XI

К оглавлению
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 

 

Символ - ключевое понятие романтической эстетики: “Без всякого преувеличения можно сказать, что если бы мы захотели сконцентрировать в одном слове эстетику романтизма, то этим словом был бы символ”[[44].

Символ в романтической эстетике в отличие от аллегории, главным признаком которой является условность, есть реальность, но только неустойчивая, как бы плещущая и в принципе до конца не познаваемая.

Для Пушкина такой подход к слову был не только чужд, но и прямо враждебен. См. следующие краткие наблюдения Б.В.Томашевского, в целом отнюдь не отрицавшего пушкинский романтизм, а только сглаживавшего его. По своей трезвости эти наблюдения совершенно исключительны для тех, кто когда-либо писал о Пушкине и романтизме: “Механически переносились общие определения романтизма, и на Западе страдавшие зыбкостью, на чисто русские литературные отношения”[45]; “Наиболее шумно утверждался романтизм во французской литературе, самой близкой русскому читателю. Ко французскому романтизму Пушкин относился особенно сурово”[46]; “Пушкин вовсе не был обольщен западным романтизмом. В еще большей степени он чувствовал себя свободным от романтических форм русской литературы”[47].

Слово у Пушкина эмблематично и аллегорично; причем, довольно часто аллегоризм это сложный, насыщенный целым спектром значений, но все-таки тут имеет место именно аллегоризм. Установка Пушкина на ясность просто исключает романтический символизм, с его установкой на загадочность и непознаваемость.

Да, Пушкин взял у западно-европейских романтиков бешеные страсти (а, собственно, почему взял? бешенство страстей ему ни у кого заимствовать не надо было), разрыв с миром и другие мотивы, но ведь это уровень сюжетно-фабульный, более или менее внешний. А вот на уровне слова, на уровне микроэлемента поэтического текста эстетика Пушкина прямо противоположна романтической эстетике.

Более того, сама поэтическая эстетика пушкинской эпохи, при всем тогдашнем желании следовать пришедшей с Запада моде на романтизм (ее писатель обсмеял в образе Ленского; между прочим, убивая Ленского, он как бы выносит приговор русскому романтизму), по сути своей в целом была анти-романтична.

Были, конечно, изгои - Тютчев и Баратынский (и то поздний Баратынский, Баратынский периода “Сумерек”), например. Но они ведь совершенно не определяли фон эпохи, сознательно стараясь держаться в тени. Причем, это характерно для всей позиции Тютчева, а Баратынский с какого-то момента (примерно с 1831 года) сознательно “уходит” с литературного небосклона эпохи, перестает рассчитывать на читательское понимание и создает по-настоящему романтический сборник “Сумерки”[48].

Показательно, что в сборнике “Сумерки” Баратынский целенаправленно культивирует неясность, загадочность слова - то был вызов новоявленного романтика (прежде поэт являлся, может быть, еще большим сторонником ясности, чем Пушкин) анти-романтической по своей внутренней сути эпохе.

Тютчев как поэт был устойчивым маргиналом на протяжении целых десятилетий, а Баратынский стал им в последний свой творческий период. Причина же их маргинальности, я убежден, заключалась прежде всего как раз в романтизме. Иначе говоря, присущий им реальный, а не ходульный романтизм не давал им возможности быть на гребне эпохи. Вполне осознавая свои глубокие романтические привязанности и чисто внешний романтизм эпохи, Тютчев и поздний Баратынский и сами не хотели быть на виду. Фон эпохи задавали Грушницкие.

Эпоха шумно и лживо определяла себя как романтическую. В целом русская поэтическая культура до романтизма тогда еще явно не дотягивала. И в результате настоящим романтикам (таким, как Тютчев и поздний Баратынский) надо было держаться в тени. В целом же эпоху 20-30-х годов XIX-го столетия я взял бы на себя смелость определить как эпоху лже-романтизма.

Что же касается непосредственно пушкинских текстов, то лже-романтизма в них нет, а вот анти-романтизма - сколько угодно. И не только в “Евгении Онегине” и “Пиковой даме” (см. приводившееся во введении наблюдение Б.М.Эйхенбаума), построенных на пародировании литературных моделей, прежде всего именно романтических.