IX

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Символизм конца XIX - начала XX веков иногда еще называют неоромантизмом. Между тем, это - не неоромантизм, а просто романтизм, первый русский романтизм. И ничего удивительного тут нет.

Как русский классицизм стал формироваться уже в первой половине XVIII века, в то время, как во Франции классицизм гремел столетием раньше, так и романтизм в России по-настоящему начал формировался во второй половине XIX века (поздние Тютчев и Фет), а определился как особый этап эстетического развития в конце XIX-го - начале XX-го столетий. Сами же декларации критиков и теоретиков пушкинского времени и позднейших эпох еще ничего на самом деле не определяют. Они свидетельствуют лишь о том, что в начале XIX-го века было желание, дабы русский романтизм появился. Он и в самом деле появился, но только почти через сто лет.

В “Записках из подполья” Ф.М.Достоевского есть совершенно замечательное рассуждение о том, что русского романтика не существует, ибо человек, называющий себя в России романтиком, - или плут (т.е. он только прикидывается романтиком, хочет казаться таковым), или дурак (т.е. он уже перестал быть русским, ибо русский человек, как подчеркивал Достоевский, не дурак).

Вот это пародийно-издевательское и вместе с тем глубоко-точное определение ложности, не настоящести русского романтизма (привожу наиболее, с моей точки зрения, выразительные фрагменты): “У нас, русских, вообще говоря, никогда не было глупых надзвездных немецких и особенно французских романтиков, на которых ничего не действует, хоть земля под ними трещи, хоть погибай вся Франция на баррикадах, - они все те же, даже для приличия не изменятся, а всё будут петь свои надзвездные песни, так сказать, по гроб своей жизни, потому что они дураки. У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель. Следственно, и надзвездных натур не водится у нас в чистом их состоянии. Это все наши “положительные” тогдашние публицисты и критики, охотясь тогда за Костанжоглами да за дядюшками Петрами Ивановичами и сдуру приняв их за наш идеал, навыдумали на наших романтиков, сочтя их за таких же надзвездных, как в Германии или во Франции. Напротив, свойства нашего романтика совершенно и прямо противоположны надзвездно-европейскому, и ни одна европейская мерочка сюда не подходит. Широкий человек наш романтик и первейший плут из всех наших плутов, уверяю вас в том... даже по опыту. Разумеется, все это, если романтик умен. То есть что ж это я! романтик и всегда умен, я хотел только заметить, что хоть и бывали у нас дураки-романтики, но это не в счет и единственно потому, что они еще в цвете сил окончательно в немцев перерождались. Оттого-то у нас так и много “широких натур”, которые даже при самом последнем паденьи не теряют своего идеала; и хоть и пальцем не пошевелят для идеала-то, хоть разбойники и воры отъявленные, а все-таки до слез свой первоначальный идеал уважают и необыкновенно в душе честны. Да-с только между нами самый отъявленный подлец может быть совершенно и даже возвышенно честен в душе, в то же время нисколько не переставая быть подлецом. Повторяю, ведь сплошь да рядом из наших романтиков выходят иногда такие деловые “шельмы” (слово “шельмы” я употребляю любя), такое чутье действительности и знание положительное вдруг оказывают, что изумленное начальство и публика только языком на них в остолбенении пощелкивают”[40].

Итак, Достоевский надолго опередил теоретиков литературы, показав невозможность появления в современной ему России романтизма. показав несовместимость романтизма с русскими общекультурными тенденциями первой половины XIX столетия.

Но то, что во второй половине XIX века казалось ложным и неисполнимым, то к началу XX века стало вполне возможным и реальным. В пародийно-гротескных формулах Достоевского это можно определить так: русский человек перестал быть плутом и стал дураком, безраздельно доверившись западным теориям, приняв их в кровь и плоть свою.

Вернемся теперь к Пушкину. Кем же тогда был он, если он не был романтиком? А по отношению к слову он ни в коей мере не был романтиком. Кем же был он по отношению к слову? Как можно определить его основную семантическую парадигму?

Я полагаю, что пушкинская аллегорическая эстетика конкретно может быть описана как поздний сентиментализм, взращенный на классической основе.

Принципиальное новаторство пушкинской эстетики заключается, на мой взгляд, вот в чем.

Сентиментализм возник в русле отказа от классицистической эстетики, возник как попытка пересмотра основных установок классицизма. А Пушкин, не отказываясь от классицизма, от его гражданской линии и рациональной выверенности, прошел школу карамзинизма. И это было, действительно, логичней и перспективней, чем разрушить классицизм и строить на его развалинах. В результате и сформировался уникальный синтетизм пушкинской эстетики, по сути не имеющей ничего общего с романтизмом.