«ЭТО ПРОСТО — ЧУДО...»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

Осенью 1839 года Гоголь решил ехать в Россию: его сестры, Лиза и Анна, заканчивали Патриотический институт в Петербурге, и нужно было помочь в устройстве их судьбы. Такова была главная, объявленная цель поездки; но существовали, вероятно, и другие, подспудные мотивы: запастись новыми впечатлениями, встретиться с друзьями, продолжить чтения поэмы.

В сентябре Гоголь встретился с М. П. Погодиным в Вене с тем, чтобы вместе ехать в Россию.

Перед этим июль—август они прожили «в одной комнате» в Мариенбаде. «Месяц спокойствия и праздности был для меня каким-то волшебным временем» (76а, с. 84), — писал М. П. Погодин. Может быть, в это счастливое для него время Гоголь прочел ему что-нибудь из «Мертвых душ»?

Выехали из Вены в двух экипажах: в одном — Гоголь с Погодиным, в другом — жена Погодина и жена Шевырева. Путь был долгий — через Брно, Варшаву, Вильно, Смоленск...

«26 поутру остановились мы на Поклонной горе, увидели Ивана Великого, златоглавые церкви и сердце отдохнуло. Вот направо от леса показался Девичий монастырь, вот и Дорогомиловская застава... приехали...

Здравствуй наша матушка Москва!» (76а, с. 228).

В Москве приезд Гоголя вызвал радостный переполох. М. С. Щепкин краткой запиской известил об этом событии Аксаковых. «Константин, прочитавши записку прежде всех, поднял от радости такой крик, что всех перепугал...» (4, с. 98), — писал Сергей Тимофеевич. Аксаковы жили в то время в Аксиньине, на даче, но, получив известие от Щепкина, перебрались 1 октября в город. Константин же не смог дождаться переезда и отправился в Москву двумя днями раньше. Таково было нетерпение!

К этому времени, как свидетельствовал С. Т. Аксаков, «слух о «Мертвых душах» обежал уже всю Россию и возбудил общее внимание и любопытство» (4, с. 100). Но настоящее дело знали немногие; большинство вынуждено было довольствоваться информацией из вторых и третьих рук и слухами. Из москвичей больше всех были осведомлены Погодин и Шевырев и чуть ли не меньше всех — Аксаковы, хотя Гоголь был знаком с ними еще с начала 30-х годов.

Встретив Гоголя в доме Погодина на Девичьем поле (где остановился писатель), Константин неосторожно спросил: «Что вы нам привезли, Николай Васильевич?» — и Гоголь вдруг очень сухо и с неудовольствием отвечал: «Ничего» (4, с. 99). Константин еще не знал, что Гоголь терпеть не мог подобных вопросов.

Под влиянием этой встречи Константин сообщал около 30 сентября братьям Григорию и Ивану: «Гоголь написал много, но это секрет: он не любит, чтоб ему говорили об его сочинениях. Мы все осторожны на этот счет. Он и теперь собирается писать что-то». «Насчет сочинений своих он очень скрытен и, верно, написал более, нежели нам открылся, и то одному Михаилу Петровичу» (ЛН, т. 58, с. 564).

Но постепенно Гоголь все больше и больше сближался с Аксаковыми, видя в них «истинных друзей и почитателей своего таланта». 2 октября Гоголь обедал в доме Аксаковых, вместе с Щепкиным (4, с. 99) 20. С этого времени Гоголь стал бывать у Аксаковых «почти каждый день» (4, с. 100).

И вот, наконец, состоялось долгожданное чтение. Ряд документов позволит нам восстановить это событие.

Прежде всего — письмо, помеченное 17 октября, вторником: «В прошедшую субботу Гоголь читал у нас начало комедии «Тяжба» и большую главу из романа (вероятно «Мертвые души»). И то и другое чудные созданья! Особенно глава из романа! И к этому надо прибавить, что он так читает или, лучше, играет, как никто! Лучшие актеры, мне известные, перед ним ученики в театральном искусстве» (ЛН, т. 58, 566). К этому же событию восходит и недатированное письмо В. С. Аксаковой к братьям. Сообщая, что письма их пришли «в субботу вечером», она пишет: «В этот вечер Гоголь читал нам отрывок из своей комедии и еще другой из какой-то повести, кажется «Мертвых душ»; жаль, что вас не было; все, что он читал, превосходно, чудно; к тому же он так читает, как никакой актер не сумеет сыграть» (ЛН, т. 58, с. 572). Наконец, третий документ, в котором отразилось это событие, — недатированное письмо К. Аксакова братьям Григорию и Ивану: «У нас обедало несколько гостей, в том числе Панаев. Вечером приехала E. В. Погодина, которая сказала нам, что Гоголь у Нащокина... Наконец, приехал Гоголь, с ним Нащокин и М. С. [Щепкин]. Через несколько времени все уселись в гостиной, и Гоголь начал читать нам. Я и все перерывали его часто хохотом» (ЛН, т. 58, с. 570).

Итак, чтение «Мертвых душ» состоялось в субботу 14 октября. Придерживаясь своего правила — тем, кто еще не слышал произведения, читать только сначала, — Гоголь прочел первую главу. Может показаться странным, что авторы писем с некоторой неуверенностью сообщают название вещи, о которой так много говорили. Это как раз и объясняется тем, что Гоголь читал только первую главу (где еще не намечалась фабула поэмы — афера с мертвыми душами), а также тем, что он, видимо, не объявил названия.

Далее выясняется, что Гоголь прочел главу из «Мертвых душ» в один день с «Тяжбой», драматической сценой, переделанной из неоконченной комедии «Владимир 3-й степени». Определяется и круг слушателей — семейство Аксаковых: Сергей Тимофеевич, Константин, Вера; далее М. С. Щепкин, жена Погодина Елизавета Васильевна, П. В. Нащокин и находившийся в Москве проездом И. И. Панаев.

Упоминание И. Панаева среди слушателей поэмы позволяет по-новому посмотреть на известный эпизод, изложенный в его «Литературных воспоминаниях». Панаев рассказывает здесь о том, как он слушал у Аксаковых «Тяжбу» в авторском чтении, как Гоголь провел свою знаменитую мистификацию (первую реплику пьесы: «Что это у меня? точно отрыжка... Вчерашний обед засел в горле...» — произнес таким тоном, что никто не догадался о начавшемся чтении, а хозяйка дома даже смутилась...); далее о том, что после «Тяжбы» читалась первая глава «Мертвых душ». Комментируя этот эпизод, С. И. Машинский высказал мнение, что мемуарист «запамятовал»: «Где и когда слушал Панаев первую главу «Мертвых душ», неизвестно. Во всяком случае это не могло быть в тот же день, когда Гоголь читал у Аксаковых «Тяжбу» (4, с. 622). Но именно так и было: Панаев слушал первую главу «Мертвых душ» 14 октября 1839 года — в тот же день, когда читалась «Тяжба». «Запамятовал» не Панаев, а С. Т. Аксаков, отнесший эпизод с мистификацией к более позднему времени — 8 марта 1840 года. Ведь Панаев не присутствовал на этом чтении «Тяжбы» (как видим, уже повторном) и, следовательно, не мог бы рассказывать о нем как очевидец 21.

В тот памятный октябрь 1839 года многие приходили к Аксаковым, чтобы повидать Гоголя. Константин Аксаков называет еще Дмитрия Щепкина (сына великого артиста), писателя Н. Ф. Павлова, профессора медицины А. О. Армфельда, Белинского.

Упоминание Белинского особенно для нас важно. По свидетельству того же Константина Аксакова, Белинский «видел его [Гоголя] у нас два раза и прошедшую субботу» (ЛН, т. 58, с. 570) — итого три раза. Кажется, все вело к тому, чтобы Белинский оказался в числе первых слушателей «Мертвых душ». Но этого, по всем данным, не произошло.

У Белинского впоследствии было несколько поводов вспомнить о чтении поэмы, но ни разу он этого не сделал. А в письме к Гоголю от 20 апреля 1842 года Белинский определенно заявил: «Мне не удалось слышать ни одного отрывка» (17, XII, 108). Это подтверждает и Панаев, рассказавший о том, как на второй день после памятного чтения они с Константином Аксаковым поведали обо всем Белинскому. «Чорт вас возьми, счастливцы! — сказал он. — Я не знаю, чего бы я не дал, чтобы выслушать теперь эту главу...» (4, с. 216).

Важнейшим результатом октябрьского чтения, да и вообще встреч с Гоголем, было то, что стало вырабатываться мнение о нем как о писателе всемирном. Еще в 1835 году Белинский провозгласил Гоголя «главою литературы, главою поэтов» (17, I, 306), но поэтов лишь отечественных, литературы лишь русской. О мировых категориях еще не было речи. Картина стала меняться к осени 1839 года.

Под влиянием чтения «Мертвых душ» и «Тяжбы» К. Аксаков писал: «...те тупы, которые только видят в его сочинениях смешное. Гоголь — великий, гениальный художник, имеющий полное право стоять, как и Пушкин, в кругу первых поэтов, Гете, Шекспира, Шиллера и проч.» (ЛН, т. 58, с. 570). По свидетельству И. Панаева, «после чтения Сергей Тимофеевич Аксаков в волнении прохаживался по комнате, подходил к Гоголю, жал его руки и значительно посматривал на всех нас... „Гениально, гениально!" — повторял он» (4, с. 216).

А вскоре подобные взгляды проникли в печать. В статье Белинского «Горе от ума» (обдуманной еще осенью 1839 года в Москве) Гоголь фигурирует в ряду таких имен, как Байрон, Вальтер Скотт, Купер, Пушкин, Гейне и т. д. — словом, писателей, выразивших стремление к «действительности», которое сделалось «паролем и лозунгом нашего века» (17, III, 432).

Новый взгляд на Гоголя формировался в кружке московских почитателей таланта писателя. И мы должны поэтому уточнить категорическое суждение П. В. Анненкова, будто бы один Белинский охарактеризовал его тогда как гениального писателя, удивив «своей смелостью самих друзей Гоголя» (10, с. 176). Нет, это было в значительной мере коллективное мнение, вырабатывавшееся в страстном обмене суждений, в напряженных переживаниях, в художническом упоении и подъеме. И, пожалуй, громче других звучали голоса Белинского и К. Аксакова.

Между тем интерес к новому произведению Гоголя возрастал все сильнее и сильнее. 16 октября 1839 года Н. К. Калайдович, сын известного археографа, в то время студент Училища правоведения в Петербурге, писал Погодину: «...вы привезли с собою в подарок нашей литературе беглеца Пасичника! Знаете ли, что известие об этом возбудило у нас энтузиазм! Теперь только и разговоров, что о Гоголе и новых его произведениях... Любители петербургской жизни и петербургского общества... завидуют теперь москвичам, которые, по всей вероятности, прежде их будут наслаждаться новыми творениями Гоголя» (ЛН, т. 58, с. 566).

Но вот счастье улыбнулось и жителям Петербурга. 26 октября Гоголь, вместе с С. Т. Аксаковым и его детьми Верой и Михаилом, выехал в северную столицу. 30 октября они были уже в городе.

За полтора с небольшим месяца пребывания в Петербурге Гоголь несколько раз читал «Мертвые души». Сейчас мы можем с определенностью говорить о четырех чтениях.

О первом чтении известно из письма И. С. Тургенева к Т. Н. Грановскому из Петербурга от 4 декабря 1839 года. «От него [Плетнева] я узнал, что Гоголь живет у Жуковского, хандрит жестоко и едет обратно в Рим. Он прочел им как-то главы две-три из нового своего романа — и, говорят, превосходная вещь этот роман; но он делает это с большим трудом — и печатать не хочет» (94, с. 175).

Итак, чтение состоялось до 4 декабря на квартире Жуковского в присутствии Плетнева. Жуковскому Гоголь уже читал три главы в Риме, Плетневу довелось слушать поэму впервые (по крайней мере, в новой, заграничной редакции); поэтому, по своему обыкновению, Гоголь начал чтение сначала. По-видимому, при этом он жаловался на трудности работы.

Следующее чтение происходило 5 декабря, в доме П. А. Валуева, видного чиновника, камер-юнкера. Об этом мы узнаем из дневниковой записи А. И. Тургенева. Помимо Тургенева, присутствовали Плетнев, Жуковский, П. А. Валуев и, возможно, его жена Мария Петровна — дочь П. А. Вяземского. Большинство уже было знакомо с первыми главами, но из уважения к хозяевам дома, еще не слышавшим поэмы, Гоголь начал сначала. Этим объясняется помета Тургенева, что «Гоголь читал опять те же главы из „Мертвых душ"» (29, с. 139) 22. «Те же» — то есть главы, которые Тургенев уже слушал год назад в Париже.

Следующее чтение состоялось 11 декабря в семействе покойного писателя и историка H. M. Карамзина. Андрею Николаевичу Гоголь уже читал первые две главы в Баден-Бадене, в 1837 году; хозяйка дома, Екатерина Андреевна, с произведением еще не была знакома, и Гоголь опять начал сначала. Присутствовавший на чтении А. И. Тургенев отметил, что «читал Гоголь знакомое и новое для меня, напр. Ноздрев — до 2-х часов...» (29, с. 139). Значит, Гоголь прочел по четвертую главу включительно.

Наконец, четвертое из петербургских чтений состоялось у Н. Я. Прокоповича в присутствии старых друзей, «однокорытников» Гоголя. К сожалению, П. В. Анненков, свидетель этого события, никого, кроме хозяина дома, не упоминает. Неизвестна и точная дата — можно сказать лишь, что это произошло не в первые две недели пребывания Гоголя в Петербурге, так как он уже переехал от Плетнева к Жуковскому в Шепелевский дом, рядом с Зимним дворцом.

Гоголь читал по тетради «почтовой бумаги в осьмушку», «мелко-намелко исписанной», и успел прочитать «четыре главы», то есть столько же, сколько у Карамзиных. Все были потрясены. «Общий смех мало поразил Гоголя, но изъявление нелицемерного восторга, которое видимо было на всех лицах под конец чтения, его тронуло...» (10, с. 60—61).

Рассказ Анненкова интересен тем, что сообщает о хронологически первом известном нам замечании слушателей на поэму и о том, как Гоголь на него прореагировал. «Кто-то сказал, что приветствие Селифана босой девочке, которую он сажает на козлы вместо проводника от Коробочки, — приветствие «ноздря» — не совсем прилично. Все остальные слушатели восстали против этого замечания, как выражающего излишнюю щекотливость вкуса и отчасти испорченное воображение, но Гоголь прекратил спор, взяв сторону критика и заметив: «Если одному пришла такая мысль в голову — значит, и многим может прийти. Это надо исправить» (10, с. 60—61). Действительно, в окончательном тексте в обращении Селифана к девчонке этого слова нет 23.

За общим впечатлением, производимым Гоголем в петербургских кругах, ревниво следил С. Т. Аксаков. Он считал, что чуть ли не за одним исключением — Марии Карташевской, его племянницы, находившейся в постоянной переписке с Аксаковыми и воспринявшей от них благоговение перед Гоголем, — все остальные не оказывали должного признания писателю. Такое впечатление вынес С. Т. Аксаков из бесед с Жуковским, подозревая в этом «даже Пушкина потому, что Пушкин погиб, зная только наброски первых глав «Мертвых душ» (4, с. 112).

С. Т. Аксаков был одновременно и справедлив и несправедлив. Петербургские знакомые Гоголя, прежде всего, конечно, из пушкинского окружения — Жуковский, Плетнев (как в свое время и сам Пушкин), умели ценить великий талант Гоголя, видели его сложную, отнюдь не только комическую природу (вспомним запись Жуковского, прослушавшего главу из поэмы: «Забавно и больно»). Да и сам Аксаков признает, что Пушкин и Жуковский «восхищались талантом Гоголя в изображении пошлости человеческой, его неподражаемым искусством схватывать вовсе незаметные черты... его юмором и комизмом», добавляя однако при этом, что «серьезного значения, мне так кажется, они не придавали ему» (4, с. 114). Но разве истинный комизм, юмор, меткость в изображении человеческой пошлости, искусство в создании типов не составляют «серьезного значения»? Чтобы понять это противоречие, нужно помнить, что С. Т. Аксаков судит о Гоголе уже с высоты представлений, складывавшихся к этому времени в Москве, — как о писателе мировом, гениальном, призванном сказать новое слово в художественном развитии всего человечества. Такую точку зрения «петербуржцы», видимо, еще не разделяли 24.

21 декабря Гоголь вместе с сестрами, которых он взял из Патриотического института, в сопровождении Аксаковых вернулся в Москву. Поселившись вновь в доме Погодина, Гоголь много и упорно работал, но, по словам Сергея Тимофеевича, «сам он ничего о том не говорил».

К Аксаковым он заходил чуть ли не ежедневно — «отдыхать от своих творческих трудов, поговорить вздор, пошутить, поиграть на бильярде». Все ждали, когда же будут продолжены чтения, ждали с ревнивым нетерпением; ведь в Петербурге Гоголь прочитал уже четыре главы, а в Москве только одну.

И вот счастливые дни наступили. Письма членов семьи Аксаковых позволяют восстановить ход событий.

23 декабря, в субботу, Гоголь «совершенно неожиданно» прочитал две главы — вторую и третью. «Все смеялись, и, точно, нельзя не смеяться, — сообщала 25 декабря В. С. Аксакова братьям Григорию и Ивану. — Но не одно смешное имеет у него достоинство; всё чудно. Когда-нибудь напишу, что значат эти „Мертвые души"» (ЛН, т. 58, с. 576—577). Об этом же событии писал сыновьям Сергей Тимофеевич: «Гоголь читал у нас еще две главы из романа «Мертвые души». Это просто — чудо. На похвалу слов нет. Смешно до того, что все валились со смеха. Скажите об этом Машеньке» (ЛН, т. 58, с. 579) (речь идет о Марье Карташевской). Наконец, еще один штрих к упомянутому событию добавляет десятилетняя дочь Аксаковых Надежда. Ей не разрешили быть вместе со всеми взрослыми, и она слушала Гоголя «в другой комнате». «Это очень смешно» (ЛН, т. 58, с. 579), — сообщила она братьям свое впечатление.

Во время чтения II и III глав (как видно из письма В. С. Аксаковой) присутствовало новое лицо — Ю. Ф. Самарин. Впечатление, которое произвело на двадцатилетнего юношу это событие, отразилось в его записке: «Да, мы можем назвать себя счастливыми, что родились современниками Гоголя. Такие люди родятся не годами, а столетиями» (ЛН, т. 58, с. 580). Самарин подхватывает господствующую в доме Аксаковых мысль о гениальности и мировом значении Гоголя.

Затем чтения были продолжены в 1840 году, весной. 6 марта Гоголь прочел четвертую главу. «Это просто возбуждает удивление, что человек может так творить» (ЛН, т. 58, с. 584), — пишет 8 марта В. С. Аксакова Марье Карташевской.

В первой половине апреля, в одну из сред, состоялось чтение пятой главы 25. «Это чудо что такое, — сообщала В. С. Аксакова братьям, — тут выведен один помещик Собакевич — какое это лицо, как обрисовано, и вообще все тут совершенство. Жаль, очень жаль, что вы не присутствуете при этих чтениях, милые братья, тем более еще потому, что едва ли это будет напечатано» (ЛН, т. 58, с. 588). При чтении пятой главы у слушателей впервые возникли опасения цензурного характера, которые Гоголя беспокоили и раньше.

Этим, возможно, объяснялась и фраза Плетнева, переданная И. С. Тургеневым, что Гоголь «не хочет» печатать свою поэму.

Наконец была прочитана шестая глава — о Плюшкине. Чтение состоялось в субботу, в апреле, «на страстной». 15 апреля Сергей Тимофеевич писал сыновьям в Петербург: «Это лицо превосходит все лица творческой фантазии, какие я только знаю. Это нисколько не смешно, а грустно; это не простой скупец, а человек, прежде порядочно живший, только бережливый, но впоследствии с потерею жены, детей, десятки лет поглощенный скаредством, развившимся ужасно в это время, и дошедший до глупости и гнусности невероятной; он только копит, бережет — нужды нет, что на десятки тысяч ежегодно гниет у него хлеба, сена, сукон, холста... Это чудо да и только...» (ЛН, т. 58, с. 588). И спустя много лет, работая над «Историей моего знакомства с Гоголем», С. Т. Аксаков помнил впечатление этого дня: «...создание Плюшкина привело меня и всех нас в великий восторг» (4, с. 119).

При чтении, помимо Аксаковых, был профессор медицины А. О. Армфельд и В. А. Панов — двадцатилетний юноша, начинающий литератор. «Мертвые души» так потрясли его, что, узнав о скором отъезде Гоголя в Италию и о том, что он ищет компаньона, Панов тотчас решил «пожертвовать всеми своими расчетами» и ехать вместе с ним.

В Плюшкине поразило прежде всего то искусство, с которым были переданы изменения характера, его эволюция. Все прежние характеры поэмы выступали «готовыми», завершенными — на этот раз складывание персонажа проходило постепенно, на глазах слушателей. Прежние персонажи обладали более или менее устойчивым психологическим комплексом, сложным, однако же в моральном смысле постоянным. В Плюшкине положительные или нейтральные свойства (хозяйственность, бережливость) превращались в откровенно негативные: разумность оборачивалась безумием, инстинкт самосохранения переходил в беспощадную страсть самоуничтожения. Глава о Плюшкине еще более усилила возникшее у слушателей ощущение, что «не одно смешное имеет ...достоинство» у Гоголя, подняв это ощущение до степени трагизма.

Шестой главой Гоголь закончил систематические чтения «Мертвых душ» в доме Аксаковых.

Читал он поэму и в других московских домах, но, видимо, только начальные главы. По словам С. Т. Аксакова, «Гоголь читал первые главы «Мертвых душ» у Ив. Вас. Киреевского и еще у кого-то» (4, с. 132). То, что писатель читал у Киреевского, подтверждает письмо Т. Н. Грановского, сообщавшего весною 1840 года Неверову: «Я подбиваю Ивана Киреевского издать альманах... Гоголь, вероятно, дал бы отрывок из своего романа. Я слышал чтение нескольких глав — чудо!» (35, с. 401)

Но идея Грановского относительно опубликования отрывка из «Мертвых душ» была, конечно, нереальной. Гоголь никогда не соглашался публиковать отрывок из большого произведения, которое он рассчитывал закончить, — тем более отрывок из «Мертвых душ». В январе 1840 года Гоголь отклонил подобное же предложение своего старого друга Максимовича, пояснив, что из нового своего романа он не хочет «ничего объявлять до времени его появления в свет; притом отрывок не будет иметь цены...» (XI, 272).

Читал, вероятно, Гоголь поэму и М. П. Погодину, в доме которого он жил. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что впоследствии (осенью 1841 г.) писатель начал свое чтение Погодину с седьмой главы; видимо, предшествующий текст был слушателю уже известен.

Между тем мнение о Гоголе как о мировом писателе обсуждалось, приобретало новые оттенки. Переехавшему в Петербург Белинскому К. Аксаков сообщил свой перечень мировых поэтов: Гомер, Шекспир, Гоголь. Белинский в ответном письме (от 10 января 1840 г.) согласился: «Да, велик Гоголь, поэт мировой: это для меня ясно, как 2x2=4», — но все же предложил на место Гоголя поставить Пушкина (17, XI, 435). В письме к К. Аксакову от 14 июня 1840 года критик продолжил тему: «Теперь о Гоголе. Он великий художник, о том слова нет. Я и теперь не вижу, чтобы он был ниже В[альтера] Ск[отта] и Купера, и не почитаю невозможным, чтобы последующие его создания не доказали, что он выше их». Говоря о «последующих созданиях», Белинский явно оставляет место для еще незнакомых ему «Мертвых душ». «Но, — прибавляет критик, — он не русский поэт в том смысле как Пушкин...» (17, XI, 534). В предпочтении Пушкина Гоголю отразился особый момент, переживаемый в это время Белинским, — выход из периода примирения... Пройдет год-два, и «классификация» Белинского изменится, возглавит ее — из русских писателей — творец «Мертвых душ».

Обмен письмами между К. Аксаковым и Белинским был прологом их будущей полемики вокруг гоголевской поэмы (об этом — ниже, в главе XI).

...Когда писалось второе письмо Белинского, Гоголя уже не было в России. 18 мая 1840 года он вместе с Пановым оставил Москву, направив свой путь в Италию. Провожали его Аксаковы — Сергей Тимофеевич и Константин, М. С. Щепкин с сыном Дмитрием, М. П. Погодин и его зять Мессинг. На Поклонной горе, там, где около года назад Гоголь и Погодин радостно приветствовали открывавшийся вдали город, все вышли из экипажей. Гоголь и Панов низко-низко поклонились Москве.

Расставаясь с друзьями, Гоголь повторил сделанное еще накануне обещание вернуться через год с готовым для печати первым томом. «...Тогда мы ему не совсем верили», — писал С. Т. Аксаков.