«Я ОСТРЮ ПЕРО...»

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

В только что пережитом кризисе Гоголь видит благотворное испытание, необходимое ему для завершения поэмы. Без него «не воспиталась бы душа моя, как следует, для труда моего. Мертво и холодно было бы все то, что должно быть живо, как сама жизнь, прекрасно и верно, как сама правда» (XII, 546). Вспомним, что так же расценивал Гоголь и прежний кризис, имевший место пять лет назад, в Вене.

Гоголь чувствует «в себе и голову и мысли более свежими»; он «острит перо»; надеется на скорое воплощение замысла. Новая редакция второго тома пишется с трудом, но все-таки пишется. Н. С. Тихонравов не точен, полагая, что для второго тома «Мертвых душ» «с июля 1845 до конца 1846 года ничего не было написано» (1, с. 545). 16 марта н. ст. 1846 года Гоголь сообщает Жуковскому: «Мне даже удалось кое-что написать из «М[ертвых] душ», которое все будет вам вскорости прочитано, потому что надеюсь с вами увидеть[ся]» (XIII, 43). Встреча должна была произойти, «если не в конце мая, то в начале июня», во Франкфурте, и писатель рассчитывал к этому времени иметь уже готовый материал для чтения.

Вновь меняется решение Гоголя о поездке в Иерусалим: она совершится после окончания второго тома, чтобы уж «ехать, как следует, с покойной совестью». А к весне 1847 года через Иерусалим он хочет вернуться в Россию. Следовательно, в течение года с небольшим Гоголь рассчитывает восстановить в новом виде второй том... Бывает, что «попутный ветер сходит на вдохновение наше, и то, для чего, казалось бы, нужны годы, совершается иногда вдруг».

Что касается направления второго тома, то в нем все заметнее практическая установка — указать людям «пути и дороги» к высокому. Охарактеризовав в письме к Смирновой (27 января н. ст. 1846 г.) свое римское окружение, тех светских людей, которые вроде графини Растопчиной погрязли в суете, «еще не избрали поприще и находятся покаместь на дороге и на станции, а не дома», Гоголь говорит: «Для них, равно как и для многих других люд[ей], готовятся «Мертвые души»... Тогда только уяснятся глаза у многих, которым другим путем нельзя сказать иных истин. И только по прочтении 2 тома «М[ертвых] д[уш]» могу я заговорить со многими людьми сурьезно» (XIII, 35). Выразительно также место из письма к Н. Языкову (5 октября н. ст.): «Нельзя говорить человеку: «Делаешь не так», не показавши в то же время, как должно делать» (XIII, 107). Это параллель к фразе, объяснявшей неудачу первой (сожженной) редакции: «Не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши... путей и дорог к нему...»

Обостряется интерес Гоголя к литературе светского, не религиозного характера, что явно связано с его стремлением к наглядности и, так сказать, материализованности искомых ответов. Он просит прислать ему комплекты «Отечественных записок» и «Маяка» за 1846 год. Интерес Гоголя к обоим журналам, надо думать, вызван замечанием И. В. Киреевского в статье «Обозрение современного состояния литературы» о том, что «Отечественные записки» и «Маяк» «проникнуты каждый своим резко определенным мнением и выражают каждый свое, одинаково решительное, хотя прямо одно другому противоположное направление» (50, с. 195). Незадолго перед тем Гоголь с глубокой заинтересованностью прочел статью Киреевского (она опубликована в трех первых номерах «Москвитянина» за 1845 г.) и теперь, по рекомендации критика, решил познакомиться с двумя крайними направлениями в умственной жизни общества.

Особенный интерес обнаруживает теперь Гоголь к новейшей беллетристике. «Мне бы теперь сильно хотелось прочесть повестей наших нынешних писателей. Они производят на меня всегда действие возбуждающее... В них же теперь проглядывает вещественная и духовная статистика Руси, а это мне очень нужно» (Н. Языкову, 21 апреля н. ст. 1846 — XIII, 52). Гоголь с похвалой отзывается о «Тарантасе» и «Воспитаннице» В. Соллогуба, читает «Бедных людей» Достоевского, отмечая в «авторе... талант», и сожалеет, что ему прислали только выдерку с повестью, а не весь «Петербургский сборник» (Спб., 1846): «Я бы его прочел, мне нужно читать все новые повести; в них хотя и вскользь, а все-таки проглядывает современная наша жизнь» (XIII, 66).

По-прежнему нуждается Гоголь и в живых впечатлениях своих корреспондентов. А. М. Вьельгорскую он просит (14 мая н. с. 1846 г.): «Говорите даже о том, о чем почти нечего сказать, и описывайте мне даже пустоту, вас окружающую: мне все нужно» (XIII, 66). Интерес к негативному материалу, даже к самой «пустоте» проистекает из стремления найти плавный, убедительный переход от низкого к высокому, выводить «будущее» из «настоящего». «Все позабыли, что пути и дороги к этому светлому будущему сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не хочет узнавать, всяк считает его низким и недостойным своего внимания! Введите же хотя меня в познание настоящего. Не смущайтесь мерзостями и подавайте мне всякую мерзость» (Смирновой, 6 июня 1846 — XIII, 79—80). Вновь появляется параллель к фразе, сказанной непосредственно в связи с неудачей первой (сожженной) редакции: «...нельзя иначе устремить общество... к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости».

И, конечно, по-прежнему нуждается Гоголь в реалиях — конкретном материале, сообщающем достоверность и плотность его изображению. Ю. Ф. Самарина, служившего чиновником в Министерстве внутренних дел, он просит: «Очертите мне круг и занятия вашей нынешней должности, которою вы теперь заняты, потом круг занятий всего того отделения или департамента, которого часть составляет ваша должность, потом круг занятий и весь объем [обязанностей] того округа или министерства или иного главного управления, которого часть составляет означенное отделение или департамент по числу восходящих инстанций» (XIII, 86).

В июне 1846 года происходит долгожданная встреча Гоголя с Жуковским во Франкфурте; позднее, в июле, они вместе живут в Швальбахе. Но, кажется, обещанного чтения второго тома опять не было. Другие работы, другие замыслы привлекают к себе внимание Гоголя: «Развязка Ревизора», предисловие ко второму изданию первого тома «Мертвых душ» и наконец «Выбранные места из переписки с друзьями». «Выбранным местам...» отводится особая роль в отношении к еще не завершенному второму тому «Мертвых душ». Но прежде чем перейти к этой роли, следует еще сказать о планах Гоголя по доработке первого тома.

Такие планы возникли у писателя в начале 1846 года. В марте он просит Жуковского отложить для него два экземпляра «Мертвых душ»: «Первая часть мне потребна при писании второй, и притом нужно ее самую значительно выправить» (XIII, 44). Одновременно Гоголь сообщает Плетневу, «что второе издание I части будет только тогда, когда она выправится и явится в таком виде, в каком ей следует явиться» (XIII, 45).

К этому времени или даже к более раннему — к июлю 1845 года, когда Гоголь впервые выразил решительное недовольство первым томом, Н. С. Тихонравов относит происхождение заметок «к 1-й части»: «Идея города. Возникшая до высшей степени Пустота...» (692—693. См. также: 1, с. 509—515). Действительно, есть ряд фактов, свидетельствующих о том, что заметки не предшествуют работе над первым томом, а написаны после его завершения, в тот период, когда Гоголь задумывался над переработкой опубликованной книги.

В заметках перебрасывается мост от первой части ко второй («Противуположное ему прообразование во II [части?], занятой разорванным бездельем»), ставятся вопросы, формулируется задание к продолжению поэмы. Однако данный аргумент не является решающим, так как все это могло быть написано Гоголем и раньше, скажем, в 1840 году, когда он, завершая работу над первым томом, одновременно приступил ко второму. Следует обратить внимание на другое — на тот угол зрения, под которым автор заметок интерпретирует содержание поэмы (как первого, так и второго тома).

Гоголь говорил в «Четырех письмах к разным лицам...», что «последняя половина книги обработана меньше первой» и, в частности, недостаточно «выступает внутренний дух всего сочинения» (VIII; 288). В заметках автор интерпретирует именно «последнюю половину» книги, содержащую изображение городской жизни, причем интерпретирует таким образом, что выступает наружу «внутренний дух» (ср. первую же фразу: «идея города»). Но этот «внутренний дух» является одновременно «внутренним духом всего сочинения»; для заметок характерно употребление абстрактных понятий определенного толка, а именно тех, которые конденсируют впечатление мертвенности и пустоты: «Пустота», «Пустословие», «Преобразование бездельности жизни всего человечества в массе» и т. д. Такой уклон, выдвижение вперед понятий обобщающего, морально-философского толка свойственны Гоголю середины 40-х годов (ср. в приведенном выше письме 1846 года: «Описывайте мне даже пустоту»; в заметках это слово пишется с прописной буквы). Гоголь олицетворял, мифологизировал эти понятия, что нашло выражение в замечательном «образе скуки» в «Выбранных местах...»: «Все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки...» (VIII, 416). Вообще параллели из «Выбранных мест...», создававшихся в середине 40-х годов, подкрепляют указанное выше хронологическое приурочение заметок.

Вот один-два примера. В заметках: «Весь город со всем вихрем сплетней...». В «Выбранных местах...»: «Дух сплетней, тупых поверхностных выводов, глупейших слухов, односторонних и ничтожных заключений». И там и здесь «сплетня» мифологизируется, превращаясь в некую коварную неуправляемую стихию — «вихрь». Еще одно место. В заметках особенно оттенен такой момент, как вторжение смерти в повседневное течение жизни: «Как пустота и бессильная праздность жизни сменяется мутною, ничего не говорящею смертью. Как это страшное событие совершается бессмысленно. Не трогаются. Смерть поражает нетрогающийся мир». В «Выбранных местах...»: «Три первостепенных поэта: Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, один за другим, в виду всех, были похищены насильственной смертью... и никого это не поразило. Даже не содрогнулось ветреное племя» (VIII, 402—403). И там и здесь смерть поражает «нетрогающийся мир».

Наконец, приведем еще один факт, на который уже обратил внимание Тихонравов: «Намеченные в плане «частности» (о причинах ссор дам из-за Чичикова, о чувственных наклонностях дамы приятной во всех отношениях, о поведении ее с мужчинами, о любви к описаниям балов) не встречаются ни в одной из известных редакций «Мертвых душ», от первоначальной до печатной включительно: след[овательно], они проектированы автором после напечатания этого тома» (1, с. 515). Сказанное Тихонравовым нужно уточнить: намеки на некоторые из этих «частностей» есть в опубликованном тексте. Так Софья Ивановна говорит с иронией об «иных дамах», которые «играют роль недоступных», явно подразумевая Анну Григорьевну, т. е. Даму приятную во всех отношениях. Последняя же подпускает шпильку тем, которые «были неравнодушны» к Чичикову, имея в виду, очевидно, свою собеседницу, то есть даму просто приятную. Словом, намечается и соперничество обеих дам и «чувственные наклонности» дамы приятной во всех отношениях, прикрываемые маской недоступности, — но именно намечаются. При доработке книги Гоголь решил развить брошенные намеки, сделав ход действия более мотивированным и полным. Недаром, говоря (в «Четырех письмах...») о недоработанности «последней половины книги», Гоголь указывал на то, что в ней содержатся «великие пропуски, что главные и важные обстоятельства сжаты и сокращены...» (VIII, 288).

К периоду предполагавшейся доработки первого тома следует отнести еще один отрывок, печатаемый под условным названием «Размышления о героях „Мертвых душ"» (690—692). Комментаторы академического издания оспаривают такую датировку, считая, что отрывок относится к периоду работы над первым томом (893). Но едва ли это так.

Прежде всего в отрывке также заметна тенденция к обобщенным понятиям морально-философского толка, выводящим на поверхность «внутренний дух всего сочинения». Упоминаются «пошлые привычки света, условия, приличия без дела движущегося общества, которые до того, наконец, все[го] опутают и облекут человека, что и не останется в нем его самого, а куча только одних принадлежащих свету сословий и привычек». Но дело не только в этом. В отрывке повествуется о сложной природе таких людей, как Манилов, Собакевич, Коробочка (предмет, над которым «не задумался» Чичиков), о том, как неразрывно связаны их пороки с достоинствами: например, Коробочка, «не читавшая и книг никаких», умела однако в деревне навести «порядок», «души в ломбард не заложены», «церковь» сохранилась и служба ведется «исправно» и т. д. В. Гиппиус подметил, что в период «Выбранных мест...» «особенное значение в гоголевской теории и практике исправления имеет обращение к добру искаженных качеств» (33, с. 174) 48. «...Мы призваны в мир не за тем, чтобы истреблять и разрушать, но... все направлять к добру — даже и то, что уже испортил человек и обратил во зло» (VIII, 277). Указанный черновой отрывок весь построен на переоценке «задоров», нахождении связи между дурными качествами и добрыми, и эта переоценка, эта связь должны были ответить на главный вопрос, поставленный перед второй частью: каковы «пути и дороги» к прекрасному «для всякого» человека, погрязшего в низменности настоящего, как сделать этот переход естественным и мотивированным.

Наконец, приведу еще одну параллель, совершенно обойденную исследователями. В отрывке содержится фраза: «Но слова, что свет есть живая книга, повторяются нами уж как-то особенно бестолково и глупо, так что невольно хочешь сказать даже дурака тому, кто это произносит». Сравнение «света» с «живой книгой» стало излюбленным у Гоголя в период работы над вторым томом, причем подается это сравнение в ироническом ключе, ибо оно принадлежит к общим местам, трюизмам. Иначе говоря, это сравнение усердно эксплуатирует не кто другой, как Чичиков. В III главе, предлагая Платонову отправиться в путешествие, он говорит: «...видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука». В той же главе, объясняя Костанжогло мотивы путешествия: «...одно уже то, чтоб увидать свет, коловращенье людей... кто что ни говори, есть, так сказать, живая книга, та же наука». В четвертой главе — в разговоре с Василием Платоновым: «...видеть свет и коловращенье людей — есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука». Чичиков повторяет сравнение совершенно стереотипно, «бестолково и глупо» — именно так, как обозначено в «Размышлениях о героях...».

Однако и заметки «К 1-й части» и «Размышления о героях „Мертвых душ"» не были реализованы, так как задуманной доработки тома Гоголь не осуществил. 26 июля 1846 года Гоголь уполномочивает Шевырева переиздать поэму «в том же самом виде», в каком вышло первое издание. Единственная новация — предисловие, которое Гоголь обещает прислать позже. И ставит важное условие (в письме от 5 октября): «Мертвые души» должны выйти позже «Выбранных мест...» Читатель должен воспринимать и первый том поэмы, и продолжающуюся работу Гоголя над вторым томом в свете его новой книги.

 

* * *

«Выбранные места из переписки с друзьями» были завершены в октябре 1846 года (последняя тетрадь рукописи отослана Гоголем Плетневу 16 октября) и вышли в свет в январе следующего года. Специальный разбор книги не входит в задачу настоящего исследования 48а. Остановимся лишь на тех аспектах, которые важны для понимания судьбы «Мертвых душ».

«Выбранные места...» насыщены мотивами и темами, которые Гоголь вынашивал в сороковые годы, работая над вторым томом. Отсюда — обилие перекличек и параллелей.

Мотив упрека-ободрения, под знаком которого Гоголь начинал работу над первыми главами и который отразился, в частности, в лирическом отступлении о слове «вперед», был продолжен в «Выбранных местах...». «Оглянись вокруг: все теперь — предметы для лирического поэта; всяк человек требует лирического воззвания к нему; куды ни поворотишься, видишь, что нужно или попрекнуть, или освежить кого-нибудь» (VIII, 279). Это сказано по поводу уже знакомого нам «Землетрясенья», которое Гоголь считал образцом «лирического воззвания». Автор «Выбранных мест...» и сам готов воззвать к заблуждающемуся, «освежить» его упреком. Рекомендуемое им обращение к нерадивому мужику: «Ах, ты, невымытое рыло! Сам весь зажил в саже, так что и глаз не видать, да еще не хочешь оказать и чести честному!» (VIII, 323) — обращение не очень-то ловкое и вызвавшее справедливую иронию Белинского, в истоке своем является упреком-ободрением.

Лиризм осмысляется теперь теоретически как необходимое начало искусства современного и преимущественно русского; отсюда происхождение таких статей, как «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», «О лиризме наших поэтов», «В чем же наконец существо русской поэзии...» и т. д.

Способность русского человека воспринять упрек-ободрение обусловлена его национальной «природой», ибо Россия «сильнее других слышит божью руку на всем, что ни сбывается в ней, и чует приближенье иного царствия» (VIII, 251). Но отсюда же проистекает и высокая степень негодования, с какой должны обличаться пороки, ибо все они знаменуют измену своему предназначению. Причем предназначению не только общему, всей страны и всего народа, но и каждого сословия, звания, профессии, каждого человека в отдельности. На любом «поприще» — помещика, крестьянина, чиновника, судьи, губернатора, жены губернатора, литератора и т. д. — русский человек должен выполнять свое назначенье.

Все эти мотивы, повторяю, обозначились у Гоголя с начала 40-х годов. Но в «Выбранных местах...» отразился и тот уклон к действительности, который должен был осуществиться в новой, возобновленной редакции второго тома.

Еще в декабре 1844 года Гоголь писал о необходимости для автора видеть перед собой конкретного адресата: «Ради бога, перед тем как будете писать кому-либо с тем, чтобы подействовать на него и убедить, представьте себе мысленно его всего...» (XII, 443). Константину Аксакову Гоголь советует «вообразить себе живо личность тех, кому и для кого он пишет. Он пишет к публике, личность публики себе трудно представить, пусть же он на место публики посадит кого-нибудь из своих знакомых...» Гоголь сожалеет, что сам не применил «этот способ»: «Я бы гораздо больше сказал дела...» (XII, 407, 408).

«Выбранные места...» — есть реализация описанного способа. Абстрактное понятие «публики» здесь последовательно дифференцировано на ряд конкретных личностей (воображаемых или реальных — неважно), чьи наклонности и свойства автору хорошо известны. Автор намерен поучать не всех вместе, но вести к желанному идеалу каждого в отдельности. Он педагог и наставник, знающий индивидуальные свойства своих подопечных.

Следует также осознать тот факт, что само сообщение о том, почему был сожжен второй том, Гоголь сделал в «Выбранных местах...». Новая книга выступала невольным антиподом неудавшемуся художественному опыту. Там не удалось указать «путей и дорог» к прекрасному «для всякого». Здесь вся книга являла собою воплощенное, материализованное указание.

Поэтому Гоголь называет «Выбранные места...» «полезной» книгой, «моей единственной дельной книгой», «первой моей дельной книгой» и т. д. Полезность и дельность запечатлены уже в конкретности и императивности преподносимых советов: «Нужно любить Россию», «Нужно проездиться по России», «Чем может быть жена для мужа...» и т. д. «Советы» — это, кстати, тоже название одной из глав (писем).

Но в отношении к «Мертвым душам» важен еще один аспект новой книги. Написание второго тома затягивалось; Гоголь не выдержал первоначально назначенного срока — 1844 год, не выполнил и последующего срока — 1845 год. Вместе с тем откладывалось и возвращение в Россию. «...Приезд мой мне был бы не в радость; один упрек только себе видел бы я на всем, как человек, посланный за делом и возвратившийся с пустыми руками, которому стыдно даже и заговорить, стыдно и лицо показать...» «А потому, — просит Гоголь свою корреспондентку А. Смирнову (2 апреля н. ст. 1845 г.), — молитесь... чтобы бог споспешествовал моему намерению... и послал мне возможность изготовить, что должен я изготовить... и послать к вам вместо меня в Петербург» (XII, 472). Так «Выбранные места...» отправились в Петербург не только «вместо меня», то есть самого Гоголя, но и «вместо» второго тома поэмы. Это был и акт оправдания — «Приходит время, когда должна объясниться хотя отчасти свету причина долгого моего молчания и моей внутренней жизни» (XIII, 109); но вместе с тем — и своего рода компенсация еще не выполненного обещания, не созданного второго тома. Причем компенсация приобретала особый вид; писатель, по словам Тихонравова, приподнимал «для публики завесу с того нового направления, которое должно было выразиться полно и рельефно в новой редакции второго тома Мертвых душ» (1, с. 546). Это был как бы экстракт «нового направления», его внехудожественное, преимущественно логическое и публицистическое выражение.

Наконец, это был и пробный шар: Гоголь хотел узнать, как отнесется к «новому направлению» русский читатель и русское общество. Такая проба была ему нужна, необходима для продолжения «Мертвых душ». Результат оказался неожиданным, ошеломляющим... Но прежде чем обратиться к этому вопросу, попробуем охарактеризовать ту стадию, в которую вступила теперь ситуация: читатель и произведение.