ЧИТАТЕЛЬ И ПРОИЗВЕДЕНИЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

Появление первого тома создало новую ситуацию, характеризующую отношение читателей к автору и к его труду. Ситуацию редкую, подобную которой русская литература еще не знала.

Читатель получил в руки произведение большого эпического объема, со своим сюжетом, развитием действия, взаимоотношением персонажей и т. д. И в то же время это произведение было незаконченным, представляло собою часть — и при том меньшую! — всего труда.

Что узнавал читатель из первого тома о продолжении поэмы? Что еще «две большие части впереди» и, следовательно, произведение будет состоять из трех томов. Что ведущим персонажем по-прежнему останется Чичиков, сопровождаемый автором как невидимым соглядатаем («еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку»). Что сюжет по-прежнему будет развиваться на пикарескной основе, определяемой уже затеянной аферой с мертвыми душами, а также и другими, более существенными проделками Чичикова (на это намекает фраза, что герою «придется разрешить и преодолеть... более трудные препятствия»).

Сообщалось и о том, что еще длительное время сохранится в поэме принятый типаж персонажей («идти об руку с моими странными героями») и установившийся угол зрения на все происходящее («сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы»). Вместе с тем указывалось, что появятся иные образы, более значительные («предстанут колоссальные образы») и откровенно положительные... Намечались и разновидности положительного типажа, набрасывались их контуры («муж, одаренный божескими доблестями» и «чудная русская девица», «со всей дивной красотой женской души»). Предсказывалось и изменение угла зрения: вместо смеха сквозь слезы — тон, который дважды определен как «величавый» («величавый гром других речей», «величавое лирическое течение»).

И «старое» вместе с «новым», а точнее переход «старого» в «новое»; изменения типажа, интонации, общего строя («двинутся сокровенные рычаги широкой повести, раздастся далече ее горизонт») — все должно было привести к разрешению тех вопросов, которые со страстью и силой поставлены в первом томе. Вопросов о самом существенном и важном в русской жизни. «Что пророчит сей необъятный простор?» «Русь, куда ж несешься ты, дай ответ?» Первый том не давал «ответа». Читатель вправе был надеяться, что его дадут последующие тома. Сама тайна русской жизни, предназначения России должна была раскрыться в поэме.

Но почему следует говорить о новизне ситуации, в которой оказались читатель и новое произведение? Конечно, и до «Мертвых душ» русская литература знала многотомные прозаические произведения, но обычно все тома каждого из них выходили одновременно. В один год вышли две части романа некоего Геннадия Симоновского «Русский Жилблаз» (1832), шесть частей «Семейства Холмских» (1832) Д. Н. Бегичева, четыре части «Ивана Выжигина» (1829) Ф. В. Булгарина (последний пример особенно ярко запечатлелся в сознании современников) и т. д. Если же тома издавались не одновременно, то все же разрыв между ними был незначительный: так, I и II части романа А. Ф. Вельтмана «Странник» появились в 1831, а часть III — уже в следующем году.

Ожидалось, что так же будут выходить и тома гоголевской поэмы.

Незадолго до сдачи в печать первого тома М. П. Погодин поместил в «Москвитянине» (1841, вып. 2, отдел «Литературные новости», с. 616) следующее объявление: «Гоголь написал уже два тома своего романа «Мертвые души». Вероятно, скоро весь роман будет кончен, и публика познакомится с ним в нынешнем году». Это преждевременное известие, доставившее Гоголю неприятные минуты, исследователи объясняют тем, что Погодин неправильно понял слова писателя: «Занимаюсь... продолжением „Мертвых душ"» (см. VII, 397). Однако ошибка Погодина была предопределена литературной традицией: он знал, что если писатель приступает к изданию своего произведения, значит, в целом или в основном оно уже завершено и вскоре будет издано полностью. Между тем с «Мертвыми душами» дело обстояло совсем иначе.

В этом смысле русская литература знает, пожалуй, лишь один прецедент, но то было не прозаическое произведение, а поэтическое. А именно — пушкинский «Евгений Онегин», издание которого растянулось на семь лет (с 1825 по 1832). Сходство заключалось не только в хронологической протяженности, но и в вытекавшей отсюда установке на особую творческую историю, особые принципы работы: замысел произведения должен был созревать и оформляться постепенно, вместе с развитием и движением самого автора и обнимавшего его потока жизни.

Однако с «Мертвыми душами» дело было много сложнее, чем с пушкинским романом в стихах. Уже особенности жанра предопределяли различие: читатель Гоголя ожидал не очередную маленькую главу, а очередной объемистый том. Самое же главное отличие создавалось особым, так сказать, провиденциальным заданием «Мертвых душ», заявленным в первом томе и, следовательно, обещающим свое последующее раскрытие. Все произведения до Гоголя несли в себе как бы свою собственную тайну; «Мертвые души», сверх всего этого, еще тайну русской жизни и предназначения России.

Опубликованием первого тома Гоголь создал не только ситуацию активного читательского интереса, но интереса, особым образом направленного и настроенного. Настроенного на очень важный ответ, снимающий то напряжение, те противоречия, которые обозначились началом произведения. Отсюда страстность и напряженность самих читательских ожиданий.

Едва успев прочитать первый том, 6 июня 1842 года М. Карташевская спрашивала С. Т. Аксакова: «Еще скажи мне, написаны ли уже другие две части «М[ертвых] д[уш]» и скоро ли мы можем надеяться прочитать их? Что будет в них! Как выше всякого выражения будет то удовольствие, которое обещает он нам! Как велики должны быть наши надежды, когда он сам объявляет, что „явятся чудные образы и всё повергнется в прах"» (4, с. 163). М. Карташевской вторил сам С. Т. Аксаков. «Прочту ли я остальные части «Чичикова»? — писал он Гоголю 3 июля того же года. — Доживу ли я до этого счастья? Кроме моего семейства, у меня нет другого, столь высокого интереса в остальном течении моей жизни, как желанье и надежда прочесть два тома „Мертвых душ"» (4, с. 157).

Н. М. Языков заметил в письме к родным от 1 декабря

1842 года: «Продолжение «Мертвых душ» должно быть важнее по части искусственной и творчества, чем эта первая часть» (ЛН, т. 58, с. 640). Так велика была надежда, возлагаемая на «продолжение» поэмы! «...Все ждут второго тома, — писал в январе

1843 года Д. Н. Свербеев, — друзья Гоголя с некоторым опасением, а завистники и порицатели, говоря: посмотрим, как-то он тут вывернется» (102, IV, 104).

Ожидание второго тома принимало различную эмоциональную окраску, от поверхностного любопытства до глубокого интереса, от участливых опасений до злорадного предвкушения неудачи. При этом внешне сходная реакция прикрывала подчас различные мотивы. Среди «друзей Гоголя», с опасением относившихся к продолжению труда, были, например, и Белинский и С. Т. Аксаков. Белинский просто не верил в реализацию обещанной позитивной программы, считая ее утопической и реакционной, и поэтому говорил о будущих томах с иронией и тревогой: «...нам как-то страшно, чтоб первая часть, в которой все комическое, не осталась истинною трагедиею, а остальные две, где должны проступить трагические элементы, не сделались комическими — по крайней мере в патетических местах...» (17, VI, 418). С. Т. Аксаков же горячо желал осуществления гоголевского замысла, но не мог заглушить в себе внутренних сомнений: удастся ли выполнить задуманное и будет ли результат достаточно убедительный и весомый. В конечном же счете он полагался на волю и художественный талант творца «Мертвых душ», обращая к нему искренние и несколько наивные просьбы «ускорить» ход событий: «...теперь много обстоятельств требуют, — писал он 8 февраля 1843 года, — чтоб вы, если это возможно, ускорили выход второго тома «Мертвых душ». Подумайте об этом, милый друг, хорошенько... Много людей, истинно вас любящих, просили меня написать вам этот совет. Впрочем, ведь мы не знаем, такое ли содержание второго тома, чтобы зажать рот врагам вашим?.. Может быть, полная казнь их заключается в третьем томе» (4, с. 182).

Гоголь знал об этих ожиданиях: ведь приведенные вопросы и советы адресовались непосредственно к нему или доводились до его сведения третьими лицами. Гоголь сознавал и необычность, новизну и ответственность положения, созданного выходом первой части, входил в него всеми чувствами, стремился разрешить наилучшим образом.

В это время усилился его интерес к критическим отзывам о поэме. Каждое суждение, каждое слово ловит он с жадностью. Друзей просит не щадить его, сообщать замечания — не общие, а дельные, конкретные и не похвальные, а критические. «До сих пор я еще ничего не слышал, что такое мои Мертвые души и какое производят впечатление, кроме кое-каких безотчетных похвал, которые, клянусь, никогда еще не были мне так досадны и несносны, как ныне, — писал Гоголь Жуковскому 20 июля 1842 года, — грехов, указания грехов желает и жаждет теперь душа моя!» (XII, 71). Получив письмо Жуковского с кратким отзывом о поэме и обещанием поговорить о ней подробнее при встрече, Гоголь возрадовался: «Судя по всему, дело, кажется, не обойдется без ругани. Это я люблю... Я и прежде любил, когда меня побранивали, а теперь всякое слово упрека в грехе для меня червонец» (XII, 180).

Чтобы услышать побольше желанной «ругани», Гоголь вынужден ловить толки в среде своих заведомых недоброжелателей и врагов. Уполномочивая Анненкова собирать сведения, Гоголь (в письме от 10 февраля 1844 г.) ставит условия: «...круг, в котором вы обращаетесь, большею частию обо мне хорошего мнения, стало быть от них что от козла молока. Нельзя ли чего-нибудь достать вне этого круга, хотя чрез знакомых вашим знакомым, через четвертые или пятые руки?» Напомним, что «круг», в котором преимущественно вращался Анненков — это кружок Белинского; в циркулировавших здесь положительных толках о «Мертвых душах» Гоголь заранее уверен и потому направляет внимание своего корреспондента в другую сторону: «Нельзя ли при удобном случае также узнать, что говорится обо мне в салонах Булгарина, Греча, Сенковского и Полевого? (каково звучит словечко «салон» в применении к этим лицам! Между тем Гоголь, по-видимому, произносит его совершенно серьезно. — Ю. М.). В какой силе и степени их ненависть, или уже превратилась в совершенное равнодушие? Я вспомнил, что вы можете узнать кое-что об этом даже от Романовича... Он, без сомнения, бывает по-прежнему у них на вечерах... Не дурно также узнать мнение обо мне и самого Романовича» (XII, 255—256). Все имена здесь выбраны со значением: Греч, Сенковский и Н. Полевой уже выступили с враждебными рецензиями на «Мертвые души»; редактор «Северной пчелы» Булгарин поддержал позицию своего соредактора Греча. Что касается однокашника Гоголя по Нежинскому лицею В. И. Любича-Романовича, то положение мелкого, малоталантливого литератора ставило его в зависимость от упомянутых выше лиц; к тому же Гоголь знал, что отношение Любича-Романовича к нему было не всегда дружественным.

В ответе Гоголю (до нас не дошедшем) Анненков сообщил некоторые из собранных им «сведений о толках на книгу», но при этом не скрыл, что осуждает недоброжелателей писателя. Гоголь вынужден был прочитать своему корреспонденту нотацию (в письме от 10 мая н. ст. 1844 г.): «...ваши собственные мнения... смотрите за собой: они пристрастны... Гнев или неудовольствие на кого бы то ни было всегда несправедливы...» (XII, 297).

С живым нетерпением и острым интересом относился Гоголь и к печатным откликам на «Мертвые души». Его письма к друзьям пестрят просьбами присылать ему рецензии, но эти просьбы выполнялись с опозданием и неполно. Лишь весной 1843 года Прокопович отправил с Моллером, ехавшим в Мюнхен, посылку — в ней «всё, что об нем [Гоголе] было только написано во всех русских журналах, газетах и пр.» (ЛН, т. 58, с. 660). Здесь, в частности, содержались и статьи Белинского (102, IV, 53—54). Летом того же года Моллер передал Гоголю посылку, но какова же была досада последнего, когда он обнаружил, что комплект не полный: нет «критик Сенковского». Это заставило Гоголя обратиться с новыми просьбами к другим лицам, в частности к Щепкину. «Сколько я ни просил об этом, никто не исполнил» (XII, 299), — пожаловался писатель П. В. Анненкову в мае 1844 года.

Неутолимый интерес Гоголя к критике самого различного свойства, нередко заведомо несправедливой, объясняется отчасти присущей писателю способностью обращать в свою пользу любые суждения, извлекать из них рациональное зерно. «Мне даже критики Булгарина приносят пользу, потому что я, как немец, снимаю плеву со всякой дряни» (XII, 117). Но помимо чисто художнического стимула, здесь действовал и другой — нравственный и социальный. Гоголь смотрит на критику первого тома в свете вырисовывающегося перед ним продолжения труда. Замечания нужны ему для определения степени недовольства, и возрастание этой степени не пугает его, а наоборот — радует. Он потому готов выслушивать любые толки и возражения, что убежден: в завершенном своем виде поэма снимет все возражения. Словно абсолютная истина откроется и всех убедит и примирит с собою.

Критики поэмы один из главных ударов направили на лирические места, отмечая их необеспеченность материалом произведения. Гоголь признает это противоречие, но считает его перспективным и в конце концов подлежащим снятию. «Не пугайтесь... вашего первого впечатления, — пишет он С. Т. Аксакову 18(6) августа 1842 года, — что восторженность во многих местах казалась вам доходившею до смешного излишества. Это правда; потому что полное значение лирических намеков может изъясниться только тогда, когда выйдет последняя часть». Заметив, что его «сочинение... с такими погремушками вышло на свет из темной низенькой калитки, а не из победоносных триумфальных ворот в сопровождении трубного грома и торжественных звуков...», Гоголь нарисовал многоговорящий образ. В первоначальном шествии «Мертвых душ» есть что-то от шутовской процессии, которая чудным образом преобразится в шествие торжественное и триумфальное. Внезапность, неожиданность, чудо выступает посредником в преобразовании, в переходе от низкого к высокому. «...В то время, когда мельче всего становится мир, когда пустее жизнь, в эгоизм и холод облекается все, и никто не верит чудесам, — в то время именно может совершиться чудо, чудеснее всех чудес» (XII, 93, 96).

Но это значит, что и свою собственную позицию Гоголь осмыслял в рамках созданной им ситуации. Еще на первых стадиях работы, по крайней мере с началом заграничного этапа, когда открылось великое общественное значение готовящегося труда, Гоголь всемерно стал выдвигать вперед определенные аспекты своей авторской позиции. Это была позиция писателя-пророка, говорящего соотечественникам всю правду и обреченного за это на одиночество, непонимание и брань. Таким складывался образ автора на страницах создававшегося первого тома и параллельно в гоголевской переписке и общении с друзьями и знакомыми. Выход «Мертвых душ» добавил к этой позиции существенную краску: теперь намеченный образ соотносился уже с готовым результатом, с вышедшим первым томом, а также готовящимся и всеми ожидаемым продолжением. Вызванные этим событием толки, пробужденные эмоции сами взаимодействовали с образом автора, сделались средою его бытования и функционирования.

Художественная сфера оказалась разомкнутой, обнимая не только позицию автора, но и поведение многочисленных его толкователей и оппонентов.

То, что ими переживалось и говорилось, приобретало не только общественный, но и эстетический эффект, так как играло роль реплики или некоего психического жеста в происходящем художественном действе. И Гоголь как его центральный персонаж и одновременно режиссер готов все учесть, всему найти свое место и назначение.

Ему, например, важно было недоумение и прямое непонимание читателей — иначе говоря, участников действа, так как все это со временем должно обратиться в свою противоположность — в понимание и принятие. Больше того, самая ненависть к создателю «Мертвых душ», оказывается, входит в его творческие расчеты. «...Ненависть против меня должна существовать и быть в продолжение некоторого времени, может быть, даже долгого» (XII, 144). Это как струя в общем эмоциональном потоке, как необходимое условие будущего катарсиса.

С выходом последнего тома должно завершиться не только произведение, но и вся созданная им авторско-читательская ситуация, а значит и разыгранное в реальности общественно-литературное действо. Так широко был поставлен вопрос о «Мертвых душах». Повторяем, более широкой постановки русская литература еще не знала.