СНОВА В ДОРОГЕ

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 

 

Приведенное письмо отправлено из Васильевки.

13 июня 1850 года Гоголь вновь оставил Москву. Тотчас после обеда у Аксаковых, вместе с Максимовичем, он направился на долгих в дальнее путешествие — на юг, в родную Украину.

Гоголь опасался холодной московской зимы, ему нужно было ненатопленное тепло юга, благорастворенный воздух, благодатное освежение, чтобы продолжить работу. Особенно теперь, когда написание второго тома вступило в завершающую стадию.

С. Т. Аксаков, проводивший Гоголя в путь из своего дома, с удовлетворением сообщал Ивану: «В последнее время я заметил в Гоголе необыкновенное ко мне чувство: или записки ему мои очень понравились (речь идет о «Записках ружейного охотника...», которые Аксаков читал Гоголю 16 января 1850 г.), а также и замечания на его второй том...» (ЛН, т. 58, с. 734). В то же время Сергей Тимофеевич высказывал опасения: «Если Гоголь в эту зиму ничего не сделает, то я крепко буду бояться за окончание его великого подвига» (там же).

Путешественники направили путь в Подольск, потом в Калугу, где Гоголь вновь встретился со Смирновой, потом в имение Ивана Киреевского Долбино и в Оптину пустынь. По отъезде из Оптиной пустыни монах Порфирий (Григоров), интереснейший человек, бывший артиллерийский офицер, в свое время подвергнутый аресту за то, что произвел артиллерийский салют в честь Пушкина, напутствовал Гоголя письмом: «Пишите, пишите и пишите для пользы соотечественников, для славы России, не уподобляйтесь оному ленивому рабу, скрывавшему свой талант...» (102, IV, 826).

24 июня Гоголь и Максимович, заночевав в Севске, слушают плач дочерей по умершей матери, и плач этот, говорит Максимович, напомнил ему «Ярославну, плакавшую рано Путивлю городу на забороле...» Гоголь же «так был поражен поэтичностью этого явления», что «выразил желание воспользоваться им при случае в „Мертвых душах"» (55, с. 180).

Первоначально Гоголь намеревался вновь провести зиму за границей, но не в Италии, а в Греции — в Афинах или, скорее, на Афоне, чтобы близ знаменитого монастыря закончить второй том. Узнав об этом от Смирновой, Иван Аксаков писал отцу: «Как ни подымайте высоко значение искусства, а все-таки это нелепость по-моему: среди строгих подвигов аскетов он будет изображать ощущения Селифана в хороводе и грезы о белых и полных руках и проч.» (47а, с. 334—335). Это письмо показывает, что несмотря на отрадное чувство, пробужденное чтением «Мертвых душ», И. Аксаков продолжал опасаться за их судьбу. Да и Сергей Тимофеевич, как мы видели, не мог унять невольной тревоги. Все-таки когда Гоголь жил рядом, на душе было спокойнее.

Между тем в русском читающем мире усилились слухи о скором выходе второго тома. Жертвой слухов сделалась и Мария Ивановна, мать писателя. Еще весной 1850 г. из Москвы Гоголь отправил домой посылку и Мария Ивановна, при одной вести об этом, решила, что послана только что вышедшая книга. А была эта посылка с огородными семенами для сестер... Так повторилась невольная мистификация С. Т. Аксакова, принявшего сообщение о «подарке» Гоголя — «Подражании Христу» Фомы Кемпийского — за известие о втором томе поэмы.

«В народе ходит молва, — писал Гоголю 25 июля 1850 года его петербургский знакомый Михаил Сергеевич Скурыдин, — что вы и вторую часть «Мертвых душ» кончили. Нетерпеливо ждут выпуска в свет, и я равномерно... Потешьте, душенька, повернитесь попроворнее!» (102, IV, 833). По обыкновению, Гоголя сердили и раздражали такие напоминания, но к совету Скурыдина он отнесся спокойно и миролюбиво. Видимо, дела шли неплохо, и берег вырисовывался уже отчетливо.

«...Если только милосердный бог приведет мои силы в состоянье полного вдохновенья, то второй том эту же зиму будет готов», — пишет Гоголь Смирновой из Васильевки 20 августа. Планы его таковы: раннею весною следующего 1851 года посетить Смирнову в Калуге, в мае — в Москве, а летние месяцы провести где-нибудь на водах близ Ревеля или Риги вместе с Жуковским и Плетневым. «Там прочитали бы совокупно написанное, а сентябрь и октябрь — в Петербурге для печатанья и окончательного устроенья дел» (XIV, 200). Следовательно, к концу 1851 — началу 1852 года Гоголь намечает выход второго тома.

К периоду пребывания Гоголя в Васильевке относится дневниковая запись его сестры Елизаветы Васильевны: «1 октября именины матери. Брат вместо подарка читал нам из второго тома „Мертвых душ"» (102, IV, 705).

К этому времени Гоголь отказывается от намерения ехать за границу и решает провести зиму в Одессе. 24 октября он приезжает в Одессу и останавливается в доме своего дальнего родственника Андрея Трощинского, племянника известного вельможи и бывшего министра Дмитрия Петровича Трощинского.

Чувствует себя Гоголь хорошо и спокойно. Его окружают приятные ему люди: «добрейший» Александр Скарлатович Стурдза, писатель, бывший чиновник; семейство Репниных, профессора Ришельевского лицея; местные литераторы и актеры... Актерам одесской труппы Гоголь читает мольеровскую «Школу жен» («По совести могу сказать — такого чтения я до тех пор не слыхивал. Поистине, Гоголь читал мастерски...», — отметил актер А. П. Толченов. (4, с. 420). Одесский литератор Николай Дмитриевич Мизко преподносит ему свой учебник «Столетие русской словесности» (Одесса, 1849) и книгу об отце — «Памятную записку о жизни Дмитрия Тимофеевича Мизко» (Одесса, 1849), отвечавшую интересу автора «Мертвых душ» к документальному материалу. «Я описываю жизнь людскую, — сказал он Мизко, — поэтому меня всегда интересует живой человек более, чем созданный чьим-нибудь воображением, и оттого мне любопытнее всяких романов и повестей биографии и записки действительно жившего человека» (54, с. 246).

Беседуя с Мизко, Гоголь спросил, не он ли написал статью «Голос из провинции...», посвященную «Мертвым душам» и обратившую на себя в свое время внимание писателя (см. об этом выше, в главе десятой). И когда Мизко ответил утвердительно, Гоголь добавил: «Меня интересовали мнения провинциальные. Истинно русская жизнь сосредоточена преимущественно в провинции» (54, с. 247).

Среди тех, с кем встречался Гоголь, был и Лев Сергеевич Пушкин, брат поэта. Вяземскому Л. С. Пушкин сообщил 5 декабря, что здоровье Гоголя «поправилось» и что «он очень весел» (102, IV, 734). Веселое, ровное настроение не покидало Гоголя в Одессе. Этому немало способствовала и мягкая, теплая зима, которая выдалась в тот год на юге России, напомнив Гоголю благословенный воздух Италии.

По утрам Гоголь работает. «Работа идет с прежним постоянством и хоть еще не кончена, но уже близка к окончанью» (В. А. Жуковскому, 16 декабря — XIV, 215). «О себе покуда скажу, что бог хранит, дает силу работать и трудиться. Утро постоянно проходит в занятиях, не тороплюсь и осматриваюсь. Художественное созданье и в слове то же, что и в живописи, то же, что картина. Нужно то отходить, то вновь подходить к ней, смотреть ежеминутно, не выдается ли что-нибудь резкое и не нарушается ли нестройным криком всеобщего согласия» (А. О. Смирновой, 23 декабря — XIV, 218).

Гоголь подтверждает свое намерение — летом 1851 года встретиться где-нибудь в Риге или в Ревеле с Жуковским, Плетневым и Смирновой, с тем чтобы прочитать все написанное. «Вероятнее всего, в зависимости от оценки друзей находилось и самое предположение о печатании» (102, IV, 789). Гоголь хотел подвергнуть второй том последней и решающей проверке.

Чтобы стимулировать работу, Гоголь устанавливает нечто вроде перекрестных обязательств. По приезде в Москву он должен читать Аксаковым завершенные «Мертвые души», а Сергей Тимофеевич — «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». Отправляется письмо и в Рим, где А. А. Иванов уже второе десятилетие трудился над «Явлением Христа народу»: «Хорошо бы было, если бы и ваша картина и моя поэма явились вместе» (XIV, 217).

В то же время Гоголь поручает Шевыреву готовить новое (второе) собрание своих сочинений. Издание должно поспеть «к выходу II-го тома» «Мертвых душ» — и в большом количестве, ибо писатель убежден, что появление тома еще больше оживит интерес к его творчеству в целом. Гоголь уже не склонен отказываться от своих прежних творений и рассматривает второй том «Мертвых душ» как их естественное продолжение. Но продолжение более глубокое и «умное»: «Что второй том «М[ертвых] д[уш]» умнее первого — это могу сказать, как человек, имеющий вкус и притом умеющий смотреть на себя, как на чужого человека...» (XIV, 229).