобной просьбой обращался Гоголь и к Пушкину, человеку, более всех посвященному в его замысел.

С Павлом Нащокиным приходилось быть особенно осторожным, так как он жил в Москве, через него шли нити к московским друзьям Гоголя: М. Щепкину, семейству Аксаковых, Погодину и другим. А от них-то Гоголь на первых порах скрывал свою тайну. По письму Гоголя к Погодину, написанному уже по отъезде за границу 28 ноября 1836 года, видно, что в этом письме впервые сообщаются ему сведения о новой работе, причем в нарочито ограниченном объеме («...вот все, что ты должен покаместь узнать об ней» — XI, 77).

Интересный факт: в мае 1836 года, еще до отъезда Гоголя за границу, в Москву наведался Пушкин. Он жил у Нащокина, встречался с Щепкиным, вел с ним переговоры о московской премьере «Ревизора». Но никто из москвичей о новом труде Гоголя не узнал. Это могло быть результатом нарочитого и, видимо, заранее условленного с Гоголем умолчания. Так что дело не в том, будто бы чтение «Мертвых душ» не оставило в сознании Пушкина заметного следа.

Нам неизвестна та редакция «Мертвых душ», которую слышал Пушкин. Наиболее близкой к ней считают отрывок из восьмой главы из собрания А. А. Иванова 6. Однако из текста отрывка видно, что он написан уже после отъезда за границу («А теперь, как унесло меня море из нашей просторной империи...» — говорится, между прочим, в этом отрывке); да едва ли работа над поэмой в петербургский период продвинулась так далеко — до восьмой главы. По-видимому, Гоголь читал ту редакцию, о которой шла речь в его письме от 7 октября 1835 года. Этот текст создавался еще до определения общего плана, до перестройки (отсюда оговорка Гоголя: «...в том виде, как они были прежде...»), и от него, повторяем, ничего не сохранилось.

Первое чтение рукописи предвосхищает многочисленные последующие уже тем, что в произведенном на слушателя сильном впечатлении автор искал и находил стимул для дальнейшей работы и переработки. На некоторых направлениях этой переработки, определяемых, разумеется, гипотетически, мы остановимся позднее.