«И СМЕШНО И БОЛЬНО!»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

В Париже, где Гоголь жил с ноября 1836 по февраль 1837 года и где он узнал о гибели Пушкина, в Риме, куда он переехал в начале марта, успешно продолжалась работа над «Мертвыми душами». К лету труд настолько продвинулся вперед, что писатель начинает подумывать о напечатании книги. 21(9) июля 1837 года Гоголь сообщает своему другу Н. Я. Прокоповичу, что посылает «в начале следующего года печатать... крупную вещь, которая, думаю, вознаградит мои труды и заботы о ней» (XI, 107).

Итак, назначается срок: начало 1838 года... Это противоречит предшествовавшим сообщениям о том, что «не скоро конец» труду, что его предстоит «долго еще... обдумывать»; однако в последнем случае речь идет обо всем замысле, всем произведении, в первом же — об его части, начальном томе. Строки из письма к Прокоповичу — первое свидетельство о том, что Гоголь решает издавать «Мертвые души» по томам.

Чтобы апробировать написанное, Гоголь предпринимает ряд чтений.

Первое известное нам заграничное чтение и, вероятно, вообще первое чтение новой редакции состоялось в августе 1837 года в Баден-Бадене. Гоголь приехал в Баден-Баден в начале июля из Рима, через Турин.

Здесь он застал Александру Осиповну Смирнову, урожденную Россет, фрейлину императорского двора, вышедшую в 1832 году замуж за чиновника министерства иностранных дел H. M. Смирнова.

Гоголь познакомился с ней еще в Петербурге, через Жуковского и Пушкина, в самом начале своего литературного пути. Уже в сентябре 1831 года он посылает Жуковскому «для Розетти» экземпляр только что вышедшего первого тома «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Смирнова была близким другом Жуковского и Пушкина, ценивших ее живой и острый ум. Вероятно, все это определило решение Гоголя начать свои чтения именно с нее.

Впоследствии Смирнова рассказывала: «В июле месяце 8 он [Гоголь] неожиданно предложил собраться вечерком и объявил, что пишет роман под названием «Мертвые души». Андрей Карамзин, граф Лев Соллогуб, Валериан Платонов собрались на нашу дачу. День простоял знойный, мы уселись, и Гоголь вынул из кармана тетрадку в четверку и начал первую главу своей бессмертной поэмы. Между тем гром гремел, разразилась одна из самых сильных гроз, какую я запомню... Мы были в восторге. Однако Гоголь не кончил второй главы и просил Карамзина довести его до Грабена, где он жил. Дождь начал утихать, и они отправились» (86, с. 273) 9.

Сохранилось письмо другого участника этого чтения, А. Н. Карамзина, написанное по свежим следам события и свидетельствующее о том, что Смирнова довольно верно запомнила все происходившее. 18(6) августа, в пятницу, Карамзин писал из Баден-Бадена своей матери Екатерине Андреевне: «В понедельник обедал я у Смирновых с Гоголем, который принес читать нам новое еще неоконченное сочинение: это длинный юмористический роман о России. Это лучше всего до сих пор написанного им, но ничего другого не смею сказать, потому что он читал нам sous le sceau du secret (под покровом тайны. — фр.). И кстати запаслись мы этим чтением, которое задержало нас до позднего вечера...» (89, с. 164).

Значит, чтение состоялось 14 августа (по новому стилю). Прочитано было неполных две главы. Слушатели поняли, что это самое значительное гоголевское сочинение, отозвались на его комический пафос. Для обстановки секретности, в которой происходило чтение, существенна и та деталь, что Гоголь, по обыкновению, разрешил слушателям упоминать лишь о самом факте готовящегося нового сочинения, ничего не сообщая и не раскрывая по существу. Этим и предопределялся характер информации, переданной на родину А. Н. Карамзиным.

Кстати, А. Н. Карамзина до известной степени можно считать принадлежащим к пушкинскому кругу, чем и вызвана доверенность к нему Гоголя. Сын знаменитого писателя и историка Карамзина, племянник поэта П. А. Вяземского, Андрей Николаевич не раз встречался с Гоголем в Париже, а затем в Риме. Он был свидетелем того отчаяния, которое вызвало в Гоголе сообщение о гибели Пушкина. «Трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил всё, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него» (90, с. 298—299). Андрей Карамзин, узнавший о гибели поэта из письма матери (от 30 января), был, видимо, тем, кто первым (или одним из первых) передал трагическую весть Гоголю. Как и Гоголь, Андрей Карамзин негодовал на светскую чернь, в которой видел главного виновника трагедии. С Гоголем он делил и горечь потери и ненависть к «нашим просвещенным невеждам».

Что касается Льва Соллогуба (брата писателя В. А. Соллогуба) и Валериана Платонова, то если память Смирнову не подвела и они действительно присутствовали при чтении (А. Н. Карамзин их не упоминает), то лишь на правах друзей Смирновой. В биографии Гоголя это лица эпизодические, случайные; сколько-нибудь глубоких связей с ними у писателя не было.

Из Бадена Гоголь — с кратковременными остановками во Франкфурте и Женеве — едет в Италию. Во второй половине октября он уже в Риме. Вторичная встреча с вечным городом окрылила Гоголя, наполнила его свежими силами, зарядила энергией. «Я родился здесь, — пишет он Жуковскому 30 октября. — Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр — все это мне снилось. Я проснулся опять на родине...» (XI, 111).

Гоголь поселяется близ Монте Пинчио на Страда Феличе (теперь Виа Систина) на третьем этаже трехэтажного дома. Дом этот в переделанном виде, с надстроенным пятым этажом, сохранился по сей день. И как в гоголевские времена, он носит номер 126.

В начале нашего столетия стараниями почитателей таланта Гоголя — прежде всего его бывшей ученицы Марии Петровны Балабиной (в замужестве Вагнер) и известного в свое время писателя П. Д. Боборыкина — на доме была установлена мемориальная доска (9, с. 2). Надпись гласит: «Здесь жил в 1838—1842 годы Николай Васильевич Гоголь. Здесь писал „Мертвые души"». Действительно, в квартире на Страда Феличе выполнена большая часть труда над произведением; здесь оно шлифовалось, переписывалось набело.

Но осенью 1837 года до заключительного акта работы было далеко. Гоголь еще в середине пути. Увлеченный трудом, он думает лишь о том, чтобы не упустить счастливых часов спокойствия и вдохновения. «Я весел; душа моя светла. Тружусь и спешу всеми силами совершить труд мой» (В. А. Жуковскому, 30 октября н. ст. — XI, 112). Писателя одолевают тревожные думы — выдержит ли его организм, несильный от природы, подверженный всевозможным болезням. «Что если я не окончу труда моего?.. О, прочь эта ужасная мысль! Она вмещает в себе целый ад мук, которых не доведи бог вкушать смертному» (П. А. Вяземскому, 25 июня н. ст. 1838 г. — XI, 157).

В июле 1838 года, после восьмимесячного, почти безвыездного пребывания в Риме, наполненного напряженным трудом, Гоголь едет в Неаполь. Настроение его заметно падает, дает себя знать усталость. Около 14 августа по новому стилю он сообщает Погодину из Неаполя: «Сижу над трудом, о котором ты уже знаешь, я писал тебе о нем, но работа моя вяла, нет той живости» (XI, 165). Чтобы рассеяться, Гоголь посещает небольшой курортный город Кастелламаре, в двух часах от Неаполя, проводя время в обществе Репниных, с которыми — прежде всего с княжной Варварой Николаевной Репниной — он сдружился еще двумя годами раньше, в Баден-Бадене. Варваре Николаевне Репниной Гоголь рассказывал о «Мертвых душах», возможно он что-то и прочитал из них, хотя с определенностью утверждать это нельзя 10.

А во второй половине августа, откликаясь на приглашение Данилевского, Гоголь едет в Париж. И здесь происходит новое чтение «Мертвых душ» — второе из заграничных чтений, о которых сохранились достоверные сведения.

Гоголь читал в октябре Александру Ивановичу Тургеневу, известному литератору, брату декабриста Николая Тургенева. И снова случилось так, что тень Пушкина незримо связывала творца «Мертвых душ» с его слушателем.

Гоголь познакомился с Александром Тургеневым еще в Петербурге, не позднее декабря 1834 года (29, с. 138). В 1836 году Тургенев, как и Гоголь, стал одним из активных сотрудников пушкинского «Современника»; встречи обоих литераторов на этой почве весьма и весьма вероятны. Что же касается близости Пушкина к Тургеневу, то о ней дает представление письмо последнего от 30 января 1837 года: «Он как-то более полюбил меня, а я находил в нем сокровище таланта, наблюдений и начитанности о России» (104, с. 272).

Но не только привязанность к Пушкину — боль о его гибели, чувство общей скорби связывали Гоголя и Тургенева. Тургенев провел много времени в квартире умирающего Пушкина, а потом ему выпала грустная миссия сопровождать гроб с телом поэта к месту его погребения в Святогорском монастыре.

Отправившись в июне 1837 года в очередной вояж за границу, Тургенев встретился во Франкфурте с Гоголем. Как видно из тургеневского дневника, 1 сентября он дважды беседовал с Гоголем о Пушкине. Красноречива сама последовательность фраз в тургеневской записи: «О Пушкине, о сочинении его „Мертвые души"» (29, с. 138). «Мертвые души» фигурировали как произведение, подсказанное и завещанное Гоголю Пушкиным. Об этом свидетельствует и более позднее (17 октября 1842 г.) письмо А. И. Тургенева, где о «Мертвых душах» сообщалось: «Мысль принадлежит Пушкину: он завещал ее Гоголю» (29, с. 141).

Но, конечно, во время франкфуртской встречи обсуждались и обстоятельства смерти Пушкина. «...От Тургенева Гоголь узнал многие неизвестные ему подробности гибели Пушкина» (30, с. 490). Спустя год, в октябре, во время встречи в Париже, разговор снова заходил о Пушкине 11.

Здесь, в Париже, 24 октября и состоялось упомянутое чтение поэмы, под влиянием которого Тургенев сделал следующую запись: «Верная, живая картина России, нашего чиновного, дворянского быта, нашей государственной и частной, помещичьей нравственности. Покупает мертвых для обмана ими правительства, для залога несуществующих крестьян в ломбард, и потом земли, правитель[ство]м для населения продаваемые, — характеры, язык, вся жизнь помещиков, чиновников: все тут; и смешно и больно!» (29, с. 138).

Из следующих затем строк видно, что произведение Гоголя уже возбудило толки в русских кругах в Париже, хотя достоверных сведений о чтении кому-либо другому, помимо Тургенева, у нас нет.

Поскольку Гоголь имел обыкновение читать новое, незнакомое слушателям произведение только с начала, можно сделать вывод, что он прочел Тургеневу первую главу. Но не только первую: Тургеневу в общих чертах уже ясен характер аферы с мертвыми душами, раскрывающийся постепенно, со II главы. Ясен ему и широкий диапазон изображения, охватывающего не только чиновничью, государственную сферу (как в первой главе), но и помещичью, частную (как в главах последующих). Гоголь прочел Тургеневу минимум столько же глав, сколько годом раньше Смирновой — две; но может быть и больше.

Бросается в глаза и резко критическая, даже обличительная интерпретация Тургеневым содержания поэмы, что соответствует и его умонаправлению и тому углу зрения, под которым он вообще воспринимал творчество Гоголя. Еще 21 июля 1836 года, посмотрев в Москве «Ревизора», Тургенев записал: «...прекрасно, если красота в истине, в точности изображения нравов или безнравственности, разврата русского народа. Всякий из нас, служивших и имевших власть, встречал в жизни служебной их оригиналов; даже едва ли не каждый из нас бывал plus ou moins [более или менее] в положении ревизора, хотя и не каждый брал взятки» (93, с. 486). В «Мертвых душах» Тургенев увидел новое свидетельство беспощадной правдивости Гоголя и в то же время новое достижение его художественного таланта, ибо «красота в истине».

Но все это отвечало и настроениям Гоголя той поры. Ему, как автору «Мертвых душ», требуется заряд «гневного расположения», ненависти, ибо «без гнева... немного можно сказать: только рассердившись, говорится правда» (М. П. Балабиной, 7 ноября н. ст. 1838 года — XI, 182). В свете этих признаний становится ясным, что не случайно слушателем поэмы был выбран Тургенев и что его реакция должна была прийтись автору по сердцу. После встречи во Франкфурте, проходившей, как мы видели, в разговоре о Пушкине, Гоголь записал сказанную мимоходом Тургеневым «важную истину... что, живя за границею, тошнит по России, а не успеешь приехать в Россию, как уже тошнит от России» (XI, 108).

Во второй половине октября Гоголь вернулся в Рим. И тут его ждала еще одна радостная встреча с человеком, близким по духу.

С 4(16) декабря 1838 года по 1(13) февраля 1839 года в Риме находился Жуковский, сопровождавший наследника в путешествии по Европе. Свидание двух писателей было трогательным. И вновь первое же имя, возникшее в их разговоре, — Пушкин. «Он весь полон Пушкиным», — писал Гоголь о Жуковском (XI, 192).

Гоголь показывал Жуковскому достопримечательности Рима. Вместе они рисуют, обсуждают памятники искусств и архитектуры.

Жуковский уловил беспокойно-тревожное настроение друга. Невольно сравнивая его с Шевыревым, в ту пору также находившимся в Риме, Жуковский отмечал: «Шевырев вечно на кафедре и все готовые, округленные, школьные мысли; Гоголь весь минута. Он живет Италиею и в то же время, кажется, видит, что ему недолго жить...» (38, с. 447). Тревога Гоголя проистекала из опасений, что ему не удастся закончить «Мертвые души». От Жуковского эти опасения он не скрывал. Свое письмо к нему, написанное годом раньше, Гоголь заканчивал восклицанием, почти мольбой: «Жизни, жизни! еще бы жизни!» И дальше прибавлял, что мечтает прочесть Жуковскому свою новую работу.

И вот такая возможность представилась. Посреди прогулок по Риму, живописных занятий, бесед об искусстве Гоголь выбирает часы для чтения поэмы.

Вот скупые записи в дневнике Жуковского об этом событии.

«17 (29) декабря, суббота... Вечер у великого князя; неудачное чтение Гоголя».

«30 декабря (11 генваря), пятница... Вечер дома; чтение Гоголево».

«6 (18) генваря, пятница... Ввечеру Гоголь читал главу из «Мертвых душ». Забавно и больно».

«17 (29) генваря, вторник... Чтение Гоголево „Коробочка"» (38, с. 454, 458, 459, 463).

Впервые появляется упоминание одного из персонажей поэмы — Коробочки. Глава о Коробочке в окончательном тексте — третья, что, видимо, соответствовало и расположению глав в черновой редакции (об этом — в следующем разделе). Следовательно, Жуковскому Гоголь прочитал три главы — в основном по главе в день. Первое чтение, проходившее в присутствии наследника, не удалось; и Гоголь или не дочитал главу, продолжив ее в следующий раз, или же вообще прочитал ее затем заново.

Примечательна и фраза Жуковского: «Забавно и больно». Она передает сложное, двойственное впечатление, выраженное еще Пушкиным, затем — Александром Тургеневым («смешно и больно»), когда одно чувство сменялось другим, противоположным.

Через месяц после отъезда Жуковского, 8 марта (н. ст.) в Рим приехал Погодин. Поселился он в том же доме, что и Гоголь, на Страда Феличе, в соседней комнате. Вместе завтракали, осматривали Рим; вместе побывали в мастерской Иванова, прихватив с собой находившегося еще в Риме Шевырева. Не раз, наверное, возникал разговор о «Мертвых душах»: Погодин был предуведомлен о них еще гоголевскими письмами. Но никаких сведений о чтении Погодину нового произведения у нас нет; по крайней мере, Погодин, фиксировавший в своем путевом отчете «Год в чужих краях» (1839) каждый совместный шаг с Гоголем, каждую встречу, ничего об этом не говорит.

Лишь однажды чтение чуть было не состоялось. 24 марта Погодин записал: «Вечер у кн. В[олконской], куда обещал придти Г[оголь] и прочесть что-нибудь из новых своих сочинений. Мы прождали его понапрасну» (76, с. 83).

Ничего не известно и о чтении «Мертвых душ» Шевыреву.

Похоже, что Гоголь, не скрывая от москвичей самого факта работы над новым произведением, еще не решался познакомить их с ним воочию.

В конце 1838 года Гоголь позволил себе отвлечься от своего главного труда: он начал переделывать некоторые сцены «Ревизора», готовя его ко второму изданию. А в следующем году, летом и осенью, поселившись в Вене, он уже интенсивно работает над новым произведением — драмой из истории Запорожья. Это значит, что поэма на время «отпустила» автора, что им было вчерне уже всё или почти всё написано. Гоголь обычно придерживался именно такой системы: «сначала нужно набросать все как придется», чтобы на время отойти от работы: «Путешествуйте, развлекайтесь, не делайте ничего или хоть пишите другое. Придет час — вспомнится заброшенная тетрадь» (из «Воспоминаний о Н. В. Гоголе» Н. В. Берга — 4, с. 506, курсив мой. — Ю. М.).

Между тем молва о новом труде Гоголя, как того и желал сам автор, распространялась все шире и шире. Поздней весной и осенью 1839 года издатели предпринимают уже шаги, чтобы заполучить для печати хотя бы отрывки из «Мертвых душ». 17 августа И. Е. Великопольский, поэт и драматург, поручает живущему за границей Погодину «достать» у Гоголя «отрывки из его «Мертвых душ» для задуманных им альманахов «Зима», «Весна», «Лето», «Осень» (ЛН, т. 58, с. 561). 25 сентября (7 октября) с подобной же просьбой обращается к H. M. Языкову Н. А. Мельгунов: «Если увидите Гоголя, скажите ему, что Одоевский и Краевский просят его также прислать статейку для журнала. Что бы, говорят они, прислать ему «Невесту» 12 или отрывок из «Мертвых душ». Журнал надо бы поддержать...» (ЛН, т. 58, с. 562). Речь идет о новоорганизованных «Отечественных записках».

Когда писалось это письмо, Гоголь подъезжал к Москве. Закончился первый трехлетний период заграничной жизни писателя, а вместе с тем наступала новая фаза творческой истории «Мертвых душ» — время регулярных петербургских и московских чтений. Но прежде чем остановиться на этом периоде, обратимся к сохранившимся черновым текстам поэмы, чтобы определить некоторые направления проделанной Гоголем работы, ее характер и мотивы.